Жанр: Драма
Синдикат
... большим серебряным
крестом, с распростертыми вширь руками, словно хотел обнять всех - и остолбеневшего
Посла, и переводчика, и публику в зале. Это была столь неожиданная, столь яркая картинка, что
все ахнули и умолкли, и в наступившей тишине священник произнес:
- Братья и сестры!!! Да, я не оговорился: братья и сестры!!!.. ибо все мы на земле этой
родные люди...
Сквозь щелку в занавеси я видела лицо Клавдия и представляла - что он скажет мне
потом, но, слава Богу, не завтра - наутро я уезжала в командировку в Самару и Саратов, на
целых три дня... а сегодня не собиралась уже возвращаться в зал ни за какие коврижки.
Во втором и третьих рядах сидели наши синдики - их обязали явиться на столь важное
для всей делегации мероприятие. Трое из них получали явное удовольствие: Изя, который умел
извлекать удовольствие из всех проявлений жизни, доктор Панчер, смакующий сладострастно
любой скандал, и баба Нюта, ненавидевшая меня всей душой.
А отец Сергей продолжал говорить горячо и убедительно о жертвах, которые даже не
вопиют с земли, потому как, став дымом, улетев в небеса, пребывают в раю, у престола
Всевышнего... Он говорил и говорил в застывший зал, простирая руки, борясь с рыданием, не
обращая внимания на звуки борьбы за спиной...
Это была страстная и рискованная речь о вине своих и чужих, о вине времени и отцов, об
ответе сыновей, о трудном сближении вер, о вечном их противостоянии.
- За все за это... - говорил он, - за то, что пришлось пережить вашему
многострадальному народу, - простите, братья и сестры!
И, закончив, низко, размашисто поклонился, так что седые его волосы чуть не коснулись
дощатого пола сцены.
Старые евреи в первом ряду ревели белугами...
Я выскользнула в коридор мимо дерущихся, пыхтящих и матерящихся Клары, Саввы и
Мити, и наткнулась на Козлова-Рамиреса. Он ходил взад-вперед по коридору и нервно курил...
- Что, коллега... - спросил он сочувственно, и в голосе его не было ни капли
насмешки. - Похоже, мы с вами оба влипли сегодня в историю... Черт бы их всех побрал!..
Мой меня прибьет, - добавил он в отчаянии.
- А мой... - гордо сказала я, - мой... - вспомнила лицо Клавдия, круглое,
ошарашенное, с ямочкой на подбородке... и упавшим голосом закончила: - Мой меня -
тоже...
...Выскользнув через служебный вход, я отыскала где-то на задах концертного зала
"жигуль" со спящим Славой и плюхнулась на сиденье, тяжело дыша. Он мгновенно открыл
глаз, покосился на меня:
- Ильинишна, да за вами, никак, погоня?
Я молча махнула рукой. Мы поехали...
- Тут, главное, что: - сказал Слава, выбираясь по переулкам Замоскворечья. - Главное,
решить - от чего бежишь... И стоит ли... Иногда лучше остановиться и посмотреть опасности
в ее бельменные зенки... У меня в молодости был коричневый пояс по карате...
- Это - новая для меня страница вашей незаурядной биографии, Слава, - все еще
тяжело дыша, проговорила я, застегивая ремень безопасности.
- Э-э, погодите, моя незаурядная биография куда как увлекательней иных детективов. В
ней много страниц... Олимпиаду помните, в тот год, что Высоцкий умер?.. Так вот, наша
спортивная школа карате показала блестящие результаты. Ну, мы, молокососы, загордились,
заерепенились... Носы-то задрали, загуляли вовсю... Помню, подцепили где-то с приятелем
Андрюхой двух тертых девок, закупили четыре бутылки вермута, каких-то шпрот или морской
капусты, привели к Андрюхе домой, а те увидели скромный наш харч и распрощались. Ну, мы
огорчились, но не показывая друг другу вида, матеря девок на чем свет, выпили весь вермут и
заколбасили... Я вспомнил, что дома у меня в морозилке - пачка пельменей, - правда на
другом конце Москвы, - но бешеной и пьяной собаке, как известно, километраж - до
фиолетовой звезды, и мы отправились на разных перекладных трамваях-троллейбусах, по пути
ввязываясь в драки и потихоньку подгребая ближе к дому... В одном, помню, гастрономе
расколотили чьи-то бутылки из под кефира и продолжили наш круиз. Короче, тормознул нас
милиционер. Что-то такое он сказал Андрюхе, что тому не понравилось. Ну и завязалась
драка... Короче, вы представляете, во что вылились двум соплякам легкие телесные
повреждения у стража порядка? Два года дали, и то по блату, - Андрюхина мать где-то в
центральной коллегии адвокатов знакомства имела...
- А тюрьма?
- А что - тюрьма? Там люди тоже живут... Я, например, продолжал тренироваться и
других тренировать...
...Дома я заявила, что трубку буду брать, только если звонит Ревердатто, и весь вечер
сидела у компьютера, наковыривая какие-то старые записи, отправляя письма, время от
времени нетерпеливо щелкая мышкой на синий конвертик в окошке. Наконец, часу в
двенадцатом, в строчку вспрыгнуло его имя жирным курсивом: "azarya". Я защелкала, как
безумная, открывая письмо:
"Подобны беременной женщине, что при наступлении родов корчится, вопит от
мук своих, были мы пред Тобою, Господи! Мы были беременны, мучились, мы как бы
рожали ветер..."
- ...ну, ладно, читали все эти библейские выспренние вопли. Это меня уже не колышит,
парень. Тут чего покрепче надо...
И он выдал покрепче! Я отшатнулась. Страницы на две шел текст из пивной, причем
пивной задымленной и грязной, пропахшей вонью рыгающих алкоголиков... Я, далеко не
кисейная барышня в изъявлении своих чувств, не решаюсь здесь приводить его, ни одной
фразы. Но помимо непроизносимых ругательств было в этом тексте столько презрения и
бессильной ненависти, столько боли и злости на соплеменников, что я, пожалуй, и эти
несколько фраз оставлю непредъявленными. И только в конце, когда у него, вроде, иссяк запал
и осталась лишь безумная усталость, которую я ощутила чуть ли не физически, он выдохнул из
Захарьи: "Но сказал Господь: "Козлов накажу!", и вновь из Исайи: "...Станет вам крепость
фараона позором, и убежище в тени Египта - посрамлением"...
...И всю ночь передо мною в страшном сне под тамбурин Моран Коэн танцевали на сцене
песни борцов гетто Главный раввин России Манфред Колотушкин, держа за талию Главного
раввина России Залмана Козлоброда; следом в затылочек пристраивался Главный раввин
России Мотя Гармидер. За ними, крутя задом и поддавая пахом вперед, семенил глава УЕБа
Биньямин Оболенски, Клава отчебучивал очень смешные па своими больными ногами...
пытался пристроиться в эту шеренгу Посол, но не попадал в общий ритм... затем цепочка
терялась в тумане и дыме какого-то очередного пожара в моем беспокойном сне... какой-то
занавес опять горел у меня за спиной, и во сне я думала: да это же комикс... настоящий
комикс... это просто комикс...
В шесть утра за мной заехал Слава и отвез на вокзал, к самарскому поезду...
Из "Базы данных обращений в Синдикат".
Департамент Фенечек-Тусовок.
Обращение №3.895:
Обстоятельный мужской голос:
- Я вот что хотел сказать... штоб вы все поздыхали, жиды окаянные!
глава двадцать вторая. По грибы
Microsoft Word, рабочий стол,
папка rossia, файл sindikat
"...Клава оставил мне сообщение на мобильном своим тяжелым хрипатым
голосом усталого командира:
- Хорошо... Ты делать вид, что тебя нет на природа... Хорошо... Ты увильнуть
хвостом, а из мой задница пусть Иерусалим выдирал все перья. Так я скажу тебе, кто
ты: ты труса, вот ты кто!
И он прав...
Хотя вчера, поздно вечером, звонила Маша и рассказывала, что после страстной
проповеди отца Сергея вечер постепенно наладился... Выступали узники лагерей со
своими воспоминаниями, замечательно пели кадиш "Московские псалмопевцы", и в
конце концов, даже Моран Коэн дали выступить по-человечески, и девочка публике
очень понравилась: выступала босая, заливисто горланила нечто восточное, почему-то
объявив это "Песнями борцов гетто". Не знаю уж, говорит Маша, - что за гетто она
имела в виду... На закуску, само собой, - "Скажи мне душевное слово..." Фиры
Ватник, хотя в душевных словах недостатка не было. Раввины, правда, ушли сразу же,
страшно обидевшись, потому что Колотушкина Клара объявила "нашим дорогим
ребэ", а про Козлоброда сказала, что он - по версии, но не уточнила - чьей, таким
образом, не назвав Главным России ни одного...
Получается, - и она хихикнула, - что Главный у нас только Мотя Гармидер, но
он и не претендовал, а весь вечер зажимал в углу какую-то свою прихожанку...
Единственно, что, - у Фиры стряслась небольшая неприятность с ее пенсами: у
одной из ее бабок во время плача по жертвам выпала на пол вставная челюсть. А у
второй, которая хотела поднять ее палкой, но чересчур наклонилась, тоже выпала
челюсть. И весь оставшийся вечер они никак не могли опознать свои челюсти. Им
вокруг советовали примерить. Одна говорит: а если это не моя, что - я буду в рот ее
брать? Я брезгаю!
Причем все это происходило в VIP-ряду, который с такой щедростью мы им
выделили...
Я слушала и верила каждому слову: никакого преувеличения или искажения
фактов Маша бы не допустила: у нее нет чувства юмора...
...А сейчас среднерусский рассвет, и - благословение прогрессу! - я сижу за
письменным столом в прекрасной гостинице купеческого, особняково-виньеточного
Саратова, ссыпаю цепочки букв в свой плоский чемоданчик-накопитель рваных
мыслей и чувств, и с удовольствием вспоминаю весь вчерашний день. Самарская
община принимала меня торжественно и трогательно. Для того чтобы меня увеселять
и занимать, выделили двух славных, каких-то размягчено-добродушных на вид
юношей с автомобилем... Юноши оказались весьма жесткими бизнесменами,
владельцами черт-те каких угодий на Волге... Вывезли меня на простор речной
волны, куда-то на пойму, - если я правильно понимаю это слово, - показали Волгу
с высоты гигантского обрыва. Река изгибалась толстой зеленой змеей, в одном месте
раздувшись, как удав, проглотивший кролика.
После пейзажных потрясений они повезли меня обедать куда-то в сверхэлитный
ресторан "Панама-мама", где последним пунктом изысканного меню значится:
"Непроизвольный отказ от пищи - 100 рублей".
Все прекрасно, только из Самары в Саратов они заказали мне билет в простом
купейном.
А по строжайшей инструкции департамента Бдительности синдики в поездах
обязаны передвигаться в вагонах СВ. Например, такой завзятый, по выражению Гоши
Рогова, "мотало-болтало", как Овадья - муж бабы Нюты - передвигается только в
СВ. Правда, Яша, например, признался мне однажды, что покупает место в обычном
купейном вагоне, еще с тремя пассажирами.
- Зачем? - спросила я, ценящая покой и одиночество превыше всего на свете.
- А интересно! - ухмыляясь, признался, он тоном пятиклассника, выкравшегоу
отца из письменного стола сигару и выкурившего ее в подъезде с тремя такими же
бездельниками.
Кстати, Овадья: мы столкнулись с ним в поезде. Он из своего элитарного СВ
проходил моим плебейским купейным в вагон-ресторан. Увидев меня, страшно
обрадовался. Мы поболтали минут десять, стоя у окна в коридоре.
- Такая огромная страна... - проговорил он, и в голосе его слышались нотки
мечтательного восхищения.
- А я думала, тебе надоело разъезжать... - осторожно заметила я.
- Нет! Нет! - он, казалось, не мог оторвать зачарованного взгляда от унылой
равнины за окном, с редкими нищими деревнями и серыми будками дачных
участков... - Иногда мне кажется, что я везде уже был... Но наступает день и
появляется какой-нибудь новый город, который мне страшно хочется увидеть... Мне
жалко не увидеть его, понимаешь?
- Понимаю... - я улыбнулась...
- А вот, если ездить так из края в край без остановки, - спросил он, - как ты
думаешь, - за сколько лет я объеду всю Россию?
- Трудно сказать...
Мы попрощались, и он направился в вагон-ресторан...
Я обернулась. В двух шагах от меня стоял мрачный мужчина в ушанке - в
вагоне, несмотря на весеннюю пору, было холодно.
- Извините. Можно задать вам вопрос? - спросил он требовательно-вежливым
тоном...
- Пожалуйста...
- Скажите, когда будет мир между нашими народами?
Так... подумала я... Какого хрена я согласилась ехать этим чертовым купейным...
- Ну, почему вы такие агрессивные?! - напирая голосом, продолжал он, изо
всех сил стараясь тормозить на последней приличной интонации.
- Кто - мы?
- Ну, вы - мусульмане!
Я вздохнула. Выдохнула.
- Мы не мусульмане, - проговорила я мягко.
- А кто? - нахмурился он.
- Мы - евреи.
Он с размаху хлопнул себя пятерней по лбу, так что ушанка съехала на затылок и
простонал:
- О, бля-а-а-а!..
...Я вошла в купе, обнаружила, что дверь не запирается, села, завернулась
поплотнее в плащ и приготовилась коротать эдак ночку. В соседнем купе гораздо
веселее меня коротали ночь четверо пьяных летчиков. Во всяком случае,
профессиональный уровень беседы не оставлял сомнений в том, что они именно
летчики: "...я ему: у меня шасси неисправно... разрешите зайти на посадку, бля! А он
мне - погуляешь, бля! Я ему - у меня 60 пассажиров в салоне, у меня руль сейчас
на хер полетит совсем! А он мне - погуляешь, бля..."
Я сидела, завернувшись в плащ, как герои средневековых испанских новелл, и с
обреченным ужасом думала, что вот они-то меня завтра и повезут - из Саратова в
Москву я летела "Аэрофлотом".
Страх же мой перед отрывом от земли, а Земля по гороскопу - моя стихия,
может сравниться только с моим же страхом перед огнем. Однако же мы, синдики,
застрахованы все на огромную сумму. Чуть ли не на миллион шекелей. Так что в
полетах, на всех этих старых этажерках, на чертовой высоте, оторванная от земли, как
Антей, я только вцепляюсь в подлокотники мертвой хваткой и бормочу себе:
"большая страховка... большая страховка..."
Перед самым Саратовым долго, с час, стояли в поле... Редкий дождь длинными
нитями опутывал в окне какой-то хутор на пригорке, превращая его в кокон.
Я выволокла сумку в тамбур (всегда я тащила в наши филиалы
гостинцы-фенечки: книги, брошюры, календари, издаваемые нашим департаментом),
там уже стояла и курила проводница, ждала, когда дадут путь. И мы разговорились.
Она живет под Саратовом, у нее - дом, хозяйство. Жизнью своей, думаю, довольна,
хотя все критикует: российская привычка. Рассказывает, что в селе у них устроили
церковь в бывшем Сельсовете. Иконы внесли, освятили, - все, как полагается, а все
же дух этот советский въелся в стены, пропитал их... Ни свечи не помогают, ни
лампады... "Проходили вчера с матерью мимо, я говорю: "смотри, мам, у нас из
одной крайности в другую: то из церкви конюшни устраивают, то из конюшен -
церкви..."
...В Саратове, который сразу понравился мне куда больше длинной, вытянутой
вдоль реки Самары, я выступала в университете, как оказалось - огромном и
замечательном, в зал набилось человек пятьсот, лица все чудные, молодые - услада
писательского сердца... А после выступления в одной из аудиторий устроили нечто
вроде импровизированного банкета для "своих", которых собралось человек двадцать
- говорунов и застольников. Но главным, и самым талантливым говоруном оказался
председатель и спонсор местной общины, профессор, доктор наук, искусный
матершинник и вообще - веселый пират Володя К. Я всегда радуюсь, когда на
подобных, организованных после моих выступлений, застольях оказывается такой вот
тамада-сам-себе-затейник, которому охота и меня посмотреть, и себя показать... В
таких случаях я просто отдыхаю, улыбаюсь и тяну с тарелки кружки копченого
сыра...
Кстати, профессор-пират Володя прекрасно осведомлен о жизни великой
московской общины, часто бывает в Москве. Рассказывает после девятой рюмки,
глаза блестят, и видно, что и я ему нравлюсь, и он сам себе нравится:
"А синагога там, на Поклонной горе... бывали, конечно, да? Надпись там
золотыми буквами - "Без прошлого нет будущего..." - ну и так далее, да? Мое
сочинение! Я случайно прочитал, что они конкурс объявили на лучшую надпись, ну, и
по пьянке как-то факсанул один из своих афоризмов... да и забыл. А тут вхожу и
читаю, и узнаю свой текст... Да? Ну, я и раньше, приходилось, печатался... там,
научные труды, статьи... но - зо-ло-том?!! Подхожу к раввину, говорю - а вот это,
мол, нельзя ли узнать - кто автор вот этого? Он: - зна-а-ете, зачем вам это
пона-а-добилось...
- Ну, как-то интересно, - говорю, - в смысле гонорара...
- Вас это не должно интересова-а-ть... Этот человек находится здесь, и то, что
он - автор, знают двое - он и Бог.
А я как раз приехал не один, а с Эдиком, бандитом, хорошим парнем, - он много
трудится, занимается благотворительностью... Говорю ему - что, Эдик, третьим
будешь? - А это, - говорит, - Володечка, - смотря по тому, какая компания...
- А компания, - говорю, - я и Бог, - тебя что, не устраивает?"...
Ну, и так далее... За столом он царит, окружен совсем еще молодым бабьем,
рядышком сидят две бывшие его жены, третья бегает, подает на стол...
...А вчера, вернувшись в Москву, обнаружила в детском садике некоторую
неудобную перестройку на первом этаже, которую успели произвести за те несколько
дней, что меня не было: туалет слева тоже превращен в кабинет для нового
сотрудника, присланного из Синдиката. Мельком видела его вчера: незаметный,
щуплый человечек без единой приметы. Ни за что не узнаю, если встречу где-нибудь.
Это наводит на мысль. Кстати, он освобожден от наших бесконечных перекличек. Не
откликается, говорит Яша, и уверяет, что это весьма серьезный господин как раз по
теме десяти потерянных колен. Все это очень мило, конечно, но очередь в
единственный туалет наверху выстраивается с утра, и до вечера никогда не редеет.
Вот уж в этом строю все мы равны. Даже Маша, преданная мне до икоты, свою
очередь не уступает никогда...
На вчерашней перекличке опять затеялся разговор о катастрофическом снижении
темпов Восхождения и грядущем приезде еще одного начальника-наблюдателя. Яша
спросил:
- А до витру куда?..
Воображаю новый его комикс на эту тему...
Зато мне страшно повезло: я проездила великое, - как называет это Яша, -
"ледовое побоище". Праздник Страны, продукт творческой энергии Ной
Рувимыча, - трепещущий надо льдом бело-голубой стяг, душевное слово Фиры
Ватник, "Еврейскую раздумчивую" в исполнении ее ансамбля "Русские затеи", и
торжественное выступление Посла, о котором никто в моем Департаменте не может
вспомнить без содрогания. Проездила и ежегодный послепраздничный банкет, и
хохотала, как безумная, когда мой муж в лицах рассказывал: зайдя после банкета в
туалет, он увидел покачивающегося над писсуаром Петюню.
- Борис... - проговорил тот проникновенно. - Если уж мы с вами встретились
в таком интимном месте... не захватите ли цветы для Дины?
...Единственные, кто очень всем понравился, - "площадной театр", израильские
клоуны, весь вечер работавшие в фойе, трое веселых бродяг под командованием
одного из них, "капитана Дуду", - так называли его остальные двое: парень с рыжей
овечьей гривой и девушка, наоборот, - бритая наголо, с двумя прядками,
оставленными надо лбом и закрученными рожками...
Клоуны задержались в России еще на неделю, съездили в Питер, оттуда - в
Самару и Саратов, а по возвращении в Москву мне их всучили на целый день, чтобы я
сводила их на Красную площадь.
Долго буду помнить эту прогулку. На Красной площади, перемигнувшись, они
раскатились вдруг от меня в разные стороны, и в разных этих трех сторонах вдруг
принялись - мгновенно преобразившись, - работать на публику: капитан Дуду
нацепил на нос красный теннисный шарик, напялил какой-то серебряный кургузый
сюртучок с фалдами, достал складную выдвижную тросточку с крючком на конце,
которой стал стаскивать кепки и шляпы с российского народонаселения, и
жонглировать ими... Девушка-чертик играла сразу на дудке, на губной гармошке,
звенела какими-то колокольцами и крутила такие сальто, что публика только ахала.
Лохматый как замер, так и стоял, не поводя даже белками глаз. Но вдруг менял позу,
издавая горлом, животом, черт знает - чем, такие жуткие звуки джунглей, что народ
от него прядал в стороны, как от дракона.
(Вечная моя любовь к фиглярам, клоунам, пересмешникам... Прошло столько лет
с тех пор, как в школе я - едва учитель на минуту покидал класс, - развлекала
соучеников своим кривляньем и, как говорила бабушка, "штучками"... Я давно уже
довольно мрачный, погруженный в себя человек, стремящийся к покою и
одиночеству... Откуда же этот порыв любви, эта теплая волна в груди, этот спазм в
горле всякий раз, когда я вижу клоуна перед толпой?)
Вокруг уже толпилось столько публики, что я подпрыгивала, стараясь поверх
голов как-то отследить ситуацию и боясь только, что с моими клоунами начнут
разговаривать, а те в ответ станут отвечать что-то на иврите... Но они только звенели,
играли на колокольцах, гармошках, дудках, крутили сальто, жонглировали, рычали и
блеяли... я, расталкивая локтями толпу, лезла вперед, в огромный круг, в котором они
работали, представляя, как накостыляет мне Шая за этот импровизированный
концерт... Стояла и тряслась от страха, совершенно счастливая..."
Поздно вечером позвонил Яша, сказал:
- Слушай, тут нам "Твердынюшка" подсудобила общину в Серпухове. Человек
двадцать. Поедем в среду? На тебя они соберутся, ты ж популярная.
- Поедем, - сказала я, вздохнув. Меня опять использовали как живца, но не хотелось
огорчать Яшу отказом. Да и вырваться лишний раз из стен Синдиката было не вредно.
...Словом, Павлик надыбал для нас в Серпухове штук тридцать евреев. Два-три отборных,
остальные - не обессудьте.
Паша был святым, чистым человеком. В четырнадцать лет сел в тюрьму за грабеж и
наркотики, и просидел 11 лет с перерывами. Наркотики же употреблял семнадцать лет.
Кололся, воровал, грабил, находился в розыске, кололся, покрылся язвами, болел туберкулезом,
желтухой, сифилисом, воровал, грабил, кололся... словом, пропадал окончательно... И вдруг
повстречал одного приятеля, который, как говорит Паша, в то время "уверовал" и с
наркотиками завязал. И этот вот приятель, вместе со всей своей общиной, стали молиться за
Пашино исцеление, пробуждение и осознание.
"И отмолили. И наш Бог Израилев мне помог", - говорит Паша просто, тоном, каким
рассказывают о сантехнике, которого вызвали починить протекающий бачок, и он пришел и
починил.
После чего Паша отработал несколько лет в наркодиспансере, ухаживая за наркоманами;
некоторых спас, большинство похоронил...
Стали и дальше происходить с ним чудеса. Стали закрывать на него "дела". Потом
встретил девушку, которая рискнула связать с ним судьбу... Родились один за другим
сыновья...
"Жена у меня прекраснейшая, - говорит он со слезою в голосе. - И вот шесть лет уже я
живу такой моей новой жизнью".
...По пути прежде всего заехали мы за Пашиным начальством - датчанкой Барброй и
мужем ее, бельгийцем Чарльзом. Время от времени они сопровождали нас в поездках, -
видимо, стараясь убедиться в размахе нашей деятельности. Кроткие и улыбчивые, они
взобрались в минибус и, подпрыгивая на ухабах, ойкая и тихо переговариваясь друг с другом на
каком-то своем языке, доехали с нами до Серпухова.
Встреча была организована в "Областном обществе охотников" - старом одноэтажном
доме в глубине кривого переулка. В прихожей нас встречала кабанья голова на стене, и
напротив нее - голова огромного лося. Косяки и притолоки входных дверей были обиты
связками бамбука. По стенам, крашенным старой масляной краской, висело бесчисленное
множество оленьих рогов и между ними - стенгазета "Стрелок". В маленьком зале перед
высокой, как коробочка, задернутой красным плюшевым занавесом, сценой, для нас поставили
стол и два удобных крепких табурета. Мы сели.
Барбра и Чарльз сидели на венских стульях в первом ряду, слушали непонятную речь,
светло улыбались и кивали, и пока мы с Яшей выступали, они несколько раз фотографировали
нас - им ведь тоже приходилось отчитываться перед своим начальством о проделанной
работе.
Собравшиеся чинно выслушали Благую весть о Синдикате, Яша долго распинался о
льготах, выгодах и замечательном будущем тех, кто решится на Восхождение... Народ
безмолвствовал. Наконец, в третьем ряду подняли руку и с места спросили:
- А в Германию вы не посылаете, случаем?
На этом мы вечер завершили... Улыбающихся и очень счастливых своих начальников
Павлик повез в Москву. Нам же с Яшей возвращаться в ночь-полночь не имело никакого
смысла. Накануне он заказал два одноместных номера в здешней гостинице, и наутро
собирался показать мне какие-то, по его словам, потрясающие монастыри...
Последнее, что успела заметить я в этом чудном заведении, был "Устав охотника" в
рамочке на стене, в котором я запомнила только первый пункт: "Уважай старших по званию и
возрасту охотников"... Монументальный кирпичный, с не запирающейся дверью, туалет во
дворе, зиял шестью черными, густо посыпанными хлоркой, пугающе большими отверстиями в
полу. Как будто это помещение предназначалось не для охотников, а для крупной рогатой дичи.
Это был заповедник нетронутой советской власти - весь город Серпухов. И было это, -
продолжу я былинным запевом, - в ста километрах от Москвы.
...Наутро мы взяли такси и поехали смотреть обещанные Яшей монастыри...
Все они восстанавливались, и частью уже были заселены. На входе в мужской монастырь
мне велели надеть юбку, Яше - поверх шортов, - длинные штаны. Среди вещей, наваленных
в жестяной бак, я разыскала черную юбку и надела ее поверх брюк. Яша нашел и напялил на
себя огромные тренировочные штаны. Мы стали похожи на афганскую семью из Пешавара.
Потом во дворе монастыря мы сидели в тени от огромного тополя, и Яша рассказывал, как
в восемьдесят седьмом году они с Маней гуляли здесь, - повсюду стояла трава по пояс, окна
все были выбиты, краска с куполов облезла, в пустой и страшной колокольне гудел ветер... И
даже бомжи сюда не забредали... Ни души... Тихо и поэтично... Сейчас же здесь кипела жизнь,
шныряли туда-сюда богомольцы, послушники...
Яша пригорюнился и умолк, и я молчала, не мешая ему думать о Мане... В сторонке, у
выхода с территории монастыря нас ждало такси, нанятое за полтора доллара в час.
По дороге в гостиницу я обратила внимание на огромную - несоразмерную для такого
небольшого города - статую Ленина.
Таксист скучливо с
...Закладка в соц.сетях
