Жанр: Драма
Место
...оречью и неприязнью посмотрев на меня -
она, очевидно, открыла дверь по настоянию Щусева. (Голос у нее был явно Машин,
без всякого налета, может, чуть-чуть ниже из-за никотина. И у меня, несмотря на
разочарование, забилось сердце.) - Только тише,- сказала она, когда я шагнул в
прихожую, причем и сама снизила голос до шепота,- у меня болен сын, он не спал
всю ночь, лишь недавно заснул,- при этом она посмотрела и на меня, и на Щусева,
и, кажется, даже на журналиста со злобой.
Все по- прежнему были на том же месте и, мне показалось, в тех позах, в каких я
видел их до того, как домработница меня вытолкнула. Но они явно о чем-то
столковались и пришли к компромиссному решению, ибо Щусев на замечание Риты
Михайловны сказал шепотом:
- Хорошо, и это ваше условие мы принимаем. Значит, сообразил я, были приняты и
другие условия Риты Михайловны. (Ибо конечно же она, а не журналист, была
главной стороной в переговорах.) А также приняты условия и Щусева. (В частности,
впустить меня.)
Мы прошли в кабинет журналиста, кабинет, который меня ошеломил. Все здесь было
вкус и богатство, но богатство изобретательное, до которого иному, дай и
миллион, не достигнуть. Я оглядывался и вбирал все в себя. Так вот что
существовало на свете, пока я в ничтожестве боролся за койко-место. Это мягкая
белая медвежья шкура на полу, старинная тяжелая дворянская мебель, а не
полированный модерн, но в углу новейшего типа торшер... Книги вокруг до потолка...
Бронза... На стене Пушкин, а не Хемингуэй, но две картины в золоченых рамах явно в
стиле сюрреализма (как выяснилось потом - Пикассо), а, конечно, не
социалистического реализма и даже не критического реализма. Вот оно, сочетание.
Вот он, высший ряд... Но одновременно я понял также, что люди, живущие среди всего
этого и всего этого достигшие, не способны всем этим распорядиться в полной
мере, и более того, создается впечатление, измучены всем этим. Так думал я,
усаживаясь осторожно в роскошное кресло (я сидел в таком кресле впервые).
Журналист тоже опустился в кресло, безразлично, скучно и без всякого аппетита.
(Эти люди утратили вкус к жизни и к роскоши, а у меня еще сохранились
нетронутыми целые пласты наслаждений, которые предстоит познать.) Щусев также
ткнулся в кресло безразлично, правда, крайне сосредоточенный наверное на своем
плане борьбы с журналистом. (Вернее, с Ритой Михайловной.) И все-таки его план
это не мой план. Пока мне еще трудно со Щусевым бороться, тем более действия его
пока мне на пользу, разумеется, до известных пределов. Я один. У меня нет
никакой опоры. Какая прекрасная опора эта семья. Пять комнат, запах прочности и
власти, исходящий от старинной бронзы и современных картин. Мысли о Маше,
которые владели мной, когда я увидел похожую на нее мать, даже и на пользу, как
я теперь понимаю, ибо они делают Машу не венцом, а этапом... Но меня ненавидят
здесь все, кроме, пожалуй, Коли... Хотя кто знает, что с ним, после того, как он
оказался запертым... Наверное, ему дали снотворное, иначе бы он среагировал на наш
приход...
Так, несколько растрепанно мысля, погруженный в себя, я пропустил начало
противоборства. Правда, вел противоборство Щусев, я-то здесь был сбоку припеку,
еще не понимая, зачем он меня взял.
- Значит, вы отказываетесь направлять нужные суммы? - говорил Щусев.
Очевидно, этот вопрос он задал во второй или в третий раз, ибо журналист сказал:
- Если вы хотите переломить меня монотонностью вопроса, то вряд ли это удастся.
И признаюсь, я вас переоценил. Вы удивительно ничтожная личность, и мне даже
жалко, что я буду участвовать в общем показательном судебном процессе, если ваш
шантаж увенчается успехом... Разумеется, в качестве свидетеля, но и того
достаточно. Вы шантажируете меня тем, что покажете корешки почтовых переводов
прошлых сумм, следовательно, докажете мое участие в вашем хулиганстве... И этим вы
думаете меня запугать? - журналист хохотнул коротко и небрежно.
Ах, вот до какой остроты дошел разговор, пока я разглядывал мебель и вообще был
сосредоточен на своем. Лицо журналиста выглядело теперь жестко, даже жестоко,
причем, пожалуй, к себе и к своей семье, ибо я знал, что со Щусевым так говорить
не следует. Это человек опасный и смертельно больной. Я видел, что даже и Рите
Михайловне такой поворот в журналисте (ох, как часты, буквально ежеминутны были
в этом человеке повороты), даже и Рите Михайловне, нашей главной противнице,
такой поворот не понравился, и она, по-моему, помимо всего усмотрела еще и вызов
себе и противоборство ее опеке, которая журналисту начала надоедать.
- Сколько вам надо денег? - быстро спросила она Щусева.
- Деньги нужны не мне, а России.
Я понял, что он на грани и колеблется между желанием примириться или сделать в
противоборстве следующий ход. Но тут журналист, которым овладело капризнозлобное
состояние, главным образом на себя и на свою прошлую покорность (это
чувство мне знакомо), торопливо спросил, чтоб не дать Щусеву вернуться к покою и
миру:
- Скажите, вы не родственник архитектора Щусева, строившего мавзолей Ленина?
В принципе вопрос был обычен и неудивителен, но только не в данной ситуации и не
в данном развитии взаимоотношений, когда дело надо было закруглять. К тому же
Щусева уже наверное по этому поводу спрашивали много раз.
- Нет, - начиная даже слегка дрожать, сказал Щусев с ненавистью (его
прорвало). - Я другой... Меня в концлагере на ж... сажали...
Он выразился грубо, невзирая на присутствие женщины, и громко, (Весь разговор до
того происходил по просьбе Риты Михайловны шепотом.)
- Замолчи, - не стесняясь нас, впрочем, поставленная в крайнее положение,
прикрикнула на мужа Рита Михайловна.
- А мне надоело, - тоже выйдя из пределов, выкрикнул журналист, - разумеется, я
совершил много непродуманных поступков в сталинские времена...
- Жертвам, на которых вы доносили...- перебил Щусев, - было безразлично, продуманы
ваши поступки или нет.
- Я не доносил, - сказал журналист также с ненавистью, которая крайне не шла к
его доброму лицу и делала это лицо даже в чем-то пугающим. Есть лица, к которым
ненависть просто не лепится.- Я не доносил...- повторил журналист,- ибо в
сталинские времена мне не на кого было доносить... Я не имел тогда дела с
мерзавцами... И пожалуйста, прекратите здесь употреблять грубые слова... При
женщине...
- А, вы о ж...- сказал Щусев, - я поясню... Сажать на ж... это скорее условный термин...
лагерный... Это значит взять провинившегося заключенного за руки и ноги, сильно
eго растянуть и одновременно по команде отпустить. Он ударяется о землю сразу и
часто не имеет при этом внешних повреждений, но внутренности его приходят в
негодность... Особенно в этом смысле страдают легкие... После трех сажаний
кровотечение неизбежно...
Мне кажется, Щусев говорил сейчас с искренней горечью и злобой, даже потеряв
нить противоборства. Он, безусловно, имел в запасе какие-то ходы против
журналиста, ведь недаром же он взял и меня с собой. В чем-то он и меня
намеревался использовать. Но поведение журналист (оно было для Щусева ново и
неожиданно), но поведение потянуло весь разговор не туда, а его искренность при
воспоминании о пытке помешала ему довести дело до конца и прибрать вновь
журналиста к рукам. Причем лучше всего было бы, если б журналист вел свою
циничную линию, тут-то его и можно было подловить, и тут-то, я отметил это для
себя, и тут-то сказались недостачи Щусева, ею уличная грубость методов. Впрочем,
его действительно трогали за больное, а это всегда мешает тонкости и
противоборству. То, что журналист после слов Щусева утратил свой цинизм, было в
конечном итоге нам во вред, ибо он как-то сник, потерялся после всплеска, и
инициативу явно опять брала Рита Михайловна.
- Сколько? - спросила она. И быстрее уходите, мы ждем врача к сыну...
- Вот как, - посмотрел на нее Щусев, - нам не нужны единовременные пособия на
бедность... Нам не нужны еврейские деньги... Еврейский пластырь на русские раны...
Щусева явно заносило.
- Во-первых, мы не евреи, - вспыхнув, сказала Рита Михайловна,- а даже если бы и
были евреи, какая разница...
Я видел, как она глянула на журналиста, а он на нее... Я видел, как этим людям
неловко друг перед другом за все, что сейчас происходило, о чем они говорят и в
чем они принимают участие.
- А что же вам нужно? - устало сказал журналист.
- Во-первых, вы должны извиниться за нанесенное мне и моему товарищу
оскорбление, - сказал Щусев.
- Хорошо, - сказал журналист, - извините, пожалуйста... Ну, а во-вторых... Вовторых,
поскольку я понимаю, - он полез в ящик стола и вынул хрустящую пачку
денег, закрепленную резинкой и, очевидно, приготовленную для каких-то домашних
нужд,- вот возьмите... Только уходите побыстрее...
Наступила пауза. Я понимал затруднение Щусева, ибо он, выразившись о еврейских
деньгах, ныне не знал, как повернуть и не упустить этой жирной дотации. И я
впервые за все время нашего посещения принял инициативу на себя, встал с кресла,
подошел к столу и взял деньги из протянутой руки журналиста. Своим поступком я
оказал услугу как Щусеву, так и журналисту, который стоял неловко с протянутой
вперед рукой. Более того, в действиях моих не было ничего истеричного, чем
отличался в этот раз Щусев. (Правда, напоминаю, он был после припадка.) Мне
самому понравилось, как я подошел, взял деньги и положил их в карман пиджака.
Сказать по-честному, я хотел понравиться этим людям или, в крайнем случае,
показать им, что я нечто иное, чем Щусев. И действительно, журналист посмотрел
на меня внимательно и сказал:
- Ваша фамилия не Цвибышев?
- Да, - ответил я польщенный.
- О вас мне много говорил Коля, - сказал журналист. - Вы бы зашли как-нибудь...
Тут еще один человек вами интересуется... Рита, это ведь Цвибышев...
Подобное уже было вовсе неожиданно. Я понимал, что в дело сейчас вступит Щусев.
Такой странный поворот в моих отношениях с семьей журналиста его безусловно не
устраивал. И, действительно, Щусев тут же перебил раздраженно:
- Нам пора...
Я соображал, какое избрать продолжение. Решать надо было мгновенно. Однако мне
так ничего и не удалось придумать. И тут вновь ко мне на помощь пришло
провидение, причем с самой неожиданной стороны. Вдруг на пороге кабинета явился
Висовин (очевидно, Маша открыла дверь своим ключом, вот почему неожиданно и без
звонка), явился Висовин, вокруг которого, мне подумалось, и хотел строить свое
противоборство с журналистом Щусев, но разговор неожиданно отклонился в другую
сторону.
Висовин оглядел всех, растерявшихся от его внезапного появления, потом молча
подошел к Щусеву, схватил его за горло и легко, поскольку Щусев был все-таки
ослаблен утренним припадком, легко повалил на пол, на богатую шкуру белого
медведя. Во время этого дикого происшествия я находился до того в
парализованном, застывшем и отрешенном состоянии, что отметил мягкую шкуру
медведя, на которую повалили Щусева, как комический момент. В остальном же все
приняло очень серьезный оборот, ибо Висовин, воспользовавшись нашим
замешательством, так сдавил горло Щусева, что у него посинело лицо и хлынула изо
рта кровь. (Напоминаю, он был болен легкими, отбитыми в концлагере.) Остальное
замелькало, зарябило, и, как всегда во время неожиданного скандала крайнего
толка, как во сне, где все может случиться и нет ничего недозволенного, я увидел
Машу не то что с побледневшим, но совершенно обескровленным лицом, Машу, которая
странно как-то вращалась вокруг своей оси, отталкивая мать, во рту которой
блестели золотые зубы, и журналиста, который в первое мгновение бросился вон из
кабинета, то ли позвать кого-то, то ли просто убежать, и при этом, второпях
споткнувшись, он ударился своей всемирно известной седой головой об угол
золоченой рамы сюрреалистической картины. А Висовин между тем продолжал душить
Щусева, и даже уж не совсем на эмоции, но с проблесками расчета и разума, ибо
уперся коленом Щусеву в грудь, помогая себе. К счастью, в кабинет ворвалась
домработница, натура простая, и она без излишних подсознательных действий
навалилась всем своим тяжелым упитанным телом, тяжелыми грудями своими на спину
Висовину. Гикнув, как делает простой человек перед тем, как употребить решающее
усилие, она разом оторвала Висовина от Щусева, причем как-то боком, так что
левая рука Висовина вовсе освободила горло Щусева, правая же касалась горла
концами пальцев и жадно тянулась к этому горлу. Я видел, что лицо Клавы
покраснело от усилий, и в решающий момент я пришел ей на помощь, захватил и
убрал окончательно эту правую руку Висовина от горла Щусева, лежавшего без
сознания с мокрыми от яркой легочной крови губами. Несколько пятен крови было и
на полу, но пролилось на паркет мимо шкуры белого медведя, лишь чуть-чуть
забрызгав ее с краю.
Пока мы с Клавой проделывали все эти манипуляции, хозяева из кабинета исчезли, и
весьма кстати, так как освободилось пространство, необходимое для маневра.
Висовин, бывший десантник, вдруг применил подсечку, и Клава тяжело рухнула на
пол, меня же Висовин отбросил и снова протянул руки, жадно, в самозабвении
устремился к горлу лежавшего без сознания Щусева, дабы закончить начатое. Но я
успел вцепиться Висовину в рубашку, лопнувшую с треском, и все-таки придержал
его. К тому времени поднялась Клава и вновь бросилась грудями на спину Висовина,
силы которого явно иссякали от усталости и эмоциональной затраты. Он и сам
осознал, что вторично ему приема не повторить, и потому, когда мы волокли его,
сказал прерывающимся голосом:
- Гоша, его надо убить... Прошу тебя... Я на себя возьму... Вы ни при чем... Сколько он
еще напортит живой... Это стукач... Он всех обманывает... Он и тех обманывает...Клава
волокла Висовина к двери, а я повторял все ее движения. Подбежала Рита
Михайловна. (Маша, как выяснилось, была заперта в ванной комнате, и Рита
Михайловна, таким образом, освободилась.) Дверные замки были отперты, и мы
втроем выбросили Висовина на площадку. На площадке было много народу,
привлеченного шумом, по виду все люди зажиточные, соседи из богатых квартир. В
ушах моих повторялся монотонный гулкий звук: уау-уау-уау... Я видел, что Висовин в
разорванной мною рубашке побежал вниз, увернувшись от чьих-то рук, которые
хотели его задержать, впрочем, проделав это довольно вяло. Вот он скрылся за
лестничным поворотом, и все. Я почему-то подумал, что вижу его в последний раз.
(Я ошибся. Он появился опять в моей жизни, но уж гораздо позднее.) Впрочем, на
подобные лирические отступления времени у меня не было. Надо было осознать новую
ситуацию, внезапно сложившуюся, и мое место в ней. Когда я вернулся в кабинет,
Щусев, очень слабый, поникший, с исцарапанной в кровь ногтями Висовина шеей,
сидел на диване, куда, очевидно, помог ему забраться журналист. Сам журналист,
тоже мятый и подавленный, сидел "у себя", то есть за огромным красного дерева
"творческим" столом, и молчал. Вскоре в комнату вошла Рита Михайловна и Маша,
которая наконец выпущена была из ванной.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Случившееся настолько напоминало ночной кошмар, что мы все имели лица более
удивленные, чем испуганные, причем каждый удивлялся другому и, кажется, даже
оглядывал с недоверием, не понимая, все ли это доподлинно произошло в
действительности. Себя я со стороны не видел, но у всех этих людей, мне кажется,
на мгновение взгляд был одинаковый, свойственный оглушенным и ищущий в окружении
каких-либо привычных ориентиров, чтобы сознание, уцепившись за них, вновь ожило.
И ориентир этот явился в лице незаменимой в таких интеллектуально усталых
семьях, примитивной Клавы, которая, войдя в кабинет, начала деловито подбирать
осколки вазы дорогого фарфора.
- Надо бы в милицию, - сказала сердито Клава, прихрамывая, ибо в борьбе Висовин
ушиб ей бедро и ногу,- дрянь хрущевская... Евреи недорезанные... Жаль, что вас
Сталин не дорезал...
- Ну что ты такое говоришь, Клава? - слабым голосом сказала Рита Михайловна.-
Какие они евреи?... Да и при чем тут евреи?...
- А все эти реабилитированные евреи, - сказала Клава.
- Ее надо было давно рассчитать, - вспыхнула Маша, отчего бледные щеки ее
порозовели, и вообще она, кажется, приходила в себя, - эту сталинскую стерву...
Да, сталинская, - независимо сказала Клава, - я сталинская...
Хватит, Клава, строго оборвала Рита Михайловна, и ты помолчи, - обернулась она к
дочери,- ты что натворила?... Я теперь только начинаю понимать, что ты натворила...
Чтоб этого Висовина и духу не было...
Правильно он сделал,- сказала со злобой Маша, и злоба эта вовсе ее укрепила, так
что она даже встала,- я, конечно, не ждала, чтоб он за горло... Но правильно... Это
стукач... Хватит с меня семейных работников КГБ, - и она кивнула на Щусева,
который продолжал сидеть с истерзанной шеей, склонив голову к плечу, то ли
измученный настолько, что не реагировал, то ли (он, кстати, тоже несколько
порозовел), то ли соображая, как действовать далее. (Я тоже был чтим озабочен,
потому и молчал.)
- Маша, - крикнул дочери журналист, - подумай, о чем ты говоришь... В наших
унавоженных протестом недрах зреют такие силы, что выявление их есть благо, а не
позор.
- Вот как ты заговорил, - вспыхнула Маша. - Я тебя защищала, а видно, Коля прав...
Ты, русский интеллигент, смеешь восхвалять донос...
- Я говорю не о доносе, а о предотвращении готовящихся преступлений... Всякое
государство имеет органы безопасности...
- Тише, - прервала Рита Михайловна, - кажется, Коля проснулся...- (Я не знал еще
тогда, то ли ей действительно почудилось, то ли она сказала специально, чтоб
прервать разговор, принявший весьма опасный характер.). - У Коли, - продолжала
она, убедившись, что Коля не проснулся, - у Коли сегодня первый день лечения
сном... Какое счастье, что этот скандал он попросту проспал... И вот что, Клава, -
обернулась Рита Михайловна к домработнице,- никаких разговоров, никакой милиции.
Мы вызовем такси, и они сейчас уедут. Соседям скажи - был скандал... Дети
нахулиганили... Без подробностей, которые, я надеюсь, никому невыгодны,- она
глянула на Щусева, который все еще сидел устало, с запекшейся на губах кровью...
Журналист также обратил, казалось, лишь сейчас внимание на кровь.
- У вас частые кровотечения? - спросил он Щусева.
- У меня отбиты легкие, - ответил тот слабо, - но я еще поживу. - И тут голос
его окреп. - Этот любовник вашей дочери, - он с ненавистью обернулся к Маше, -
ваш любовник меня не переживет... Считайте, что он уже подох в психиатричке...
Пойдем, Гоша, - и употребив усилие, Щусев встал, опершись мне о плечо.
Я понял, что, обратив внимание на кровь (собственно, кровь проступила с самого
начала, как только Висовин начал душить Щусева, но события так завертелись, что
журналист, а вместе с ним и остальные, лишь придя в себя, по-настоящему поняли,
что Щусев больной и страдающий человек), так вот, обратив внимание на это,
журналист, человек в основе своей все-таки мягкий и добрый, смягчил свое
противоборство со Щусевым. Однако, как я понял, Щусеву это было невыгодно, ибо
весь свой расчет он строил на пределе и все его действия носили острый
завершающий порядок. Вот в этом мне с ним было не по пути, ибо я лишь начинал.
Фраза, брошенная Маше и журналисту, насчет того, что Маша любовница Висовина,
была умышленно оскорбительная. Но, опершись после этой фразы мне на плечо, Щусев
как бы и меня приобщал к своей открыто объявленной семье журналиста войне. Нет,
у меня был иной расчет, и я, решившись, освободил свое плечо от руки Щусева. Он
едва не потерял равновесия, ибо был еще крайне слаб, и, не нанеси Щусев такого
страшного, умышленного оскорбления этой семье, я жестом своим, оставившим без
опоры больного человека, конечно бы, проиграл в их глазах, ибо они были
воспитаны на гуманной морали. Тем не менее я пошел на риск, зная, что Щусев
своими оскорблениями помог мне оставить его и начать самостоятельные отношения с
этой семьей.
- Ты не прав, Платон, - сказал я, - и обязан сейчас извиниться...- Я сказал ему,
во-первых, "Платон", а во-вторых, "ты", чтоб показать публично мое равенство.
Сейчас я неожиданно мог взять реванш за неудачу мою во время утреннего разговора
со Щусевым, когда он одержал надо мной верх. - Уверен, - добавил я, - что
отношения Маши с Висовиным были чисты.
Тут я перегнул в хитрости, ибо Маша сразу крикнула нервно, причем отыграв на мне
весь свой гнев (в адрес открытого оскорбления Щусева она промолчала):
- Я не прошу вас своими пошлостями защищать меня! - крикнула Маша.
- Не кричи, - оборвала ее Рита Михайловна.
Это уже окрик в мою пользу. Если б еще Щусев оскорбил меня, а у него были
основания, то это могло мне крайне помочь в моих отношениях с этой семьей. Но
Щусев словно почувствовал мое желание, обернулся осторожно (быстрые и резкие
движения явно причиняли ему боль) и сказал мне, кажется, едва заметно
улыбнувшись:
- Попробуй, попробуй, Гоша, может, что и получится... Все бывает...- и пошел далее,
осторожно и экономно неся себя и делая частые остановки. Дышал он тяжело, хоть и
старался улыбаться.
Ему надо все-таки помочь, невольно вырвалось у журналиста, вызвать такси... И
деньги... Передайте ему деньги, которые он взял у нас для устройства судьбы
России,- в этом месте журналист не удержался и ввел в свою искренность, в
жалость к избитому и больному - сатирический мотив, на который Щусев никак не
реагировал, видно, сосредоточенный на своем.
- Деньги сейчас не надо, сказала Рита Михайловна, - тут Висовин внизу может
ждать его и отнимет.
- Мама, не смей так о Христофоре, - крикнула Маша, - он не ради денег.
- Да и ему мы немало денежных переводов отправили, - сказала Рита Михайловна, -
а за что? В те годы тюрьма была лотереей. И вообще, в период борьбы за свою
независимость Россия никогда не жила законом, ибо закон противоречит силе,
нужной для борьбы.- Рита Михайловна, оказывается, тоже не чужда политических
мыслей, отметил я про себя.- Да, да,- продолжала она, - требовать за свои
страдания денег так же пошло, как инвалиду выставлять культяпки.
- Мама, перестань, - снова крикнула Маша.
Щусев, который между тем медленно, тяжело дыша, продвигался к двери, остановился
на пороге и вдруг сказал, обернувшись:
- Знаете, как в деревнях мужики выпаривают кипятком из пропотевших своих рубах
вшей?... Вот так же вас выпарит Россия... Выпарит, а потом отстирает рубашку от
вашей жидовской вшивой крови...- и он шагнул в открытые перед ним Клавой двери,
все так же тяжело, порывисто дыша. Дверь захлопнулась.
Несмотря на то, что скандал был самого дикого свойства, все мы были ошеломлены,
причем, главным образом, тоном Щусева. От слов этого смертельно больного
человека веяло не нервами и страстью, а застывшим холодом, поднявшимся с самого
основания, с низов, откуда все начинается, но редко достигает поверхности в
первозданном виде, переходя от этапа к этапу и преобразуясь. Это была ненависть,
которую и я, наслушавшись Щусева, ощутил впервые. Это была первородная идеология
какой-то тяжелой, лежащей в основании силы, до конца неясной даже тем, кто к
этой силе принадлежит. И мне показалось, что эта сила давила снизу с пугающей
повелительностью, которую нельзя было не учитывать тем, кто когда-либо
возглавлял Россию... Это была та биологическая слизь, из которой все рождалось и
развивалось и, едва родившись, старалось подальше отделиться от своей вызывающей
брезгливость основы и быть наименее на нее похожей... Но иногда общественные
течения переходного периода, когда все взвинчено и взбаламучено, выносят куски
этой слизи наверх, и тогда все чувствуют ее силу, и ее влияние, и свое от нее
происхождение. Одни со страхом встречают куски этой первородной слизи, а другие,
особенно запутавшиеся в многоклеточном своем организме,- с радостью, как
простой, ясный выход к своему источнику и началу... Исторической судьбе угодно
было, чтоб чаще всего, особенно в славяногерманском котле, первородная слизь
эта, вынесенная в бурные времена наверх, принимала форму искренней антисемитской
страсти. Так и со Щусевым, подведшим ясный для себя итог того путаного, что
здесь произошло. Слабая многоклеточная жизнь так ненавидеть не способна. Так
ненавидит сама цельная ясная смерть, таящаяся в изначальном одноклеточном
зародыше.
Ситуация после яростного ухода избитого, едва не задушенного Щусева складывалась
со многими неизвестными. Во-первых, каковы отношения Маши с Висовиным? Так ли
она его любит и так ли "в огонь и в воду"?... Вслед за ним она не побежала, когда
после того, как его выбросили вон, ее выпустили из ванной, а лишь защищала его
словесно. Впрочем, судя по всему, она в то же время не могла простить ему
крайних безрассудных действий и попытки совершить убийство в доме ее родителей,
вместо того, как они, очевидно, договорились, чтоб просто по-рыцарски выбросить
Щусева из квартиры. Помимо всего прочего, этим поступком он завоевал бы симпатию
родителей, особенно отца. Мать-то все равно была бы против их женитьбы, но уж не
так категорично. Однако, отдавшись порыву ярости при виде Щусева или в
соответствии с планом (напоминаю, Висовин предлагал мне помочь ему в ликвидации
Щусева, но затем перевел это в шутку), итак, Висовин пошел на крайность и все
испортил. Я восстановил для себя направление Машиных мыслей и, должен сказать,
примерно оказался где-то около истины, как выяснилось впоследствии. Далее -
неизвестно было отношение ко мне Риты Михайловны, особенно после намеков
журналиста о неком разговоре с Колей... Коля... Вот направление... Я решил не
заниматься всем комплексом отношений, тем более пауза уж чересчур затягивалась.
Маша, глянув на меня с неприязнью, сразу же вышла. (Машу я как будто пока
"подсчитал" и понял. На время Машу следует только учитывать как фактор
отрицательный, но не более тот.) На меня смотрели журналист и Рита Михайловна,
да и сам я понимал двусмысленность своего положения. Ворвался я сюда насильно,
вместе со Щусевым и в качестве вымогателя. Правда, после того произошел целый
компле
...Поділитися у соцмережах
