Жанр: Драма
Место
...реобразившийся Коля и улыбнулся мне с
таким видом, точно говорил: "Ну что, уже очаровались, влюбились?... Ведь я
предупреждал, а вы не верили..."
Кто бредет по житейской дороге
В безрассветной, глубокой ночи
Без понятья о праве, о Боге,
Как в подземной тюрьме без свечи...
Коля зааплодировал одним из первых и по-детски звонко, ладошка об ладошку,
протянув руки перед собой. Я, подумав, решил также отдать дань, чтоб не
выглядеть предвзято с самого начала, а попытаться выбрать момент и нанести удар
этому Ятлину с неожиданной стороны и в присутствии Коли, а также возможно
большого общества. Правда, уже с самого начала зааплодировал я вяло и
снисходительно, надеясь, что Коля заметит мое неодобрение этим восторгам и в нем
зародятся первые сомнения, если только он мне действительно доверяет. Но Коля не
заметил, так был очарован своим лидером (Ятлин был явно лидер этой группы).
- "Страдалицу"! - крикнул Коля, сложив рупором ладошки, точно так же, как у
памятника Маяковскому он выкрикивал оскорбления, но здесь голосом восторга, без
хриплых, острых ноток.
- "Страдалицу"! - крикнуло еще несколько голосов.
- Ну хорошо, - сказал Ятлин, - я прочитаю отрывок.
- Сейчас он свое, - восторженно шепнул мне Коля, - до сих пор он стихи Некрасова
читал о народной нужде, а сейчас свое.
- "Уж и злоба не берет иной раз на вас, - начал Ятлин,- вяжешь это в поле,
сверху солнышко так и жарит, так и обжигает. Снизу тебе прямо в грудь земляматушка
полымем пышет. Поясницу разогнуть нельзя, ведь с самого утречка, вдвое
перегнувшись, по полю ходишь. В глотке пересохло все, и промочить-то ее нечем, в
кувшине-то водицы уже и звания нету. Да и в пылище вся, потная вся, загорелая,
руки растрескались, ломят, гудуть. И глядишь это: вы идете себе полегонечку,
потихонечку, под зонтиком, с книжечкой... Да полные, да румяные, да одетые-то во
все чистое, белое, ну будто вот репка чистая, хорошая. Как увидишь это, так
сердце все и перевернется. Господи, за что же это я-то тут в аду мучаюсь, а онито
знай себе погуливают. А другая-то из вас да остановится и так ласково скажет:
"А трудно тебе работать?" Ах, идол те возьми. Взяла бы сама да своими белыми
ручками да поработала бы так, как я вот, до самого солнышка... Да когда же это
погибель придет на вас? Хоть бы мор какой на вас, что ли? Взяла бы палку да и
выгнала бы всех на наше место - в поле, хоть денек поработать. Небось жир бы
спал, брюхо подвело бы у них. Нет, придет на вас погибель, уж покажем мы вам,
белотелым, за наши обиды. Довольно вы над нами издевались..."
Снова вокруг зааплодировали и особенно Коля, но Ятлин поднял недовольно руку и
поморщился. Видно, он сам был под впечатлением прочитанного.
- Все это мной не выдумано, - сказал он громко, - вот так испокон веков на нашей
матушке-Руси.
- Это он из начала века сочинил, - шепнул мне Коля, - эзопов язык... В наше время
вообще суть в подтексте... Поглядите,- шепнул он, уже приблизившись совсем
вплотную и дыша мне в ухо,- вот тот, в сером пиджаке... Это явно не наш... Это явно
подосланный... Стукач... За нами следят, - произнес он с гордостью, - там у
Маяковского только вначале, еще до раскола, подсылали... А теперь на них внимание
не обращают...
Все это он шептал мне, поглядывая на парня в сером пиджаке. (Становилось уже
прохладно, и я, кстати, пожалел, что не надел пиджак.) Коля то тянулся к моему
уху, произнося шепотом две-три фразы, то опять поглядывал на, по его мнению,
"подосланного". Вдруг на полуслове он меня покинул и рванулся к пробирающемуся в
толпе Ятлину, который уступил место новому оратору. Мне стало горько, и я решил
замкнуться по отношению к Коле и вообще подумать, стоит ли мне с ним продолжать
взаимоотношения. Но оказалось, что Коля рванулся именно для того, чтоб меня с
Ятлиным познакомить. Он уже был рядом с ним и махал мне издали: подойди, мол. Я
твердо мотнул отрицательно головой, делая вид, что слушаю нового оратора,
который почему-то затеял разговор о буддизме. Но я не понял, то ли он его
восхваляет, то ли подвергает критике.
- Буддизм, - говорил оратор,- принадлежит к нигилистическим религиям, это
религия декаданса, и для нас, людей русских, его значение особого рода...
В этом месте я рассеялся, ибо заметил, что Ятлин, ведомый Колей, пробирается ко
мне. Это мне польстило, и я подумал с радостью, что одержал первую победу, пусть
пока тактического плана. Вблизи Ятлин еще более оправдал мои о нем эмоциональные
впечатления. Нового в нем, прямо говоря, не было ничего, а весь он состоял из
частей и смешения разных людей, которых я уже видел и встречал. Должен попутно
заметить, что разнообразие людей, так же как и разнообразие положений и
ситуаций, вообще весьма ограничено и напоминает цветовой спектр, так что вся
пестрота характеров и ситуаций происходит от смешения одних и тех же качеств и
обстоятельств в разных формах, разных пропорциях и с разными оттенками. Вообщето
в Ятлине было весьма много от Вавы, мужа Цветы, хоть он и был выше ростом и
любимцем женщин (я и здесь угадал), ибо третьей, явно за Ятлиным, пробиралась
очень красивая девушка из тех, кто вполне могут составить компанию даже Арскому.
(Впрочем, как выяснилось позже, Ятлин ставил себя значительно выше, как он
выражался, социалистического спекулянта Арского.)
- Вот это Гоша, - очень почему-то волнуясь, сказал Коля.
- Ятлин, - протянул мне костлявую, небольшую ладошку Колин любимец и при этом
так крепко пожал, что я невольно, не готовый к такому крепкому пожатию,
поморщился, так что даже Ятлин заметил и сказал: - Извините.
Несмотря на то, что не я к ним подошел, а заставил их двинуться ко мне, в этом
эпизоде я дважды проиграл, и в значительной степени благодаря безобразному
поведению Коли, которому я решил при удобном случае сделать выговор. Во-первых,
Коля назвал меня по имени, причем даже и не полным именем, а Ятлин ответил
фамилией, то есть большей официальностью, так что я здесь выглядел перед ним
несерьезно. Ну а во-вторых, раздосадованный, я не подготовился к крепкому ответу
на рукопожатие, невольно поморщившись (физически я не слабее Ятлина), и более
того, дал Ятлину возможность извиниться за причиненную боль с явной издевкой.
- Вы обязательно друг друга полюбите, - очень некстати сказал Коля, и я и Ятлин
это тотчас же заметили.
- Вы на Колю произвели впечатление, - сказал Ятлин, глядя на меня в упор своими
истинно славянскими глазами, при несколько неопределенной, даже негроидной
остальной внешности.
- Вы тоже, - отпарировал я, выдерживая его взгляд и, более того, стараясь
поломать этот взгляд своим.
В это время девушка, в духе довольно свободных нравов, взяла Ятлина об руку, так
что ее аккуратная девичья груденочка уперлась прямо Ятлину в ребра. (Она была
невысокого роста и чрезвычайно аккуратненькая вся, точно точеная, наверное,
гимнастка или вообще спортсменка. Ножки у нее были аккуратные, загорелые и в
богатых туфельках.)
- Мне о вас Коля успел уши прожужжать минуты за две-три, - перешел от
нейтральных фраз к нападению Ятлин и почему-то скосил глаза на девушку.
Она также ответила ему взглядом искоса и, наклонившись, вдруг чмокнула своими
малыми губками Ятлина в прыщеватую шею (да, у него шея была с этакой нездоровой
красноватостью, это я отметил).
- Мне о вас тоже, - довольно монотонно, по-попугайски отпарировал я, ибо был
несколько растерян и взволнован этим поцелуем. В то время свобода нравов еще не
охватила в такой степени провинцию, меж тем как в Москве, особенно после
всемирного молодежного форума против поджигателей войны, за мир и дружбу, эта
свобода нравов достигла серьезных размеров, о чем к нам в провинцию доходили
слухи. Вообще мне такая свобода даже и нравилась, я и сам был бы непрочь, но в
данной ситуации, когда между мной и Ятлиным по инициативе наивного Коли
происходило этакое знакомство-препирательство, ныне эта свобода нравов помогала
и укрепляла чувство собственной значимости именно Ятлина, а не мое... Я понял, что
разговор надо переломить, ибо в этой вязи, в этих подтекстах они с девчонкой,
которая явно пришла помогать Ятлину расправиться со мной, в этой вязи они меня
запутают и утопят.
- Скажите, - спросил я вдруг,- а Орлова вы знаете (ибо в данную секунду в Ятлине
мелькнуло что-то и от Орлова)?
- Слышал, - не показав удивления от перемены темы, сказал Ятлин, - этот
бездарный провинциал, который помимо сочинения подпольной бездарной стряпни
создал еще какую-то группу уличных хулиганов (Ятлин дважды употребил слово
"бездарный", видно, оно было его любимым).
Складывалась нелепая ситуация, и по моей же вине. Я, ненавидевший Орлова, должен
был защищать его если не по сути, то по форме, чтоб противостоять Ятлину, и
продолжить пикировку.
- Почему же бездарную? - сердито сказал я. Конечно, легче всего произносить
монологи, чем заниматься делом.
- Ах, вы тоже из этих? - произнес Ятлин с открытым уже пренебрежением, почти без
дипломатии. - Жаль, жаль (здесь издевка прорвалась), ведь Колю тоже по молодости
лет туда заносит... Наверно, на этом поприще вы с Колей и познакомились.- Тут
девчонка почему-то прыснула.
- Алка, перестань хохотать, - с некоторой обидой оборвал ее наивный Коля, -
друзья мои, происходит явная глупость... Вы два прекрасных человека, вы так нужны
друг другу, так друг друга дополняете... Герман, ты ведь не знаешь ничего о Гоше...
Я в испуге, именно в испуге, наступил Коле на ногу. Мной просто овладел страх от
мысли, что наивный Коля, защищая меня, забудет о всех своих клятвах и моих
предостережениях и выложит мою тайну, мечту управлять Россией, которую я по
ужасающей своей, попросту пошлой глупости (да, сейчас уже ясно, пошлой глупости,
со мной это иногда случается) доверил этому несерьезному юноше. Не знаю, понял
ли Коля мой жест, но он замолк, глядя как-то рассеянно, возможно и опомнившись и
подумав об уговоре и о клятве. Что ни говори, хоть Коля и не проболтался, но
этой своей защитой некстати он мне и так достаточно напортил. Во-первых, он
сказал, что мы дополняем друг друга, тем самым унизив в большей степени меня,
ибо полемику вел Ятлин, а значит, дополнял я. Во-вторых, он влез между нами
после язвительных слов Ятлина, тем самым оставив последнее слово за ним и не дав
мне должным образом отпарировать. Мне, конечно, было бы самое время уйти, но без
удачной фразы это скорей бы походило на бегство. На языке вертелось: "Сукин ты
сын",- но это скорее опозорило бы меня, чем Ятлина, который, конечно, вместе со
своей спортсменкой расхохотался бы. Женский смех в мой адрес, как известно, для
меня острый нож. Да и Коля был бы весьма огорчен, чуть ли не убит моей такой
глупой выходкой, а он и так страшно переживал, это я видел и отметил. Поэтому я
решил никаких слов не произносить, а повернуться и уйти, но не сразу, а после
долгого прямого взгляда, в глаза Ятлина. Так я и сделал.
- Куда же вы? - крикнул Коля мне вслед.
Отойдя на некоторое расстояние молча, я остановился в потоке гуляющих у какой-то
освещенной витрины (как выяснилось, у аптеки). Я остановился, ибо видел, что
Коля, крайне расстроенный, догоняет меня.
- Поверьте, - сказал он, - произошло недоразумение... просто Герман не в духе... Но
вы полюбите друг друга... Вы друг другу нужны... Он и сейчас, когда вы отошли,
сказал мне, что в вас что-то есть...
- Возможно. - сказал я с иронией, обретя которую понял, что душевное спокойствие
восстанавливается, - возможно, во мне действительно что-то есть. - И я дружески,
но, конечно же, одновременно и покровительственно похлопал Колю по плечу.-
Поговорим завтра при встрече...
- А сейчас иди к своим друзьям... Будь здоров...- И я зашагал, сильно выпрямившись,
чувствуя свою спину и твердо, широко ступая. Моя репутация, прежде всего в моих
собственных глазах, после этих нелегких столичных испытаний была восстановлена.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Я, конечно, заблудился, ибо первоначально из гордости, из нежелания выглядеть
провинциалом старался дороги у прохожих не спрашивать, а ориентироваться по
открыткам "Виды Москвы" и по своей зрительной памяти, кстати говоря, достаточно
цепкой. Как потом выяснилось, от памятника Пушкину до места нашей ночевки у
Марфы Прохоровны даже и пешком минут десять - пятнадцать. Я же пошел вкруговую,
то есть в противоположную сторону, к памятнику Маяковского, возле которого,
кстати, толпы уже не было (наверное, у тех, возле Маяковского, существовал
регламент), далее миновал кафе, в котором мы ужинали, и так, идя от пункта к
пункту, как по отметкам, добрался к автобусной остановке, откуда вновь доехал к
Кремлевской стене, к тому месту, где мы с Колей сидели и где я ему открылся в
своей идее жить для того, чтобы возглавить Россию. Сейчас, во тьме, Кремлевская
стена здесь, в пустынной ее части, выходившей на ночную набережную, выглядела
как-то по-особенному. Учитывая мой нервный, впечатлительный склад ума вообще,
события дня в частности, а также тьму, одиночество мое, звездную теплую ночь
(как известно, теплые звездные ночи весьма способствуют образно-эмоциональному
мышлению), учитывая все это, понятно почему я здесь задержался, взобрался на
травянистый холмик, прижался к древним, историческим кирпичам Кремля и так стоял
довольно долго, глубоко, порывисто дыша. По ту сторону реки проползали огоньки,
там был сравнительно оживленный автомобильный тракт, здесь же полная тишина.
Вдруг чувство сродни религиозному овладело мной, и я поцеловал кремлевские
кирпичи, правда, тут же стыдливо обернувшись, но вокруг никого. Тогда я вновь
припал губами к кремлевским кирпичам, втягивая их запах ноздрями.
- Господи, - зашептал я, - помоги, Господи...
Напоминаю, я не набожен и позволял себе ранее, в сталинские времена, над Богом
остроумно посмеяться. Правда, ныне, после общения с компаниями и свободомыслия,
я позволяю себе о нем и порассуждать, если в голову придет удачная мысль или
сравнение, свое или заимствованное, но это, конечно, уже для красоты мышления и
ради противоречия убогому рабскому прошлому. Однако бывают случаи, когда мои
чисто плотские, а не духовные стремления нуждаются в сверхъестественной помощи
для того, чтобы добиться личной удачи. И если помощи этой ждать неоткуда и все
возможности исчерпаны, то я обращаюсь в душе к Богу и даже молюсь шепотом,
разумеется, на свой манер и по-своему. Когда ранее (мне теперь кажется, в
бесконечно далекие времена, хоть прошло всего полгода), когда ранее, в период
борьбы за койко-место, образовывались какие-либо тупиковые ситуации, грозящие
мне выселением, и мне казалось, что мои враги взяли верх, а мой покровитель
Михайлов окончательно на меня махнул рукой и от меня отступился, то я,
случалось, молился шепотом и просил помощи. Кстати, примерно после этих молитв
все и образовывалось. (Справедливости ради надо снова напомнить, что молился я в
тупиковых, крайних ситуациях. В ситуациях или - или... А в таких ситуациях, когда
все доходило до предела, Михайлов, который ранее отмахивался и отделывался
телефонными звонками, тут уж брался всерьез и чуть ли не ездил сам куда-то и к
кому-то.) Но в данном случае, и я это понимал, ситуация будет все время
тупиковая, ибо место на "российском троне" (я, разумеется, не монархист и вообще
формы правления, как говорил Бруно Теодорович Фильмус, создаются не правителем,
а историей и народом, так что "российский трон" - это исключительно для красоты
и иронии, без которой в наше время и здесь не обойтись), итак, место на
"российском троне" могу выхлопотать себе лишь сам я, а значит, Бог... Да, когда
человек в своей борьбе одинок (нельзя же всерьез воспринимать Колю, особенно
после ceгодняшнего. Щусев же скорей конкурент, несмотря на то, что он избрал
меня в наследники), когда человек одинок в борьбе всемирного масштаба, которую
он дерзнул затеять для начала хотя бы в мыслях, то значит, что он вручил свои
желания судьбе и Богу...
Я на время утратил себя, а когда опомнился, то обнаружил, что стою задрав кверху
подбородок и положив правую руку на кирпичи Кремлевской стены, левой же прижав
сильно колотящееся сердце. Поза была явно символическая, но сложилась по
внутреннему ощущению и наитию. По Москве-реке во тьме скользило что-то большое,
кажется, баржа. Оттуда доносились голоса людей и мелькали огни. Поток же
автомобильных огней на другом берегу стал совсем редким. Я глянул на часы
(старенькая "Победа" первого послевоенного выпуска), было начало второго.
- Однако,- сказал я, спускаясь с холмика.
Далее путь мой лежал по затемненной Красной площади, то есть снова же пейзаж
соответствовал эмоциональному настрою. Миновав Манежную, там, где я впервые
перед Колей опозорился и где поток автомашин ныне резко уменьшился, я вышел к
знакомым, казалось бы, переулкам и вот тут-то запутался, пробродил не менее
получаса, пока не решился обратиться к шоферу такси.
- Садись, подвезу,- сказал мне шофер, жуликовато улыбаясь.
- Нет-нет, - испуганно ответил я, сразу вспомнив о денежном неприкосновенном
запасе и особенно о Колином подарке. Ведь особенно обидно терять счастливо
найденные деньги.
- Это на другом краю города, - улыбаясь, крикнул мне вслед шофер, а затем, видя,
что я не реагирую и не оборачиваюсь, он дал газ, догнал меня и сказал: - Я
пошутил, парень... Вон это... Третий переулок отсюда...
И действительно, минут через пять ходу я узнал переулок, потом узнал дом и вошел
в подъезд. Открыла мне Марфа Прохоровна.
- Вот еще, - недовольно сопя и отхаркиваясь, кутаясь в цветастый длинный капот
(именно капот, а не халат), говорила она,- мы как договаривались?... Я и Колю
предупреждала... И главное, еще одного привели...
Я не знал, какие у нас здесь права и в какой степени здесь распоряжается Коля, и
потому промолчал. Но, войдя в нашу комнату, я действительно заметил, что помимо
ребят, которые спали валетом на диване, на полу, рядом со Щусевым кто-то спал
посторонний. Иными словами, на моем месте спал. "Интересно,- подумал я, - а мне
же куда?..."
И, как бы отвечая на мои мысли, Щусев поднялся на локте и сказал:
- Ложись вальтом, пиджак под голову...
"Вот оно как,- сердито раздеваясь, думал я,- вот оно как".
В сущности, сердиться не на что было. Приехал лишний человек, а я вернулся
последним. Но, тем не менее, было досадно, что обо мне не позаботились. И вообще
я понимал, что те, кто меня окружают, это временные попутчики. Может, через пять
- десять лет, какое там - может, через год, даже их имена сотрутся... Я понял, что
в той пестроте и хаосе, который существовал вокруг, главное было подобрать
людей... Задача не из легких, и, учитывая нашу бедность, конечно же, таким, как
Коля, пренебрегать не следует, при всех его недостатках... Основное - изолировать
его от Ятлина... Ятлин - вот противник, пожалуй, опаснее Щусева. С этими мыслями я
и заснул. Разумеется, не валетом, носом, возле двух пар мужских босых ног (я,
как известно, брезглив), а постелив свой пиджак в стороне и вытянув у Вовы
Шеховцева из-под головы диванную подушку (он взял себе две). Несмотря на
впечатления дня, заснул я довольно быстро, сказалась усталость. Утром меня
разбудил Щусев. Все уже были одеты, умыты и ходили, чуть ли не переступая через
меня, который лежал скорчившись на полу. Я быстро вскочил.
- Ну и храпел же ты ночью, - сказал мне Вова Шеховцев, - я проснулся, думаю, кто
это так храпака давит?...
Меня этот Шеховцев раздражал. В его хулиганских уличных глазах всегда было нечто
мне враждебное. К тому ж меня возмущало, что эта шпана сопливая говорит мне "ты"
как равному. В том же, что он уличил меня в ночном храпе, было и вовсе нечто
унизительное. Тем более что за спиной моей на эту реплику Шеховцева кто-то
засмеялся по-новому, по-чужому. И действительно, это был тот самый чужак,
который приехал после нас и здесь поселился (впрочем, я его видел разок у Щусева
на заседании организации, когда решался вопрос о кандидатуре Молотова или
Маркадера). Был он маленького роста, почти карлик, и имел вид человека, быстро
располневшего после истощения. (Некоторые реабилитированные, особенно по
физиологическому состоянию своему склонные к полноте, быстро полнеют, буквально
в первые же месяцы свободы изменяясь на глазах.) Но в цвете полного лица его
была какая-то непроходящая землистость, и ладони его холодны как у мертвеца (он
подал мне руку). Звали его Павел (впрочем, возможно, это псевдоним, кличка, ибо
меня Щусев тоже почему-то представил кличкой, о которой я и забывать стал.
Напомню, у каждого из нас была кличка, но мы ею не пользовались, и в кличке этой
также был элемент несерьезности и игры. Или это были умелые действия Щусева под
крикливость и несерьезность времени, ибо ныне известно: все эти клички
соответствующим образом фиксировались и вообще все о нас сообщалось. Но об этом
еще рано).
- Турок, - представил меня Щусев Павлу.
- А он соответствует, - сказал Павел Щусеву обо мне.
- Не думаю, - ответил Щусев.
- Ты не прав, - сказал Павел, все еще не отпуская после рукопожатия моей руки и
задержав ее в своей пухлой холодной ладони.
- В чем дело? - вспылил я, давая этому Павлу понять, что не лыком шит, что меня
голыми руками не возьмешь и все эти экивоки и неопределенности вокруг меня пусть
он побережет для кого-нибудь другого. Я выдернул свою руку и отошел к окну.
Ребята, Вова и Сережа, засмеялись. (Теперь настал их черед.) - Что происходит? -
спросил я Щусева.
Но Павел подошел ко мне (он был ниже меня на голову), взял меня об руку, вышел в
переднюю. Следом вышел Щусев.
- Вам известно, - тихо сказал Павел,- что Олесь Горюн состоял в агентах КГБ и
таковым был направлен в организацию?
- Нет, - растерянно ответил я и тут же осознал намек, - значит, вы и меня... Как
вы смеете?... Кто вы?... По какому праву?...- я говорил вздор, ибо был растерян.
- Так, - властно и твердо сказал Щусев, - прекратить, и немедленно... Слышишь ты,
сволочь! - вдруг крикнул он Павлу.
Сцена начала становиться безобразной. Очевидно, она являлась продолжением чегото,
что происходило вчера в мое отсутствие.
- Ну-ка, выйти всем, - крикнул Щусев (он кричал, оказывается, зная, что мы одни,
ибо хозяйка еще на рассвете, чуть ли не первой электричкой, выехала на дачу
журналиста, своего родственника, оставив квартиру в наше распоряжение. Это, как
выяснилось, было делом рук Коли).- Выйти всем... Выходите, ребята... Я с Павлом
поговорю наедине.
Я и ребята стояли в передней довольно перепуганные, думая, что сейчас там, в
комнате, начнутся особенно бурные крики, а возможно и драка, но там царила
тишина, подобная той, какая случается, когда люди говорят шепотом. И
действительно, через минут двадцать дверь распахнулась, вышел Павел, одетый, с
чемоданом в руках, и, ни на кого не глядя, не попрощавшись ушел. Щусев появился
через некоторый промежуток времени, после того как дверь захлопнулась, и сказал
как ни в чем не бывало:
- Позавтракаем, и вы, ребята, в кино, вот деньги (он выделял им каждый день
карманную сумму, которую вручал не Вове, а Сереже), погуляйте, отдохните... А нам
с Гошей надо по делу...
"Ясно,- подумал я,- значит, ребят он до последней минуты собирается держать в
неведении... А этот Павел... Чего он приезжал?... И скандал... Нет ли здесь подвоха или
розыгрыша?... Проверяют меня, что ли?... Ну, подожди... Время, время, вот что все
поставит на место..."
Так думал я за завтраком, довольно скудным, состоящим из булок и чая. Когда
после завтрака ребята ушли, я попробовал заговорить о Павле, ибо его появление и
исчезновение меня взволновали, но Щусев сказал:
- Не надо о нем... Явился без вызова... Болван... Вообще, человек он сумасшедший...
Двадцать лет режимных лагерей... Ему там ребра поломали и ногти повыдергивали...
Особенно на ногах это болезненно...
- А что, Горюн действительно?...- начал я тихо, после паузы, вызванной болезненной
реакцией от подробностей, сообщенных мне о мучениях человека мне неприятного.
- Всего лишь предположение, - перебил как-то нервно Щусев,- но поручиться
нельзя.
- Но ведь он арестован?
- Это тоже предположение... Впрочем, они иногда арестовывают своих для отвода
глаз... Вы не читали (опять "вы"), вы не читали брошюру народника Тихомирова
"Почему я перестал быть революционером"? Там уже кое-что объяснялось, и позднее
оно обнаружилось у наших евреев. (Его снова прорвало.) Национальный дух
революции... Народное движение было убито идеологией, привезенной с Запада...
Краеугольный камень троцкизма - самодержавие народа... Какого народа? Русских?
Славян? Разве в Англии правит некий всемирный народ, или во Франции?... Они
придумали интернационал, но придумали его для нас (он повторялся, и это говорило
о том, что это его сильно занимает и глубоко засело в мозгу).
- Надо действовать, Гоша, - сказал он, когда мы окончили чаепитие (после ухода
ребят мы выпили еще по две чашки, возможно для того, чтобы иметь повод говорить
не на улице и при этом не сидеть попросту без дела, дабы не придать разговору
специальный характер), - сейчас самый подходящий момент... После того как его
Хрущев отстранил от дел, со спецохраны он фактически снят - раз, - Щусев загнул
палец, - с другой стороны, он теперь мученик за идею сталинизма, и авторитет его
вовсе не упал, в том числе и всемирный... Ты знаешь, что организация наша обладает
фактически ничтожными возможностями, и акт возмездия в центре Москвы, среди бела
дня, правой руке Сталина, его ближайшему соратнику, стал доступен лишь благодаря
временному стечению обстоятельств... Это должно всколыхнуть молодые умы... Есть еще
один момент... Кстати, весьма щекотливый... Я боюсь, что какой-нибудь случайный
реабилитированный одиночка... Какой-нибудь пострадавший еврей даст ему пощечину,
вряд ли он сделает что-либо большее, и тем самым все приобретет комический
характер... И вообще, этот одиночка помешает и вспугнет его... Помешает даже чисто
организационно... Надо торопиться... Даже террор наш после Пугачева был крайне
засорен иноверцами, потому и был чужд народу...
К тому времени я уже твердо понимал, что со Щусевым
...Поділитися у соцмережах
