Жанр: Драма
Место
...года, и солнце
восходило рано, почти в четвертом часу), поработав эдак, я понял, что и здесь
для меня легко не сложится... Проще убить себя, когда цепляешься за жизнь, когда
любишь жизнь и весь измучен эмоциональной борьбой. Тогда на порыве можно убить
себя, дождавшись тоскливого приступа, даже обыкновенным кухонным ножом. Я
несколько раз подвергался таким приступам и лишь теперь понял, как был тогда
близок к смерти. Но попробуй убей себя сейчас, когда о смерти думаешь с
надеждой, как о спасительнице, а каждая минута жизни тягостна и считается навеки
потерянной. Когда жизнь - убогая правда, смерть же - мечта. Попробуй достигни
этой мечты просто и без препятствий. Оружия у меня никакого не было, а в таких
случаях, как я понимаю, хорош револьвер. Даже и при неумении обращаться с ним
можно изловчиться и выстрелить с одного раза удачно на основании общих сведений
и литературных знаний. Стреляй в рот, и не промахнешься, хотя в рот я бы не
решился. Лучше всего в сердце. Приставил к левой части груди, а сам засмотрелся
на какой-либо предмет: настольную лампу, стенную литографию или комнатное
растение. А палец на спуске, нажал посильнее - только и всего. Правда, в сердце
чаще, чем куда-либо, бывают промахи. Относительно того же, чтоб на комнатный
предмет засмотреться, это неплохо, хоть по логике вещей лучше всего стреляться в
уединенном месте. Отъехать на электрич-ке километров тридцать и в лесу
выстрелить в себя. Тем не менее, имей я револьвер, стрелялся бы в комнате, даже
и не знаю почему. Беда в том, что револьвера нет. Ножом же убить себя страшно и
больно. Лезвие ножа никогда не убивает наповал, это уж точно, и после даже
удачного удара все равно предстоят тяжелые физические страдания. Повеситься
целая процедура, стыдная причем, пока будешь прилаживаться, сгоришь со стыда. Да
еще неизвестно, приладишься ли толково. Хорош яд, но приличного яда без
знакомств не достать, а снотворные таблетки могут подвести. Самое доступное,
решил я наконец, броситься вниз с какой-нибудь серьезной возвышенности, каких
немало в Москве. Смерть простая, без побочных приспособлений и ужаса, если не
считать мгновения полета, которые тоже достаточно долгие, но тут я надеялся
одурманить себя алкоголем... С таким решением я и встал. Думать мне ни о чем более
не требовалось, все было отныне до смешного лишнее и ненужное. Даже услышав
сонные вздохи Маши за стеной, я удивился, как эти ничтожные ночные звуки ранее
меня умиляли. Отныне жизнь моя нужна была мне лишь для того, чтобы использовать
ее деятельность для спасения в смерти. Осторожно встав (было еще так рано, что
даже труженица Клава спала) и не теряя времени на то, чтоб одеться, поскольку
улегся с вечера в одежде, я покинул комнату, даже не оглянувшись и не оставив
никакой предсмертной записки (предсмертные записки оставляют те, кто любит
жизнь), а также не взяв ничего из принадлежав-ших мне вещей. Так покинул я дом
журналиста, который, кстати говоря, уже некоторое время отсутствовал, увезенный
в какой-то санаторий закрытого типа.
Небо было чистым, но воздух пасмурен и сер, оттого что солнце еще пряталось за
домами. Летние ранние рассветы действуют на меня странно. Город светел, как в
разгар зимнего или осеннего дня, но по-ночному пустынен и производит впечатление
какой-то внезапной массовой катастрофы, коснувшейся лишь людей, но не тронувшей
ни зданий, ни растительности. В таком душевном состоянии и в такой обстановке
вид идущего тебе навстречу человека всегда радостен. Тем более он радостен,
когда, подойдя ближе, узнаешь в нем знакомого. Это был Коля. Это была огромная
удача. Вот единственно с кем хочется из ныне живущих и остающихся жить после
меня поговорить, объясниться и объяснить если не всю мою жизнь, то хоть что-либо
из нее.
- Коля,- сказал я несколько с большим, чем следовало, пафосом, протягивая к нему
руки и понимая, что жест мой со стороны выглядит неправдой,- Коля, нам надо
объясниться.
- Только не здесь,- сказал Коля.
Он тоже, как мне показалось, был обрадован встречей со мной, но в
действительности просто взволнован от мысли, что мог со мной разминуться. И
действительно, он невольно в тревоге спросил:
- Куда так рано?
- Это потом,- сказал я поморщившись,- знаешь, вчера умер Христофор.
- Знаю,- сказал Коля и глянул мне прямо в глаза,- это ты убил его, стукач...
И лишь тут, стоя лицом к лицу (мы стояли уже не на бульваре, а в каком-то дворе,
в глухом углу у стены), лишь тут я заметил, как Коля исхудал. Он был попросту на
грани истощения, отчего глаза его стали больше и смотрели острее.
- За кровь преданных тобой честных патриотов России,- начал Коля глухо, но затем
голос его запнулся, и он перешел в какой-то всхлипывающий выкрик,- сталинский
стукач! - крикнул он и ударил меня каким-то предметом по голове.
Боль от удара была вполне терпима, и, как всегда бывает в таких случаях,
перенести ее было гораздо легче, чем предполагалось.
- Нет,- сказал я,- Коля, ты не прав... Помнишь, мы сидели с тобой у стен Кремля и
я поде-лился тогда тайной... Желанием возглавить Россию... Тут два момента... Жизнь
должна сама по себе выстроить пригодную для такого случая вавилонскую башню... И
второй, не менее важный момент, - надо суметь положить в эту башню свой кирпич...
Вовсе не обязательно последний... Это ошиб-ка... Тут-то и трудность... Надо угадать, в
какой момент и куда положить один кирпич, ибо без этого личного кирпича вся
вавилонская башня бесполезна... То ли положить его в молодости, то ли хранить до
зрелых лет, то ли держать за пазухой к старости.
Меж тем Коля, ударивший меня по голове, продолжал стоять словно в оцепенении
передо мной и, будучи явно невнимателен к словам моим, смотрел сосредоточенно в
определенное место, а именно у правого уха, где ощущался теплый, набухающий зуд.
Я поднял руку, приложил ее к тому месту, на которое смотрел Коля, и увидел
липкую и красную ладонь свою. В то же мгновение Коля, как бы очнувшись,
дернулся, метнулся в сторону и побежал прочь, скрывшись с глаз за выступом
стены. И тут-то словно откровение снизошло на меня, и я понял свой итог и подвел
себе итог.
- Обвинений ваших не признаю,- сказал я неизвестно кому, причем шепотом,
поскольку большую часть сил тратил, чтоб удержать равновесие,- справедливый
приговор мне уже вынесен, но не вашим антиправительственным обществом... Вот этот
приговор: не виновен, но заслуживает наказания... Не виновен, но заслуживает
наказания,- я помню, что повторил этот приговор раза четыре-пять,- не виновен,
но заслуживает наказания... Это самый человечный и самый справедли-вый приговор... -
И, сказав это, я позволил себе расслабиться, после чего не упал даже, а лег
удобнее, без боли, и сразу же ушел отсюда далеко и прочно.
Такое у меня было от всего этого впечатление впоследствии, когда я очнулся в
совершенно ином месте, а именно - на белоснежной койке, в белоснежной,
хрустально чистой, стерильной обстановке. Это был, как выяснилось, военный
госпиталь особого типа, куда я был устроен по личным хлопотам капитана
Козыренкова. Голова моя была тяжела и туго стянута, но такова уж судьба моя,
такова уж специфика жизни моей, что все в ней не на нормальной, здоровой основе
построено. Этот удар чугунным предметом по черепу моему остановил мое
самоубийство и спас мне жизнь. Очнувшись и глянув в солнечное окно (второй раз
за короткий сравнительно промежу-ток я как бы просыпаюсь от смерти и первым
делом вижу освещенное солнцем окно), глянув в окно, я вдруг разом понял, что
теперь буду держаться за жизнь руками и зубами и в этом, может, и будет состоять
отныне моя новая идея, теперь уже окончательная. На этот раз в беспамятстве я
был недолго, несколько дней, тем не менее новости по моем возвращении были, и
новости серьезные. Во-первых, арестован был Коля. Причем арестован он был сразу
же после того, как я был обнару-жен и подобран, ибо все проделал, конечно же,
неумело, по-юношески, бросив рядом со мной обернутую в носовой платок чугунную
болванку, которой он и проломил мне череп. Обо всем этом я узнал от капитана
Козыренкова и еще одного молодого человека, которого Козыренков предста-вил мне
как следователя, ведущего дело о покушении на меня. Второй же новостью была
записка от Маши. "Гоша,- было в записке,- пишу не только потому, что возмущена
безобразным поступком человека, которого более не считаю своим братом, но и
потому, что чувствую не менее безобразную вину перед тобой. Прости, если
можешь". Впрочем, записка была опять надушена дорогими духами, что меня
насторожило. Значит, Рита Михайловна, без сомнения, приложила к ней руку.
Конечно же, она засуетилась, вытащила из санатория мужа своего и все подняла на
ноги ради спасения Коли. Так что записка могла быть ходом в начатой Ритой
Михайловной кампании. Однако если это и было так, то что касается Маши, верно
лишь отчасти. То есть Маша могла и уступить напору матери, как она это уже
сделала, согласившись выйти за меня замуж, чтоб пок-рыть грех, но все-таки
человек она независимый, и, возможно, чувства ее, выраженные в записке, были
искренни. Все так и подтвердилось. О намерениях Риты Михайловны я узнал еще до
того, как ей разрешили посетить меня. Узнал от капитана Козыренкова, который
почему-то крайне не любил семью журналиста.
- Мой тебе совет,- сказал Козыренков, когда мы с ним остались наедине,- не
уступай им. Эта семейка при всякой власти как сыр в масле катается. Отец при
Сталине жил припеваючи, две дачи имел... Теперь тоже... Детей антисоветчиной
развратил. Недавно за кордоном его антисовет-ский пасквиль опубликовали по
национальному вопросу. Он тут же, конечно, отказался, но стено-грамма-то
имеется. Он в студенческом клубе этот пасквиль публично произнес... Тем не менее -
все с рук... В нашей системе тоже покровителей имеет... Фигура, мол, международного
звучания... Сукин сын, в войну дальше штаба носа не показывал.- И в заключение
Козыренков так себя возбудил неприязнью к журналисту, что, не удержавшись,
выругался, хоть и понизив голос, но с солью, по-уличному.
Насчет штаба тут капитан явно перехлестнул, поскольку мне был известен случай
заброски журналиста в партизанский отряд и участия его в атаке на немецкий
гарнизон, так печально окон-чившийся для молодого тогда бойца диверсионной
группы Висовина, послужившего прообразом для создания журналистом вольнодумного
очерка "Трус". Что же касается интриг Риты Михайлов-ны ради спасения своего сына
Коли, чуть не убившего меня, то это действительно раздражало, и тут я даже думал
воспользоваться советом капитана Козыренкова и встретить Риту Михайловну
грубостями. Однако Рита Михайловна была в таких вопросах опытна, а несчастье еще
более ее обучило. Она явилась на свидание ко мне вместе с Машей и вела себя
мягко и осторожно.
Было это дней через десять после того, как я очнулся и к тому времени уже
поправился насто-лько, что мог гулять в госпитальном дворе. Маша была так
удивительно красива, как может быть лишь женщина в искреннем, всколыхнувшем ее
душу раскаянии. Женщина создана для греха, и потому лучшие минуты ее жизни - это
минуты раскаяния. Эти минуты могут принести любящему ее человеку, которого она
мучила и против которого она грешила, сладчайшие ощущения. Поэтому когда в
дальнем конце большого госпитального сада Рита Михайловна неожиданно явилась
перед нами, державшими друг друга в объятиях, и повалилась тут же на колени,
прямо в острый гравий, которым здесь посыпаны дорожки, то я растерялся, на
Машином же лице обозначилась брезгли-вость.
- Дети,- сказала Рита Михайловна со слезами, которые текли обильно и искренне по
напуд-ренным щекам ее,- дети, спасите неразумного моего ребенка... Его с детства
совратил родной отец...
Я тут же бросился поднимать Риту Михайловну, и меж нами произошло нечто вроде
борьбы, причем, не поднимаясь с колен, она прильнула ко мне своими сочными,
женскими грудями сорока трех лет от роду, и это смущало и туманило мне мысли.
Маша же отошла к кустам, сильно поблед-нев в гневе и терзая свой кружевной
носовой платочек.
Кончилось все это тем, что я написал бумагу, в которой говорилось об обоюдной
драке между мной и Колей, произошедшей от обоюдных оскорблений. Позднее я узнал,
что благодаря связям журналиста, благодаря вмешательству Романа Ивановича,
работника КГБ, и благодаря моей бумаге Коля был осужден достаточно мягко - к
одному году исправительной колонии. Я на суде не при-сутствовал по состоянию
здоровья. (У меня внезапно началось обострение.) Впрочем, стараниями Колиных
родителей и друзей семьи он был признан находящимся в состоянии психического
транса и, согласно кассации, хоть и изолирован от общества, но помещен в
лечебное заведение, разумеет-ся, высшего разряда.
Конец четвертой части.
Эпилог
МЕСТО СРЕДИ ЖИВУЩИХ
Говорить с глупцом все равно,
что говорить с дремлющим.
Когда окончишь последнее слово,
он спросит: "Что ты сказал?"
Книга Премудрости Иисуса,
сына Сирахова. 22,8
Мы с Машей и Иваном поселились в Ленинграде. Если сегодняшнее России ощущаешь в
Москве, то прошлое и будущее ее все-таки в Ленинграде-Петербурге. XX веку так и
не удалось покорить этот город, и когда посмотришь из окна на его вид, на его
знаменитые и не знаменитые, но столь же строгие строения, то создается
впечатление, что нынешнее поколение здесь не господствует, как в Москве и иных
городах, а лишь присутствует, проходя мимо, чтоб лет через пятьдесят исчезнуть и
небытии.
Квартира наша в две небольшие комнаты с кухней оказалась у Балтийского вокзала,
район, кстати говоря, хоть и старый, но для Ленинграда далеко не лучший. Был у
нас вариант и на знаменитой Мойке, но Рита Михайловна запротестовала, заявив,
что романтика романтикой, а ревматизм и сырость тоже следует принимать в расчет,
особенно при наличии в семье ребенка. К сожалению, за ней и осталось последнее
слово, поскольку квартирой и обменом мы как-никак обязаны ее энергии, которую
она сразу же переключила на нас, едва довела до конца дело о спасе-нии Коли от
суда и справедливого наказания. Для обмена она использовала отдельную
однокомнат-ную квартиру журналиста, которая, оказывается, существовала на тот
случай, если он хотел уеди-ниться на какой-то срок для серьезной и большой
работы. (Либо после разводов с женой, которых случалось два или три, после чего
они опять сходились.) Но поскольку журналист давно уже для работы не уединялся и
с женой своей не разводился, квартира эта стояла запертая и ветшала. Однако едва
Маша заявила, что в нынешней обстановке и после нынешних событий она не желает
более иметь ничего общего с непорядочной родительской семьей и, более того, не
желает даже жить с ними в одном городе, как Рита Михайловна сразу же вспомнила о
забытой квартире, произ-вела моментально там ремонт и тут же совершила удачный
обмен: однокомнатной в Москве на двухкомнатную в Ленинграде. Поспешность же
объясняется вовсе не тем, что она хотела побыст-рее избавиться от дочери, а
наоборот, опасением, что сумасбродная дочь решит уехать куда-либо в Сибирь, где,
находясь вне родительского контроля, свяжется с дурной антиправительственной,
проеврейской компанией. Ленинград же был под боком и к тому же устраивал обе
стороны: и нас, и родителей.
Едва Иван подрос, как был сдан в ясли, а Маша устроилась на курсы
стенографисток. Мне же и устраиваться не пришлось, поскольку я был направлен по
переводу в библиографический отдел одной из ленинградских библиотек, чем обязан
капитану Козыренкову, действовавшему, кстати, по своей инициативе, а не по моей
просьбе. Что же касается моего сотрудничества с КГБ, то при переезде в Ленинград
оно прекратилось. По крайней мере, никаких отчетов от меня больше не требовали и
никуда больше не вызывали. Правда, в материальном смысле я продолжал получать
некоторую надбавку к официальной зарплате, но уже в виде пенсии по инвалидности,
хоть и увеличенного размера. Тем не менее нам скрепя сердце (особенно от того
страдала Маша) приходи-лось брать суммы и от родителей. Но Маша утешала себя
тем, что это лишь до того момента, как она начнет работать и получит частную
практику. После второго, чуть ли не подряд, с промежут-ком менее года ранения
головы я сильно сдал в смысле внешности, но это меня, как ни странно, радует и
приближает к осуществлению моей идеи. Да, я по-прежнему не могу жить, не имея
руководящей идеи, однако опыт научил меня, что оригинальных идей нет вовсе, даже
идея возгла-вить Россию оказалась массовой и лишенной личного смысла. Поэтому я
наконец ухватился за идею простую до того, что удивляюсь, как это она обычно
приходит в голову последней, а не первой, едва является сознание и желание
выделиться из массы. Идея эта - стать долгожителем. Что же касается конкретного
момента ее появления, то он закономерен, учитывая противоречи-вость моей натуры.
Именно после желания умереть и должна была явиться идея стать долгожите-лем. Но
почему же преждевременное постарение мое приближает меня к моей идее? А очень
просто. Долгая жизнь возможна лишь в старости, это аксиома и арифметика.
Состариться раньше времени, потускнеть, потухнуть и так застыть на долгие годы.
Детство, юность, молодость и зрелость строго отмерены, и лишь старость можно
вольно трактовать, и срок ее не ограничен. Место среди живых, место среди
живущих на долгий срок забронировать можно лишь в старости...
Бывали, впрочем, у меня и всплески и возврат к прежней политической молодой
жизни, но, к счастью, ненадолго. В частности, подобный всплеск произошел у меня
однажды весной, в неожида-нный приезд к нам журналиста. Обычно нас посещала Рита
Михайловна, а тут вдруг явился сам журналист, причем явно в состоянии душевного
напора. Едва войдя, расцеловавшись, поглядев на сильно, не по летам, выросшего
Ивана, а затем обратившись ко мне, он почему-то улыбнулся и погрозил пальцем. И
от этой улыбки и от этого "пальца" у меня разом молодо и тревожно забилось
сердце. Иван действительно сильно изменился, и из него теперь уже окончательно
глянул мужичок, но в голубом взгляде этого мужичка проглядывало нечто
неестественное, свойственное метисам и смеси противоположностей. Да к тому же,
как бы там ни говорили, я убежден, что момент зачатия накладывает отпечаток на
предрасположение будущей личности. Здесь же - крайняя чрезвычай-ность,
принуждение и насилие. Иван, кстати, был ребенок ласковый и не капризный, но
любил вдруг ущипнуть или укусить, причем не по-детски больно, так что одну
девочку в яслях даже водой отливали.
В то весеннее утро Маша уже была на службе, где практиковала после окончания
курсов, и я, сообщив ей о приезде отца, пошел вместе с журналистом и Иваном
погулять. Если нет ненастья, то в ленинградской северной весне бывают дни,
которые при всем человеческом воображении и алчности к хорошему лучше не
сделаешь, чем их воссоздал северный ленинградский климат. Иван, одетый в дорогое
заграничное пальтишко, топал крепкими, кривыми мужицкими ножками, радуясь началу
своей осмысленной жизни, мы же с журналистом смотрели на него, резвящегося среди
вековых дубовых деревьев, огражденных знаменитой (в Ленинграде почти все
знаменитое и исто-рическое), знаменитой чугунной решеткой фигурного литья,
которую якобы за большие деньги хотели купить иностранцы.
- Вот он, будущий вождь России,- сказал вдруг журналист,- вот он, создатель
цвибышиз-ма... Думаю, лет через 20-25 начнется его политическая биография. В конце
века весьма часто возникают биографии политических знаменитостей.- Журналист,
впрочем, тут же перевел это в шутку, крикнув Ванюшке: - Да здравствует великий
Цвибышев! - и при этом зааплодировал.
Иван посмотрел на дедушку и рассмеялся, показав свои молочные ровные зубки.
В тот же вечер журналист уехал после неприятного разговора с Машей, при котором
я не при-сутствовал, ибо меня попросили прогуляться. Во всяком случае, у меня
складывается впечатление, что Маша его попросту выгнала и запретила не только
приезжать, но даже и писать ей письма. Во всяком случае, перед отъездом он был
грустен, задумчив, и, когда я собрался его провожать (Маша ехать его провожать
отказалась, сославшись, что пора укладывать спать ребенка), итак, когда я
собрался провожать, он вдруг предложил:
- Пойдемте пешком... Это город моей молодости, и хоть после того я бывал здесь
редко, но всякий раз как приятно... И всякий раз хочется глупенькой какой-либо
связи с женщиной, которая тебя вдвое моложе... Между нами говоря, обычно ездят для
подобного на юг, но с тех пор, как я состарился, Ленинград единственный город,
где мне вдруг хочется связи с женщинами.- Он при-ложил платок к глазам и сказал:
- Я знаю, как пройти отсюда к Московскому вокзалу пешком... Если вас, конечно, не
обременит полуторачасовая прогулка...
- Ну, почему же,- ответил я,- погода хорошая, пойдемте...
Мы долго шли по переулкам прошлой, разночинной России, пока наконец не вышли к
России дворянской, императорской. Здесь было ветрено, дуло с Невы, и у
журналиста сорвало с головы шляпу. Я помог старику (напоминаю, он ведь был уж
совсем старик, даже сравнительно с недавним временем нашего знакомства), итак, я
помог старику поймать его шляпу. Он поблагодарил, отрях-нул, надел на голову и
вдруг заплакал.
- Вы чего? - растерялся я.
- Ах, как жаль,- сказал журналист,- как жаль, что я вижу это все последний раз.
- Да что за дикие глупости,- попробовал я не утешением, а грубостью урезонить
старика.
Такой прием часто дает хороший результат, но только не в данном случае.
- Не говорите ничего, друг мой,- сказал журналист (он впервые назвал меня "друг
мой", что меня насторожило),- не говорите ничего. Жизнь моя прожита, это ясно. Я
не есть, друг мой, я был... А ведь так хочется знать, что ожидает в будущем
Россию. Вот здесь, на этой покоренной пролетариатом императорской площади,
пролетариатом, оккупировавшим ее своими братскими могилами с надгробными
надписями идеалиста от марксизма Луначарского (мы стояли на Марсо-вом поле), вот
здесь вдруг особенно захотелось стать членом грядущего поколения... Я недавно
прочел в самиздате в рукописи трактат одного не любящего Россию молодого
человека (у меня екнуло сердце, но я тут же понял, что речь идет не обо мне, а о
проходившем по нашему подотделу капитана Козыренкова авторе сочинения "Нужна ли
Россия в XXI веке?"). Разумеется,- продол-жил журналист,- жизнь России принесла
много горя и опасности для мира, но смерть ее будет необратимой потерей, и не
только потому, что большая нация потеряет отечество, а потому, что мир,
потерявший Россию, изменится до неузнаваемости, так же как изменился мир,
потерявший Рим... Может, он будет лучше, но он будет уже не наш, чужой нам. Кто
возвысится тогда взамен России, станет ли счастливее ее народ, уйдя на задворки
истории, возвысятся ли ее враги, которые были ею подавлены и угнетены? Все это
уже не наше, и все это уже за пределами нашей могилы...
Мы пошли далее, и на самом пороге шумного Невского проспекта, блистающего
огнями, вечно живущего сиюминутными радостями и интересами тех, кто в данный
момент господствует, на самом пороге, на углу журналист остановился, понимая,
что Невский подобные мысли и настро-ения сдует как ветер.
- Если России станет плохо,- сказал он,- и если при этом лучшие люди времени
своими справедливыми требованиями и претензиями к безобразиям и ошибкам властей
расшатают госу-дарственность, вот тогда-то и явятся спасители... Спасители же
являются всегда только с одной стороны в таких случаях... Это не пророчество, это
аксиома, это политграмота... Сегодня сила явится только с революционной улицы... А
после того, как красная революция ушла с улицы в официальность, на ней осталась
только революция национальная... Это будет полное единство нации, это будет
счастье нации... Вы обращали когда-либо внимание, как на какой-либо выкрик
активного антисемита в автобусе, это бывает и при других выкриках -
антитатарских, например, но здесь нагляднее, так вот, как на выкрик активного
антисемита объединяется случайная, усталая публика, как мгновенно она
превращается в русский народ... Как объединяется она вокруг общей идеи... Такое
будет в общероссийском масштабе, если с улицы в трудную минуту придет национальная
революция... Это будет трепет, страх и покорность многочисленных врагов
России, уж возрадовавшихся было признакам ее падения, это будет миг полного
национального счастья, это будет осуществление наяву счастливой мечты Федора
Достоевского... Помните его стихотворение на европейские события 1854 года? - И он
продекламировал:
...Не нравится,- на то пеняйте сами,
Не шапку же ломать нам перед вами!...
Не вам судьбы России разбирать!
Неясны вам ее предназначенья!
Восток - ее! К ней руки простирать
Не устают мильоны поколений.
И властвуя над Азией глубокой,
Она всему младую жизнь дает,
И возрожденье древнего Востока
(Так Бог велел!) Россией настает...-
Журналист перевел дыхание, отер платком побагровевшие щеки.- Но это лишь миг на
наивысшем штормовом гребне волны, с которой, казалось бы, весь мир у ног и как
на ладони... Затем случится падение мгновенное и всплеск такой силы, что поток
крови погибающей Римской империи будет в сравнении с рязанской и калужской
кровью лишь слабым ручейком... Россия всегда умела обильно лить рязанскую и
калужскую кровь, но тут будет Апокалипсис...
Журналист замолк, так и не облегчив свое сердце, судя по его взгляду и
взмокшему, но не разгладившемуся лбу.
- Подлинное спасение России в разумной тирании,- сказал он наконец, передохнув,-
я повторяю это часто... Это азбука всякого состарившегося русского политика... Мы
начинаем с высшей философии, а кончаем азбукой, и это тоже наше русское
своеобразие... Я говорю о разумной тирании, ибо неразумная тирания ведет к тому
же, что и демократическая свобода, но только с иного конца... Март 53-го года
гораздо более серьезная дата для России, чем июнь 41-го или май 45-го... Эти даты
все обострили, но ничего не изменили... В сознании будущих поколений 41-й, 45
...Закладка в соц.сетях
