Жанр: Драма
Место
...ад нами вдоволь похохотали. Вид у нас действительно был веселый. С нас
текло, нас била дрожь, да ко всему еще мы были в полной их власти. Старикюродивый
хохотал вместе с толпой. (Вокруг нас образовалась уже толпа, хоть
первоначально было человек десять.) Мы с Машей молчали, а носатый старик
чересчур сильно дрожал. Наверное, это и видоизменило кое у кого в толпе
отношение к нам, ибо толпа любит, чтоб те, над кем она потешается и кто
доставляет ей удовольствие, не проявляли строптивости и, находясь в ее власти,
были ей благодарны за то, что, повеселившись, она по-славянски "отходит сердцем"
и милует. Но мы, в отличие от юродивого, дурно знали славянскую душу и вместо
того, чтоб смеяться над собой, молчали... Надо также добавить, что первоначально
обнаружившая нас кучка пьяниц и в мятеже-то по-настоящему не участвовала, а
занималась грабежом винных отделов продмагазинов и потому была не очень
озлоблена. Но постепенно к ней примкнули и иные группы, в частности, отступившие
от райотдела милиции и даже ведущие с собой наспех перевязанных рваными
лоскутами рубах раненых.
- А ведь они евреи,- злобно крикнул, глядя на меня с Машей, кто-то из толпы,- а
этот носатый и вовсе типичный жид...
- Мозги им на травку выпустить...- крикнул другой.
- Что вы, братцы, - заспешил старик-юродивый,- молодежь русская, а тот, с
носом,- грек... У греков тоже носы будь-будь... Какие они явреи?... Яврей разве в
дерьмо полезет?... Ему что бы послаще.- И старик начал ловко, по-скоморошьи
скакать и ловко также коверкать язык на еврейский манер.
- Это грек, братцы... А еврей - это другой макар... Ему бы с Сарочкой, ах ты боже
мой, под перину залезть... Ему б там еще одного абрамчика со страху вылепить... Ему
бы курочку пожевать. А если испугается, так спешит желтые штаны надеть..
- А это зачем же? - зная заранее ответ, но вступив в игру, спросил из толпы чейто
веселый голос.
- Чтоб если желудок не выдержал,- скривился старик-юродивый,- на штанах не
заметно было.
Толпа захохотала. Вообще, несмотря на то что старик-юродивый говорил вещи не
новые и из устаревшего репертуаpa насмешек над евреями, говорил он так ловко и
артистично, что даже самые угрюмые пьяные лица по-ребячьи расплылись от
удовольствия, даже и раненые улыбались. (Впрочем, и раненые были пьяны.)
Настроение толпы начало меняться, злоба исчезла, явилась детская дурашливость,
поплыли по рукам изъятые в продмагазинах бутылки.
- Эй ты, грек носатый,- крикнул кто-то,- попей русской слезы христовой.
Но носатого так сковал страх, что он не нашел в себе силы ответить.
- А давай лучше я,- снова по-козлиному, по-скоморошьи прыгнул юродивый, вызвав
опять волну смеха, и, перехватив бутылку, запрокинул ее, прижал к губам.
В это время послышался начальствующий окрик, и явился какой-то высокий человек с
русой бородой и интеллигентным лицом, похожий по облику на художника. Это был
тот самый неразысканный член группы Щусева (мне, к счастью, как и я ему, не
известный), член группы Щусева, который вместе с иными функционерами пытался
придать осмысленный организованный антисоветский характер экономическому бунту.
- Пьянствуете здесь,- крикнул он,- а другие за вас гибнут... Ждете, чтоб чекисты
вас по одному скрутили...
- Не мешай,- отвечали ему, пьяно хохоча над козлиными прыжками юродивого.
Функционер этот опытным глазом оценил ситуацию и понял, что криком не возьмешь,
а надо действовать сообразно с народным настроением.
- Братцы,- весело крикнул он,- что-то я не пойму... Носатый жид у вас до сих пор
живой, девка не использована... Непорядок у вас, не по-русски это...
- Да это не жид, это грек,- благодушно и пьяно ответил кто-то,- а девка, она в
дерьме, к ней не подступишься...
- Эх,- весело и в тон сказал русобородый,- где ж ваша русская смекалка, которая
блоху подковать может?... Девку пусть ее хахаль для вас вымоет,- и он остро и
цепко блеснул в мою сторону осмысленным интеллигентным глазом,- а насчет жида
давайте-ка сами у него спросим... Эй ты, пархатый, жид ты или грек?
- Грек он, ваше благородие, гражданин начальник,- сказал юродивый,- жид, он
курочку любит, жид, он с Сарочкой гуляет...
- Заткнись,- прервал русобородый лепет старика, который был для него,
антисемита-профессионала, бездарной графоманией и подделкой,- какое я тебе
благородие?... Мои предки были крестьяне, их на конюшне пороли.- И, обернувшись ко
мне, крикнул: - Кому сказано, веди свою девку к колонке, отмывай ее... Видишь,
сколько мужиков тебя одного ждут,- говорил он в распространившейся среди
славянофилов-интеллигентов манере.
Я бросился на него молча, но он успел сильно ударить меня болотным охотничьим
сапогом в живот... Говорят, матросы в старое врмя, чтоб не чувствовать порки,
брали в рот куски свинца и сильно, до крови закусывали их... Одна боль перекрывала
другую... Ненависть так жгла, пекла и сверлила мой мозг и мое сердце, что она
превысила боль от удара охотничьим сапогом в живот и не дала мне потерять
сознание до того, как я вцепился русобородому в глаза. Я хотел схватить его за
горло, но он умело и тренированно, по-бойцовски опустил голову, однако я всетаки
вцепился ему пусть не в горло, но в глаза. Мы оба повалились, и последнее,
что я помню, это наслаждение, с которым рвал русобородому глаза и лицо... Потом
меня ударили сзади по затылку, и на этом окончился целый этап моей жизни... В
сознание я пришел не скоро и не здесь, потому дальнейшее знаю приблизительно и с
чужих слов...
Машу в той свалке не тронули. Сама же толпа ее и защитила, ибо что-то в ней
явилось вдруг такое громкое, непохожее ни на крик, ни на плач, ни на смех, что
тронуть ее не решались, а самым агрессивным и пьяным даже и не позволили.
Юродивого старичка убили, чем-то он толпе в конце концов не потрафил, несмотря
на то, что долгое время удачно ее веселил. Впрочем, убили его, может быть, и
впопыхах. Впопыхах же и по ошибке носатого старика-еврея не убили, а лишь побили
крепко и бросили. Мне же повезло в том смысле, что пролежал я, истекая кровью,
по-видимому, не более получаса. Вскоре прибывшие из областного центра соединения
внутренних войск приступили и здесь к наведению порядка, к облавам и пресечениям
зверств. В числе других жертв мятежа я был подобран и помещен в одну из местных
больниц. Маша также помещена была в местную больницу, однако приехавшие за ней
по телеграмме журналист и Рита Михайловна забрали ее и Колю и увезли их в
Москву.
Конец третьей части
4.VIII. 1971
Часть четвертая
МЕСТО СРЕДИ СЛУЖАЩИХ
Вкусная пища, поставленная перед
человеком с завязанным ртом, все равно,
что пища, поставленная на могиле.
Книга Премудрости Иисуса,
сына Сирахова. 30,18
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Время до и после тяжелой операции помню дурно и лишь позднее понял, что я мог бы
и не выжить, шансы у меня в ту и иную сторону были довольно равны. Начал я себя
вновь ощущать лишь к зиме. На то, что за окном зима, я сразу же обратил
внимание, едва способен стал отрешиться от простейших ощущений своего тела. Тело
я свое ощущал всегда и в самый разгар беспамятства, как мне кажется, и этим,
пожалуй, беспамятство все-таки отличается от смерти, но ощущал так, что, придя в
сознание, ни понять, ни вспомнить о своих чувствах в беспамятстве не мог. Итак,
едва став способным глянуть "из себя" вовне, я сразу же глянул в окно. (Это был
мой первый осмысленный взгляд.) Первой же здоровой мыслью, восстановившей
распавшуюся "связь времен", было сопоставление того, что ныне происходило в
природе, с тем, что было перед моим уходом из осмысленной жизни. Окно было
замерзшим, но с проталинами, в которые проглядывали ветви голых зимних деревьев,
припорошенных снегом. Последний же пейзаж, который я помнил, был осенний, причем
с не опавшей даже еще полностью листвой. Следовательно, размышлял я, осень была
не поздняя, не ноябрь, а сентябрь или начало октября. Сейчас же, судя по всему,
как минимум декабрь. (Была середина января.) Именно это размышление и пустило
вновь в ход мой возвращавшийся к жизни мозг. И едва он принялся набирать
обороты, как скрипнула дверь и ко мне вошла женщина в белом халате. Белый цвет
вообще придает женщине девственную привлека-тельность, это я понял потом, тогда
же все-таки я действовал под влиянием ряда импульсов, тут была и радость
пробуждения, страсть же почти что детская, не идущая далее ласки. Едва эта
женщина протянула руку к моему телу, как я схватил эту руку обеими ладонями,
предварительно сообразив, что еще слаб и если схвачу одной, то она легко
выдернет у меня эту свою, страстно желаемую мной, женскую руку. Схватив, я начал
осыпать эту руку поцелуями. Женщина явно растерялась и выронила градусник,
который, оказывается, был у нее в руке и который я не заметил первоначально.
Руку свою она выдернула после короткой борьбы, отнявшей у меня все силы, так
что, когда она ушла, я упал на подушку с каким-то радостным ощущением своего
чисто детского бессилия, детской легкости и безнаказанности. И в таком состоянии
я впервые вспомнил о Маше, о том, что она существует на том свете, в который я
вернулся. Позднее, когда ко мне в изолятор (ока-зывается, я лежал в изоляторе)
вместе с той женщиной вошла целая группа людей, я уже в значите-льной степени
восстановил связи со своей прежней жизнью и состояние мое начало несколько
меняться. Я ощутил себя тяжелей и впервые вновь начал чувствовать опасность,
исходившую от внешнего мира, которую олицетворял, главным образом, человек с
седым солдатским ежиком и в очках с позолоченной оправой, стоявший впереди
группы. (Оказывается, под ежик часто любят стричься не только отставные военные,
но и профессора медицины.)
В акте психиатрической экспертизы, которой я был вскоре подвергнут (как правило,
подобной экспертизе подвергаются после тяжелой травмы черепа), в акте этом, с
которым некоторое время спустя мне случайно удалось ознакомиться, было указано
обо мне "мышление разорвано". Призна-юсь, я согласен с этим диагнозом, который
соответствовал еще недели три, а может, и несколько более, моему состоянию после
того, как я пришел и сознание и был переведен из изолятора в общую палату.
Однако это случилось позднее. Тогда же профессор с седым солдатским ежиком меня
осмотрел, уверенно, но мягко применяя надо мной насилие, ибо меня вдруг охватил
страх перед этими мужскими прикосновениями ко мне извне и я пытался, забравшись
под одеяло, огородить себя от всего происходящего. Однако осмотр все-таки
состоялся вопреки моей воле, после чего мне переменили белье и дали чашку
крепкого куриного бульона, который я выпил с наслаждением. Белье мне меняла все
та же женщина в белом халате. Я теперь лучше разглядел ее и обнаружил, что она
значительно старше Маши и конечно же менее привлекательна. Но в ней имеется свое
женское и неповторимое. Руки ей я более не целовал, но прикосновения пальцев ее
к моему телу были мне крайне приятны, детская же слабость моя, по-прежнему
существовавшая, отняла у меня мужской стыд, и я спокойно воспринимал ее
движения, когда она забиралась руками под одеяло, чтоб натянуть на мои ноги
больничные кальсоны.
Первый день моей новой жизни (я считал тогда, что начал жить заново, хоть это и
не так, и я понял, что это не так, едва окреп), итак, первый день я провел в
спокойных позах, оглядываясь и думая изредка, главным образом о приятном. Лишь к
ночи я начал вспоминать подробности, предшествующие моему исчезновению на
несколько месяцев из осмысленной жизни, вспомнил русобородого художника -
вожака, издевательства пьяной толпы, и особенно остро проснулась мысль о том,
что Маша подверглась групповому изнасилованию вместе со старухой и это уже не
повернуть вспять, и это было так невыносимо, что я крикнул и позвал на помощь.
Явился дежур-ный врач, начались хлопоты вокруг меня, был сделан успокаивающий
угол и на голову положен компресс. И когда я затих, весь в горячей сухости (три
дня у меня держалась высокая температура и вообще наступило внезапное
обострение), когда я затих, вновь явилась мысль о ненависти к России и
одновременно о желании оседлать ее, подмять под себя и мстить ей жестоко,
властвовать над ней, как мужчина властвует над покорившейся ему женщиной в
момент насилия... Это была бредовая ночная интимная мысль, и ее единственную я
вынес целиком из бреда, все же остальное позабыл. Позднее, когда кризис миновал,
я с пытливым испугом всматривался в лица медицин-ского персонала, опасаясь, не
высказал ли я эту мысль вслух в бреду. Однако постепенно я начал поправляться,
сон мой стал спокойнее, и я начал даже ощущать здоровую тяжесть своих плеч и
рук, что говорило о восстановлении сил. Постепенно я начал садиться на постели,
сначала с помощью сестры, а затем и сам, опираясь спиной о стену и держась
руками за никелированные холодные прутья кровати. После этого я и был переведен
в общую палату.
Обстановка в общей палате мне первоначально показалась опасной. Мне казалось,
что и больные, и медицинский персонал по-особому смотрят на меня, смеются надо
мной и пытаются оскорбить. Но так продолжалось недолго, дня четыре, не более.
Постепенно я понял, что общество здесь складывается стихийно и демократично и
связи между людьми чем-то напоминают психоло-гические построения, в которых я
уже участвовал в период моей жизни в общежитии Жилстроя и борьбы за койко-место.
Я, идя по элементарно проверенному пути, нащупал нерв палаты, сошелся с двумя ее
обитателями, которые, пожалуй, верховодили. Один был рабочий парень лет двадцати
шести с больным позвоночником, совершенно прикованный к постели и тем не менее в
палате распоряжавшийся. Причем первенство он взял также элементарным способом, а
именно третируя и обижая своего соседа, плаксивого религиозного старичка.
Третируя старичка и насмехаясь над ним, он тем самым взял власть и над
остальными, давая им послабление, что выражалось в том, что он обращался с ними
все-таки лучше, чем со старичком. Вторым верховодом в палате был мужчина
довольно интеллигентного вида, но мускулистый, похоже - бывший спортсмен.
Впрочем, верхо-водство его состояло в том, что он не обращал внимания на парня с
больным позвоночником и тот его, кажется, опасался. Но все это дипломатично, и
ни разу меж ними не было столкновения. Я уже упоминал значительно ранее и в
нарушение хронологии в моем изложении о религиозном старичке. Старичок этот,
едва я явился, сразу же потянулся ко мне. Первоначально я его тоже третировал
ради самоутверждения в палате, но позднее я от скуки принялся рассказывать ему
кое-какие второ-степенные эпизоды из моей жизни и борьбы последнего времени,
причем он, как я уже упоминал, сильно плакал, пытался ласково прикоснуться к
моему лицу и называл меня "горечь божья". Я настолько почему-то расположил его к
себе, что он поделился даже своими религиозными вирша-ми. Приведу два отрывка,
которые ночью, когда все заснули, не то чтобы подействовали на меня, а застряли
в мозгу, как застревает иногда назойливая модная песенка, мешая спать. Мне
кажется, после этой ночи начался мой окончательный поворот к старому, я начал
крепнуть и ожесточаться.
Вам племена, языки и народы
Ход всех событий Господь предсказал.
Время назначив и точные годы
И чрез пророков своих написав...
И второй отрывок:
Дверь благовестья повсюду открыта,
Запечатление спешно идет,
Род не пройдет сей.
Как все совершится,
И наш Спаситель во славе придет.
Напоминаю, в Бога я не верил, и если эти вирши и возымели на меня воздействие,
то именно своей нелепостью. "Что такое "запечатление",- думал я, лежа без сна в
больничной духоте,- "ход всех событий Господь предсказал"... Тоска-то какая,
одиночество... С кем поделишься своей ненавистью к России... Прежней Маши уже не
вернуть, святыня загажена, и теперь только мстить за все, покорить для мести".
Напоминаю, это случалось и позднее, но в период "разорванности мышления" я часто
путал или соединял в единый женский образ Машу и Россию...
Рассвет я встретил угрюмо, с опухшими веками, нагрубил медсестре и отказался
принять лекарство. Но днем меня ждал сюрприз, а именно, меня посетил Бруно
Теодорович Фильмус. К тому времени я уже вставал и гулял по палате, и поэтому
меня вызвали в небольшую комнатку, где происходили свидания. Я обратил, кстати,
внимание, что кроме меня и Фильмуса в этой комнатке присутствует еще какой-то
молодой человек, явно не из медицинского персонала. Но встреча с Фильмусом
первоначально так меня обрадовала и потрясла, что я о постороннем человеке этом
как бы забыл в первые минуты. Не могу сказать, что мы с Фильмусом знали друг
друга близко, отноше-ния наши лишь начинали завязываться и тут же оборвались.
Тем не менее мы обнялись как близкие друг другу люди и даже оба по-мужски
всплакнули. Интересно, что сразу же я решил поделиться с Бруно Теодоровичем
своей ненавистью к России. Однако поскольку помимо нас присутствовал еще и
третий, то я сообразил не произнести это вслух, а написать на бумажке. К
счастью, этого не слу-чилось. И бумажки не оказалось под рукой, и отношения наши
вскоре резко испортились. То есть мы с Фильмусом, даже и не расспросив толком
друг о друге, тут же нудно и ожесточенно заспори-ли. Спор наш временами, правда,
становился интересен, но большей частью скучен, тем более что постепенно в
разговоре я начал Фильмуса опасаться и становился скрытен. Для меня подобный
растрепанный спор в то время не удивителен, Фильмус же из всех
реабилитированных, с которыми мне довелось сталкиваться, производил наиболее
здоровое впечатление, вот что странно. Ныне думаю, что прибыл он и вел со мной
разговор не совсем по своей инициативе, и это его угнетало. Не думаю также, что
КГБ хотело меня столь грубо прощупать. Скорей всего сотрудники Госбез-опасности
хотели помимо медицинских заключений убедиться в моей возможности установить
эмоциональный контакт с окружающими. Как выяснилось, я был важный и необходимый
свидетель в ряде предстоящих дознаний. И действительно, недели через две после
свидания с Фильмусом меня вновь вызвали, но на этот раз уже в кабинет главного
врача, где меня встретил все тот же молодой человек, назвавшийся Олегом. Тут же
в кабинете лежал на диване совершенно новый темно-коричневый костюм, рубашка и
галстук, запонки, а у стола стояли крепкие чешские полу-ботинки. Мне предложили
переодеться, что я проделал с удовольствием. Предоставили в мое распоряжение,
правда, недорогое, но добротное зимнее пальто с каракулевым серым воротником и
шапку-ушанку, которая единственная не соответствовала несколько моему размеру.
Вышли мы из больницы через заднюю калитку, миновав больничный сад, и у калитки
нас ждала черная "Волга".
- Куда сейчас? - спросил я Олега.
- На аэродром,- ответил он,- через два часа в Москве. Кстати, привет вам от
Романа Ива-новича. (Напоминаю, Роман Иванович - это друг журналиста, бывший
партизан, а ныне работник КГБ.)
"Что ж,- подумал я,- в конце концов все хорошо. Я, кажется, выздоровел и
возвращаюсь к жизни. А там - как судьба повернет".
Был конец февраля, капало с крыш, и в воздухе уже чувствовался запах весны. Это
было время, которое ранее я всегда встречал с тревогой, ожидая повестки о
выселении с койко-места. Нынешняя весна была первой, которую я встречал более
прочно и материально устойчиво. В кармане моего пальто лежал бумажник с хоть и
небольшой, но все-таки денежной суммой, свежими поступлениями, полученными мной
по ведомости от Олега. Мы уселись в "Волгу" со штатским шофером и поехали на
аэродром. В Москву мы прилетели ночью, на аэродром Внуково, и там нас ждала
точно такая же, как и у больницы, черная "Волга". (В то время это был, пожалуй,
любимый цвет и любимая марка учреждения, с которым ныне мне предстояло
взаимодействовать.) Ехали мы долго, около трех часов, пересекли Москву, которую
я, кстати, успел полюбить, несмотря на краткость моего с ней общения, и потому
вглядывался с жадностью и надеждой в несущиеся мимо улицы и думал о том, что
сулят они мне в будущем. Итак, мы пересекли Москву и поехали ночным шоссе. Я не
задавал никаких вопросов, да и Олег, который в городе, откуда он меня взял, был
приветлив, тут замкнулся и выглядел официально. Наконец мы остановились у
какого-то глухого каменного забора, и шофер посигналил. Из проходной явился
офицер в плащ-палатке. (Шел мокрый весенний снег.) Офицер осветил нас карманным
фонарем, и Олег протянул ему бумаги, которые тот, прикрыв от снега полой плащпалатки,
унес с собой в проходную. Вскоре железные ворота сдвинулись и поползли,
освобождая нам дорогу. Мы въехали на территорию чего-то вроде загородной дачи.
Выйдя из "Волги", я успел заметить несколько разноэтажных особняков. Мы с Олегом
пошли по небольшой аллее среди заснеженных сосен к трехэтажному дому в центре.
Далее все уже было менее военизировано и более уютно. В приемной нас встретила
приветливая женщи-на, регистрирующая прибывающих. Обстановка здесь была, как в
приемной тихой, не загруженной наплывом постояльцев гостиницы. Стояли даже
необходимые в таких случаях пальмы в кадках. Единственной меткой учреждения,
которому эта гостиница принадлежала, был портрет Дзержин-ского над столом, где
происходила регистрация жильцов. Зарегистрировав меня, согласно моему паспорту и
предъявленной Олегом бумаге, которую она положила в заведенный на меня картонный
переплет, эта женщина вынула обычный ключ с гостиничным пластмассовым номерком и
сказала:
- Пойдемте.
Мы прошли коридором, с обеих сторон которого были пронумерованные двери, затем
подня-лись по деревянной лестнице на второй этаж и остановились у сорок седьмого
номера. Женщина открыла номер, мы вошли, и она зажгла свет. Номер был уютный,
хорошо оборудованный, правда, несколько скромно, на уровне конца сороковых
годов. Панцирная никелированная кровать, диван, стол с яркой штепсельной лампой,
портьеры. Над столом в стену был почему-то вмонтирован обычный дверной кнопочный
электрозвонок.
- Располагайтесь,- сказала женщина и вручила мне ключ.- Завтрак у нас с шести
утра до десяти утра, столовая на первом этаже.- И она ушла.
- Ну что ж,- сказал Олег, глянув на меня,- отдыхайте... Вот вам талоны,- он вынул
из кармана и положил на стол проштампованные разовые талоны,- завтрак, обед и
ужин. Впрочем, обедать вам вряд ли здесь придется. Обедать будете в управлении...
Хотя, сказать откровенно, кормят здесь лучше, чем в центральном отделении,- и он
улыбнулся совсем уж неофициально.
Высказал он мысль бытовую, но я почему-то вообразил, что от нее попахивает
вольнодумст-вом и почти что крамолой. Какое-то ощущение у меня осталось от этой
мысли, где он высказал критическое замечание в адрес столовой управления КГБ.
Какое-то ощущение крамолы. Разуме-ется, в этом была сильная натяжка с моей
стороны, но я тем не менее почувствовал, что с этим парнем можно сблизиться. И
действительно, после этой критической мысли своей он обратился ко мне на "ты".
- А какой же у тебя телефон, дай-ка я запишу,- и, вынув записную книжку, он
наклонился к стоящему на тумбочке громоздкому черному телефонному аппарату, тоже
образца сороковых годов. Видимо, с тех пор, как номера эти были оборудованы,
обстановка тут не менялась.
- Ну, отдыхай,- сказал Олег и, глянув на часы, добавил по-военному уже: - Личное
время у тебя до одиннадцати часов дня, сейчас два ночи, выспись,- и он снова
улыбнулся.
Обстоятельства были самые благоприятные, чтоб привести в действие свой
изначальный план-минимум, а именно сблизиться лично с этим парнем. Но для этого
надо было построить фразу и придумать вопрос, в котором я бы называл его на
"ты", причем как можно быстрее, ибо Олег собирался уходить.
- Послушай,- сказал я,- а ты не знаешь, далеко ли отсюда управление и что мне
там пред-стоит делать?
- На месте скажут,- ответил Олег, но не резко одергивая, а дружелюбно и явно
приняв это мое "ты" в свой адрес.
Таким образом, первый мой шаг увенчался успехом. Когда Олег ушел, я быстро
разделся, погасил свет и лег на мягкое, пружинное койко-место. Белье было
свежестираным, добротным, и я с удовольствием отдался радости засыпания в
отдельной комнате этого трехэтажного государствен-ного особняка особого
назначения. Несмотря на то что заснул я в начале третьего ночи, проснулся я
рано, еще и восьми не было, но выспался неплохо, ибо сон мой на удобном койкоместе
был глубок и спокоен. Утром я обнаружил, что номер мой снабжен всяческими
удобствами, оборудован душем и ванной и обложенным кафелем туалетом. К удобствам
имелся вход из небольшого тамбура перед комнатой, отделенного от комнаты не
дверью, а портьерами, смыкающимися как театральный занавес. Никогда еще до того
я не жил самостоятельно в подобной бытовой роскоши, и это, разумеется, не могло
не поднять еще больше настроение. Я вкусно позавтракал по разовому талону в
небольшой уютной столовой на первом этаже. Питание было первосортным, официантка
миловидна и предупредительна, а на столе, несмотря на раннюю снежную весну,
стояли свежие цветы. Позавтракав, я вышел прогуляться, ибо до одиннадцати
времени у меня было вдоволь. Я пошел по аллее, красиво обрамленной с обеих
сторон заснеженными соснами. Дышалось глубоко и чисто, сладковато пахло мокрой
сосной, и вообще было хорошо на душе, но с легкой грустиночкой, которая всегда
присутствует, кстати, у меня при приятном расположении духа. Грустиночка эта и
родила мысль о том, что запах мокрой сосны напоминает нечто кладбищенское, ну
конечно же, запах соснового гроба. И вот, находясь в таком приятно грустном,
размягшем состоянии, я неожи-данно был резко остановлен криком, сильно меня
испугавшим.
- Стой! - кричал кто-то.- Куда идешь?
Я остановился с колотящимся сердцем. Расслабленный мыслями, я набрел на аллейку,
веду-щую к проходной, и очутился перед зеленой сторожевой будкой. Солдат в плащпалатке
и с авто-матом стоял от меня шагах в десяти.
- Я гуляю...- сказал я наконец, уняв несколько дрожь. (Окрик был так неожидан и в
разгар моих мыслей, что я невольно задрожал.)
- Сюда запрещено,- механически сказал мне часовой.
Я повер
...Закладка в соц.сетях
