Жанр: Драма
Место
... дикого российского мятежа, с балетным чемоданчиком,
набитым прокламациями, в которых взбунтовавшуюся, лихую, порабощенную долгие
годы лесостепную страсть призывали по сути к самокастрации, к смирению,
демократии и любви... Да плюс еще Маша явилась с желанием отыскать в этом опасном
водовороте своего окончательно очумевшего в оппозиционных стремлениях брата
Колю. Колю, плюнувшего мне в лицо как "сталинскому провокатору и предателю".
Колю, встреча с которым в данной обстановке не сулит мне ничего хорошего.
Правда, выезжая, я вряд ли догадывался, что все примет такой оборот. Об этом
никто не догадывался, даже и власти с их могучим аппаратом правопорядка, и это
единственное, что меня оправдывало.
Пустынная площадь перед вокзалом сама по себе уже производила опасное и
напряженное впечатление.
- Попрятались,- сказал шофер.- Ничего, все правильно. Народ терпит, терпит, а
потом раз - и в глаз,- он засмеялся и уехал.
Мы прошли в провинциальный зал ожидания, уставленный жесткими железнодорожными
скамьями. Здесь также было пусто, лишь уборщица подметала, макая веник в ведро.
Это была не толстая, а как бы оплывшая женщина, почти уже старуха, по крайней
мере за шестьдесят, но грубые крестьянские серьги из меди у нее в ушах говорили,
что женское в ней еще не совсем погасло, то есть нечто подобное толстухе из
вагона. (Кстати говоря, тип этот весьма распространен.) Но если в толстухе это
женское жестко, жадно и зло проглядывало, то здесь оно было не требовательно, а
тихо и покорно.
- Ой, деточки, откуда ж это вы,- сказала она, увидев нас, сказала дружелюбно и
певуче.
Этот ее вопрос, заданный таким приятным тоном, подсказал мне решение, которое в
нашей ситуации было попросту находкой.
- Тетенька,- сказал я (я хотел сказать "бабушка", но, сориентировавшись, сказал
"тетенька"),- тетенька, нельзя ли, чтоб моя жена (при этом я глянул на Машу,
давая ей понять, что так надо),- чтоб жена моя здесь пересидела. У меня в городе
дела. Я через час возвращусь.
- Пусть, пусть сидит, - сказала уборщица. - А хочет, я ее к себе приведу. У нас
сейчас бандитизм. Ой, откуда он взялся, этот бандитизм? Пойдемте, ребяточки,
пойдемте.
Она оставила веник в ведре, вытерла руки о подол передника и вышла на улицу. Мы
пошли за ней, чуть поотстав, ибо нам надо было поговорить.
- Ждите моего возвращения,- сказал я Маше.- Надо выяснить что и как.
- Вот возьмите,- сухо сказала Маша (она по-прежнему была не мягка со мной),-
возьмите и лучше всего наклеивайте там, где увидите какую-нибудь антисемитскую
мерзость... Знаете, пишут пакости на стенах и на заборах.- Маша раскрыла на ходу
чемоданчик и протянула мне пачку прокламаций, которые я спрятал под пиджак.- А
это тюбик с клеем,- сказала она, протягивая мне небольшой тюбик. Но позвольте,-
остановилась она вдруг,- а как же Коля?... Вас он ненавидит, и, наверное, не без
оснований, хотя многого не знает. Правильно ли я делаю, что остаюсь здесь, ведь
только я могу на него повлиять...
Нет, в Маше все-таки было что-то семейное, что-то нездоровое, что-то от
журналиста. Навязчивые сомнения и контрастные желания.
- Вы ведь знаете,- еле сдерживая растущее где-то раздражение, сказал я,- что
так, как я предлагаю, правильно...
- Вот в том-то и дело, что вы предлагаете,- перебила Маша,- вы ведь человек себе
на уме.
Я понял, что веду себя неверно. Надо идти на попятный и действовать в кругу
Машиных привязанностей, не думая о личном самолюбии.
- Вы ведь знаете, Маша,- сказал я, как бы продолжая предыдущую мысль, а в
действительности полностью ее видоизменяя,- вы ведь знаете, что появление
молоденькой девушки в чужом городе, особенно в такое время, как ныне, привлечет
внимание. Это не конспиративно. А если я замечу Колю, то обязательно постараюсь
вас известить.
Мое объяснение на сей раз удовлетворило Машу.
- Хорошо,- коротко сказала она,- я жду.
- Этой старухе надо бы заплатить,- сказал я.- Может, она вас покормит.
- Я расплачусь с ней,- ответила Маша поспешно, будто испугавшись, что заплачу я
и она будет мне за то обязана.
Жилище старухи (жила она в зеленом дворике неподалеку от станции) вполне
удовлетворило меня. Это была обычная обитель одинокой, бедной и постаревшей
женщины, где все предметы не снимались и не сдвигались со своих мест уже долгие
годы, на стенах висели стандартные и необходимые в таких случаях для полноты
впечатления фотографии из незнакомой, прошедшей уже жизни и открытки - также из
прошедших времен. Дух кладбища начинает сопровождать стареющую жизнь, особенно
одинокую, достаточно рано, и домашние предметы вокруг нее, приобретая
неподвижность, несменяемость и постоянство, гораздо раньше подсказывают
постороннему свежему взгляду, чем самому человеку, что свою жизнь ныне он должен
ощущать как прощание. По всей вероятности, на таком переломе находилась и
старуха уборщица, пригласившая нас к себе. Такие люди всегда живо и с интересом
реагируют на страсть. (А между мной и Машей эта страсть была в самом расцвете,
не в том смысле, что Маша меня любила, а в том, что между нами существовал напор
и борьба.) В зависимости от обстоятельств угасающая женщина всегда может либо
злобствовать, либо поступать по-доброму (как в данном случае), но никогда она
равнодушно не минует такую предельно выраженную картину взаимоотношений и
противоборства мужчины и женщины, какую представляли мы с Машей. Поэтому, как я
понял, быстрое приглашение нас, людей незнакомых, к себе было со стороны старухи
действием закономерным. Я хотел спросить у старухи, где находится райотдел
милиции, но в последний момент опомнился, ибо старуха могла передать мой вопрос
Маше, а та бы меня заподозрила. (Выкрикам Коли насчет моего доносительства и
службы в КГБ она, пожалуй, не верила, считая, что Коля, честный, но с фантазией
мальчик, ненавидит меня из каких-то чисто нравственных соображений, которым он
хочет придать по своему обыкновению политический смысл.)
Незнакомый городок, куда я вышел, был пустынен, лишь кое-где торопливо мелькали
прохожие. Все свидетельствовало о бурных уличных событиях, притихших, но далеко
еще не окончившихся. На бульваре (кстати, город был весьма зелен и красив), на
бульваре я увидел обрывки бумаги, приклеенные к дереву, похоже, соскобленная
прокламация. И действительно, несколько далее я увидел прикрепленную к другому
дереву прокламацию, которую впопыхах, очевидно, пропустил милицейский патруль,
либо наклеенную уже после того, как патруль миновал это место. На прокламации
изображался, причем весьма похоже, Хрущев, изо рта которого торчал тоже неплохо
нарисованный початок кукурузы. Увидав прокламацию, я вспомнил и о своих,
общества имени Троицкого. Надо было избавиться от них, но на бульваре этого не
сделаешь, и потому я свернул в промежуток между домами. (Все дома казались
вымершими, лишь кое-где на мои шаги выглянули и сразу отпрянули от стекла люди.)
По счастью, я быстро нашел дворовый туалет и, разорвав прокламации, бросил их
туда. Туда бросил я также и тюбик с клеем. Пройдя двором, я наткнулся на
разбитый и кое-как прибранный продовольственный магазин. У обочины лежали груды
витринного стекла и смешанные с пылью горсти риса (ненавистного риса, которым
хотели заменить русскому человеку хлеб и сало). Послышался треск мотоцикла, и
показался милицейский патруль. Теперь, когда я избавился от прокламаций, это был
лучший способ достигнуть искомой цели. И действительно, едва я шагнул им
навстречу, как они схватили меня, крепко и больно держа за руки. Я даже ничего
не успел сказать, и они мне ничего не сказали и не потребовали документов.
Просто, увидав на пустынной улице молодого нездешнего парня, схватили и повезли.
Видно, они здорово были напуганы уличными выступлениями и предупреждены о
прибытии подстрекателей извне. Меня ввели в дежурную часть, полную мятым, битым,
непротрезвевшим еще и озлобленным народом, главным образом мужчинами, хоть было
и две-три женщины, еще более жуткого, чем мужчины, вида, с размытыми пьянством и
злобой лицами и обвисшими грудями потомственных пролетарок, измученных нуждой и
беспорядком собственной жизни.
- Вот держи еще одного,- сказал милиционер дежурному, из чего я понял, что,
кроме меня, задержан еще кое-кто и меня принимают за члена той группы.
Мне стало тревожно, и я пожалел уже, что выбрал такой путь в милицию, особенно
учитывая нынешнюю неразбериху.
- Мне надо к начальнику,- сказал я дежурному, но тут несколько прокламаций,
каким-то образом завалявшихся в складках одежды и не уничтоженных, упало к моим
ногам.
Дежурный цепко схватил прокламации, как охотник добычу, глянул и сказал
сержанту:
- В особую... К тем...
Сержант схватил меня и повел вниз, в подвал, применяя насилие, ибо я пытался ему
втолковать причину моего появления.
- Поймите,- говорил я,- я направлен, у меня командировка... Освободите руку, я
покажу командировку... Мне к начальнику... Я из Москвы...
- Молчи, сволочь,- ответил сержант,- я тебе покажу командировку,- и, ведя меня
одной рукой, второй ударил по шее.
- Вы понесете ответственность,- крикнул я, но дверь камеры уже заскрипела, меня
втолкнули внутрь и заперли.
И вот тут-то я обмер и словно бы застыл в оцепенении. В противоположном конце
камеры стояли и смотрели на меня Щусев, Сережа Чаколинский, Вова Шеховцев,
связной Павел и еще какой-то болезненно изнеможенный человек, которого я не
знал. Был среди них и Коля, но Коля не стоял в общей группе, а сидел в стороне,
совершенно подавленный и в полной депрессии. Именно Коля, которого, собственно,
мы с Машей (особенно Маша, а я, чтоб угодить ей) и разыскивали, Коля на
мгновение отвлек мое внимание, и это мгновение могло стоить мне жизни, ибо
Щусев, Павел и тот бледный явно в таких делах были люди опытные, действовали
мгновенно и им не впервой была тюремная лагерная расправа над доносителем. Надо
было броситься к дверям сразу же и крикнуть, может, на того дубину-сержанта мой
искренний крик и повлиял бы, но я отвлечен был Колей и упустил момент, когда же
сообразил, то рот мой уже плотно зажат был чужой костлявой ладонью, я был поднят
в воздух, кто-то цепко схватил мои ноги, умело завернуты были назад мои локти, и
в горло мне вцепилась чужая безжалостная сила. Состояние это описать трудно.
Помрачение сознания наступает не сразу, и боль чувствуешь почти до конца, причем
первоначально она сосредоточена в местах соприкосновения твоего горла с чужими
пальцами, и в пальцах этих, сжимающихся неуклонно, не то чтобы ненависть, а
безразличие и глухота к тому, что в тебе и с тобой происходит. Потом больно
становится главным образом ушам и глазам. Все это, разумеется, длится мгновения,
но микроэтапы удушья в этих мгновениях четко разграничены и вполне уловимы.
Схваченный ловко и умело, я совершенно не боролся за жизнь, находясь в
оцепенении от внезапности, дикости и непредвиденности всего, что произошло.
(Хотя предвидеть такой вариант нетрудно было, и я его даже предвидел, но
чересчур общо и чересчур не веря в возможность такового, тем более что
происходить это будет в милицейской камере, куда меня заперли из-за царящей
неразберихи и своей собственной глупости с прокламациями.) Так вот, тот момент,
когда я совершенно не боролся за жизнь, может, и спас меня, ибо сопротивление
жертвы возбуждает чувства убийц, и я был бы задушен быстрей и энергичней. Мое же
оцепенение и моя вялость невольно передались моим убийцам, и они действовали на
последнем этапе, то есть непосредственного удушения, менее четко. К тому же все
они были пьяны, откуда можно заключить, что схвачены недавно, за какие-нибудь
полчаса до меня. Может, кто-то из них скрылся, и патруль не просто объезжал
участок, а искал его, и потому, увидав меня, сразу же принял за того,
скрывающегося. (Так оно и подтвердилось потом.) Ко всему еще Сережа Чаколинский
и Вова Шеховцев пьяно путались вокруг меня и мешали опытным душителямлагерникам...
Вот это промедление дало возможность Коле, сидевшему в оцепенении и
с диким видом, вскочить и, визгливо, по-больному закричав, броситься к двери
камеры и заколотить в нее кулаками. Колю сразу же схватил сам Щусев, запрокинув
ему голову назад, чтоб погасить крик и удары в дверь. Но, во-первых, тем самым
он ослабил тех, кто меня душил (Щусев держал меня за ноги, а душил
непосредственно Павел), а во-вторых, было уже поздно, и несколько милиционеров,
сбежавшихся на крик, оторвали меня от душителей, выволокли нас с Колей в
коридор, и единственно, что я заметил краем глаза и запомнил, это то, как
здоровяк-сержант сильно ударил Щусева сапогом в живот. Заметил и запомнил это,
кажется, и Коля, хоть он и находился по-прежнему в диком, чуть ли не в бредовом
состоянии, ибо после того вдруг вцепился себе в лицо ладонями. (Не закрыл лицо
ладонями, а именно вцепился.) Ноги мои меня не слушали, и меня вели под руки.
Правда, это быстро прошло, едва отсидевшись и отдышавшись на диване у
начальника, я почувствовал себя лучше, хоть у меня сильно болели шея, глаза и
уши.
- Что ж вы лезете под руки патрулю? - закричал на меня начальник, когда все обо
мне выяснилось и он ознакомился с командировочным удостоверением.- Лезете, когда
такое творится. Нянька вам нужна. По-человечески явиться не можете, отвечай
потом за вас. Что ж вы дежурному не объяснили? И какие-то прокламации с вами...
- Дежурный не слушал меня,- сказал я,- а о прокламациях я сейчас объясню.
- Ладно,- прервал меня начальник, видно поняв, что и они нахомутали и напутали.-
Как себя чувствуете? - спросил он уже мягче.- Может, вызвать дежурного врача?
- Шея немного болит,- сказал я,- а так нормально.
- Значит, Щусев со своей бандой? - спросил начальник.- Ах, сволочь...
- Да,- ответил я,- это Щусев.
- Напишите поименно опознание... Каждого поименно и все возможные сведения... А это
что за мальчишка? - спросил он, указав на скорчившегося в углу дивана бледного
Колю.
Единственным осмысленным в его облике была ненависть ко мне. Я сказал, кто это и
из какой семьи, причем, говоря, я старался не видеть полного ненависти взгляда
Коли.
- Ах да, - сказал начальник, выдвинув ящик и заглядывая в какие-то бумаги,- меня
о нем предупредили... Никитенко, - окликнул он сержанта, мальчишку отведешь в
детскую комнату, запри его там... А вы,- повернулся начальник ко мне,- зайдите к
уполномоченному КГБ. Второй этаж, пятнадцатый кабинет.
Уполномоченный, молодой капитан, стриженный по моде и с перстнем на пальце,
глянул мой паспорт, сверил со своими записями, которые он достал из сейфа, и
сказал мне по-дружески, на "ты":
- Поедешь сейчас в область на опознание. Там двух преступников схватили.
Гаврюшин, директор химзавода, убит. Похоже, дело их рук. И толпу провокациями
будоражили.
- Но ведь я могу их и не знать,- сказал я, думая о том, что Маша осталась одна с
чужой старухой. И о Коле ей надо бы сообщить.- Мне здесь надо работать, по
опознанию группы Щусева... Сведения писать...
- Это потерпит,- сказал капитан,- личность тех надо бы побыстрей установить,
чтоб за ниточку ухватиться, понимаешь? Не узнаешь, что делать, а вдруг узнаешь?
Здорово поможешь. Ну, будь здоров,- и он пожал мне руку.- Газик во дворе стоит,-
крикнул он мне вслед.
Во дворе несколько милиционеров осматривали винтовки, видно, недавно им
выданные. Но газик был не милицейский, а военный, армейский... Солдат с летными
голубыми погонами сидел за рулем. (Отсюда можно понять, что властями
использовалось все, что было под рукой.) Когда я уселся, подошел второй солдат с
автоматом и полез вслед за мной.
- В областное управление? - спросил шофер. (Видно, он делал туда уже не первый
рейс.)
- Да,- ответил я, осторожно массируя с каждой минутой все сильнее болевшую шею.
(Боль в ушах и глазах, наоборот, почти утихла.)
Мы поехали...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Если в провинциальном городке все выглядело как после пьяного хулиганского
разгула, то есть лихо, расхлябанно и не совсем серьезно, то здесь, в
индустриальном центре, все было суще, проще и опаснее. Мелькнуло несколько
пожарищ, одно из которых еще дымилось, но, в отличие от веселых, многолюдных,
мирных российских пожаров, вокруг была тишина и казенная четкость пожарных роб и
военных мундиров. Что творилось в городе, понять было не трудно даже и человеку
свежему. (В крайних революционно-мятежных ситуациях первое впечатление свежего и
наблюдательного человека бывает наиболее точно.) На одной из широких улиц с
трамвайной колеей посредине (трамваи, конечно, не ходили) мы увидели
передвигающуюся бегом большую группу людей, похоже, рабочих. (Толпой назвать их
было нельзя, ибо они по всем признакам были организованны.) Очевидно, от людей
этих исходила серьезная опасность, ибо солдат-шофер, едва заметив их, сразу же
вильнул в переулок и погнал в сторону на бешеной скорости. В другом месте мы
заметили курсантов училища в касках и с автоматами, идущих вдоль стен домов
цепочкой.
Областное управление КГБ было оцеплено патрулями, которые тщательно нас
проверили. (При всей, казалось бы, тщательности власти допускали огромное число
ошибок и путаницы, о чем уже говорилось и о чем будет сказано и далее. Впрочем,
ошибки и путаница неизбежны в российском бунте, который всегда полон творческой
импровизации, особенно при отсутствии общего организационного центра.) Меня
повели коридором и ввели в небольшую комнату с зарешеченным окном и шторами, так
что здесь и днем горел свет. В комнате за столом сидел молодой человек в
штатском, видно, следователь, а у окна стоял пожилой подполковник. (Он-то и
докладывал секретарю обкома Мотылину о бунте и о смерти Гаврюшина.) Посреди
комнаты на табуретах сидели двое в наручниках. Один из них был бледен, с
горящими злобной страстью голубыми глазами и волосами, прилипшими к его влажному
от лихорадочной испарины лбу. Второй, плотный, был угрюм и выглядел безразличнозастывшим.
Поздоровавшись со мной и глянув на удостоверение, следователь сказал:
- Знаете ли вы этих людей?
- Да,- ответил я, указав на бледного: - Это Орлов.
Как я и предполагал, Орлов тут же допытался мне плюнуть в лицо. Этот прием
темпераментных и откровенных борцов теперь мною был усвоен, поэтому, сказав, я
сделал шаг назад и бросок Орлова не достиг цели, тем более что Орлова тут же
схватил сзади охранник и усадил силой опять на табуретку, а поскольку Орлов в
истерическом порыве ненависти ко мне напрягся, чтоб встать, охранник придавил
его плечи ладонью. Должен сказать, что и Орлов сильно изменился с тех пор, как я
его видел, причем не только с момента, когда я случайно, благодаря антисемитусамоубийце
Илиодору, попал с ним в одну компанию, но и с тех пор, как мы, то
есть антисталинская организация Щусева, вели с ним борьбу вокруг цветов, которые
люди Орлова клали к подножию памятника Сталину. Если ранее в нем было много
несформировавшегося и было даже что-то от протестующего в духе времени студентазубоскала,
то ныне в нем проступило воспаление профессионала, готового на любые
крайности, и в пафосе его явилась не студенческая ирония, а искренность
убеждений.
- Так я и знал,- сказал с горечью Орлов,- что жидовская лавочка Щусева - это
сборище доносителей,- и он в бессилии, что не может плюнуть в меня, плюнул себе
под ноги на пол.
В это время в коридоре произошло движение, кто-то пробежал и ворвался, видимо,
чтоб предупредить о начальстве, но предупредить не успел, ибо Мотылин энергично
вошел сам ранее, чем о нем успели сообщить.
- Личность одного из задержанных установлена, товарищ Мотылин,- поспешно сказал
подполковник,- это Орлов... А тот второй? - обернулся ко мне подполковник.
- Этого я не знаю,- сказал я. (Я его действительно не знал, видно, из новых.)
- Орлов? - переспросил Мотылин.- Не сын ли это...
- Нет, не сын, не сын,- перебил нервно Орлов,- не сын я ему, ибо мы с ним люди
разных национальностей.
- То есть? - удивленно переспросил Мотылин.- В каком смысле?
- А в том смысле, что я по национальности русский,- ответил Орлов, выпятив грудь
и напрягшись, так что охраннику пришлось применить усилие, чтоб его удержать.
- Ну, поскольку мне известно, ваш отец из потомственных... из крестьян,- сказал
Мотылин,- член партии с двадцатых годов... Я слышал, что у него нелады с сыном...
Это, значит, вы?
- Не может быть русским человек, который предает Россию жидам,- сказал Орлов и
снова попытался встать.
Охранник опять удержал его, а следователь в штатском заметил резко:
- Вы на допросе, Орлов, и отвечайте на то, что вас спрашивают. Ваша бандитская
агитация здесь никого не интересует.
- А я и отвечаю,- умехнувшись, ответил Орлов, видно довольный, что уязвил
следователя. (Орлов действительно хоть и по-своему, но ответил на конкретно
поставленный вопрос.)
- Вот что, Орлов,- сказал подполковник,- подумайте о своей судьбе и ведите себя
прилично.
- Как русского,- ответил Орлов,- меня прежде всею волнует судьба России. И мне
безразлично, что обо мне думают здесь, в вашем жидовском КГБ. Переняли традиции
от жидовского ЧК.
После этих слов следователь в штатском, перегнувшись через стол, ударил Орлова
по лицу. Я видел, что Мотылин, который к подобному не привык, отвернулся и
поморщился.
- Ну вот,- сказал Орлов, сплевывая кровью себе под ноги,- это другое дело. С
этого и начинали бы.
- Орлов,- сказал подполковник,- вы будете отвечать на вопросы следствия? Учтите,
что каждое ваше слово и действие протоколируется.
- Отвечать на вопросы более не буду,- сказал жестко и твердо Орлов,- а высказать
кое-что могу, раз уж протоколируется. Только пусть он меня отпустит. У меня
мысли путаются от физического насилия. Да и не могу я говорить сидя такие слова...
Это слова от сердца... От русского сердца...
- Пустите его,- сказал подполковник охраннику. Тот отошел, и Орлов встал,
пошевелил схваченными наручниками кистями.
- Главная опасность еврейства для России,- убежденно сказал Орлов,- не в его
ненависти к России, а наоборот, в его к ней любви. Вот чего не понимает этот
подлец Щусев... Да и другие всякого рода стоящие у власти партийные подлецы,
такие, как мой отец, коммунисты... Те евреи, которые ненавидят Россию, менее для
нее опасны, чем те, которые ее любят. Ассимиляторские тенденции этой части
еврейства, его умение проникнуть не только внутрь русского общества, но и подчас
внутрь русского характера, покорить его и видоизменить его суть, как рак меняет
суть живой клетки. Их способность любить наши поля, леса, березки, грибные
места, бруснику... Наших женщин, наши, наконец, традиции... Отлучение этой части
еврейства от русской национальной жизни - вот где наша главная национальная
обязанность. Обязанность русского патриота. Это я понял не сразу и не очень
давно, и только после подобного понимания я по-настоящему ощутил суть великого
национального движения, начатого Сталиным в конце сороковых годов. Поэтому март
53-го года всякий честный русский патриот должен считать трагической катастрофой
для России. Такие же, как Щусев, замкнулись в эгоизме и слепоте собственных
обид. И вся их борьба, их антисталинская ненависть фактически не противоречит
желанию еврейства, а наоборот, на руку ему, потому что евреи всегда ненавидели
любую твердую русскую власть. Все, что хоть отдаленно несет в себе русскую идею
твердой власти, русской власти, ненавидится еврейством... Оттого они и стараются
пролезть в самую основу этой власти, точить ее изнутри... Еврейство в ЧК - это
особая тема... Сколько они расстреляли русских людей, сколько русских аристократок
изнасиловали в тюремных камерах...
- Я думаю, хватит нам выслушивать этот маниакальный бред,- сказал следователь в
штатском, мельком глянув на подполковника и переведя взгляд на Орлова,- говорите
по существу... Кем вы были посланы, какие ставили задачи, какие связи?...
- Мне кажется,- перебил подполковник,- что ничего путного сейчас мы от него не
добьемся. Но мы умеем ждать, Орлов. Вы успокойтесь и трезво подумайте о своем
положении. Идите...
Орлова и его неопознанного спутника увели.
- Пришлите потом ко мне,- сказал подполковник следователю в штатском и,
обернувшись к Мотылину, добавил:
- Дело идет на лад. Кое в каких районах, конечно, еще хаос, но в общем обошлись
без вызова внутренних войск. К вечеру, думаю, все утихнет.
- Доложите мне вечером обстановку,- сказал Мотылин.- Я буду в горисполкоме на
чрезвычайном заседании.
- Слушаюсь,- по-военному ответил подполковник.
Мотылин вышел. Подполковник, подождав минуту-другую, мне кажется, чтоб не
выходить вместе с Мотылиным, тоже вышел. Я остался в комнате для допросов один
со следователем в штатском. Тот сидел, устало закрыв лицо руками, и во всем его
облике было нечто подавленное и печальное. Наконец он поднял голову и посмотрел
на меня, словно отрешившись и стряхнув некие свои внутренние мысли.
- Вы, наверно, голодны,- сказал он мне.- Вас надо накормить и устроить.
- А когда назад? - спросил я.
- Назад? - удивился следователь.- Отдохните здесь. У нас лучшие условия, чем в
районе.
Я не мог сказать ему, что там меня ждет оставленная с чужим человеком Маша, и
потому я сказал:
- У меня командировка туда.
- Это мы уладим,- сказал следователь.- Кстати, мне сообщили, что вас там едва не
задушили в камере... Вас что, подсаживали?
- Нет, случайно в неразберихе меня задержали и поместили туда,- ответил я,- в
камеру к Щусеву.
- Ну и ну,- вздохнул следователь и глянул, словно ища во мне союзника: - Полный
беспорядок.
Следователь этот был человек молодой, примерно моих лет, но я не знал, то ли он
личность внутренне оппозиционная, то ли испытывает меня. Поэтому, отведя глаза и
глядя вниз, на пол, не отвечая, я взял записку коменданту общежития и вышел.
Общежитие помещалось тут же, во дворе управления, и было почти пустым. (Все
сотрудники находились на осадном положении с тех пор, как вчера подняты были по
боевой тревоге.) В столовой при общежитии тоже было пусто, и я почти в
одиночестве съел хоть и непритязательный, но калорийный и добротно
приготовленный обед. (Борщ с салом, две большие котлеты с кашей и деревянную
к
...Поділитися у соцмережах
