Жанр: Драма
Место
...том ругал беспорядки, царящие в России. На что ты ответил:
"Россия, Лев Абрамович, страна и вам и Европе непонятная. Беспорядок наш как раз
и есть основа непонятной для Запада загадочной русской души. И стоит навести у
нас порядок, отменить воровство, расхлябанность и безделье, как Россия погибнет,
ибо все это взаимно уравновешивается, как в природе взаимно уравновешиваются и
служат основой жизни самые негативные явления, не терпящие вмешательства извне...
Внутренняя жизнь России близка к законам природы, а не к законам европейской
цивилизации..." Прости меня за длинную цитату, просто я хотел бы, чтобы ты
убедился в нашей объективности... Второго февраля этого года в разговоре с
доктором Холодковским ты заявил, цитирую: "Маркс и Энгельс написали огромное
количество талантливых книг, смысл которых был более понятен их западным
классовым врагам, чем полукультурным марксистам..." И наконец, совсем уж недавно,
буквально два месяца тому назад, ты заявил в случайной компании, подчеркиваю, в
случайной компании: "Евангелие от Коммунистического манифеста отличается тем,
что в нем обращаются к каждому индивидуально, в то время как Манифест нельзя
воспринимать без массы, причем обезличенной, ибо обращается он не к человеческой
личности, а к классу в целом..."
- Позволь,- крикнул журналист, - но Коммунистический манифест и не ставил перед
собой задачи духовного воздействия на личность в отдельности, но лишь на
личность в обществе. Именно это я и имел в виду...
- Я говорю не о том, что ты имел в виду,- сказал Роман Иванович,- а о том, как
ты был понят... А этот диспут, в котором ко всему замешана твоя дочь и эта кучка
идиотов из общества имени Троицкого... Твое выступление там выделено теперь в
отдельное дело... Но более всего меня заботит дело Коли... У нас, повторяю, имеются
работники, которые относятся к тебе весьма дурно еще со старых времен, еще с тех
времен, когда они ревновали тебя из-за хорошего отношения к тебе Сталина. Ну так
вот, поднятая тобой волна дает им возможность действовать против тебя и особенно
против Коли. Ранее я думал, что мне как-то удастся замять, но теперь вряд ли...-
Две-три фразы я не расслышал и пропустил и уловил лишь конец какой-то мысли.-
...тем более,- говорил Роман Иванович,- что у нас были работники, которые Щусеву
доверяли, и сейчас они сделают все, чтобы себя реабилитировать... (опять я не
расслышал одну-две фразы). Тот парень, он как? Цвибышев, кажется?
Услышав свою фамилию, я вздрогнул.
- Там все хорошо,- сказала Рита Михайловна,- он сейчас должен подойти...
Я слышал, как она встала и пошла к дверям. Бежать мне было поздно и небезопасно,
ибо если б подобное мое движение было замечено, меня могли бы заподозрить в
каком-то тайном замысле.
- Он здесь,- сказала Рита Михайловна, увидев меня,- подождите, Гоша... С вами
хочет поговорить один наш знакомый. (Чисто женская нелогичность. Во-первых, я
знал, кто этот человек, а во-вторых, сами же они меня к встрече с ним готовили.)
В приоткрытую на террасу дверь я видел столик, на котором стояла бутылка
коньяка, открытая банка паюсной икры и нарезанные лимоны.
- А пусть он сюда,- услышал я голос журналиста,- зачем в кабинет? Здесь мы так
хорошо сидим. (По-моему, журналист опорожнил одну-две рюмочки.)
- Нет,- сказал Роман Иванович,- ты здесь побудь, ты отдыхай, а я с ним сейчас
должен потолковать.
- Возьми, Роман, ключ,- сразу сообразила Рита Михайловна.
Роман Иванович вышел вместе с Ритой Михайловной. (Журналист остался на террасе.)
Роман Иванович коротко кивнул мне, открыл кабинет ключом, пропустил меня, и мы
остались наедине.
- Садитесь,- сказал мне Роман Иванович. Я сел.
- Давайте,- сказал Роман Иванович.
Я не сразу сообразил, о чем речь, но, замявшись секунду-другую, все-таки
догадался, полез в карман и протянул донос. Роман Иванович взял и принялся
читать. Читал он долго и внимательно.
- Ну что ж,- сказал он,- конечно, немало шероховатостей, но в общем приемлемо...
Должен вас предупредить, что вам предстоит поездка.
- Куда? - тревожно спросил я.
- У вас есть связи с группой Щусева? - не отвечая на мой вопрос, неожиданно
спросил Роман Иванович.
- Я уже давно не общаюсь.
- А что вам известно об отношениях Щусева с русским националистическим движением
за границей? С русской антисоветской эмиграцией?
- Никогда, ничего,- растерянно как-то ответил я, поняв, что подвергаюсь допросу,
и волнуясь оттого, что Роман Иванович может меня в чем-то заподозрить и не
поверить.
- А Горюн? - спросил Роман Иванович.- Что вам о нем известно? О его
взаимоотношениях со Щусевым?
- Мы состояли в одной организации,- ответил я,- но Щусев ненавидел его.
- Почему?
- Горюн был сторонник Троцкого,- ответил я,- а Щусев считал троцкизм еврейским
движением, направленным на порабощение России.
- Было бы неплохо, если б вы могли поехать вместе с группой Щусева,- сказал
Роман Иванович. По тому, как он перескакивал от темы к теме, я понял, что мои
сведения его не интересуют, все это и так ему известно, он просто прощупывает
меня.- Щусев вас в чем-нибудь подозревает? - спросил Роман Иванович.
- Раньше он мне доверял, относительно, конечно,- ответил я,- но теперь, пожалуй,
не доверяет.
- Ну хорошо,- сказал Роман Иванович,- во всяком случае, вы должны явиться к
месту назначения одновременно с группой Щусева... Поможете местным товарищам в
опознании...
- А Щусев собирается куда-то ехать? -спросил я.
- Да,- ответил Роман Иванович, - тот район сейчас весьма беспокойный... Там было
несколько стихийных выступлений экономического характера... Появлялись и
антисоветские листовки... Надо бы выявить, кто их распространяет, нет ли здесь
связи с группой Щусева...
- Коля тоже поедет? - тревожно спросил я.
- Нет,- ответил Роман Иванович, достаточно, если вы пройдете там регистрацию... А
на докладной подписи вас обоих. Таким образом у меня будет возможность вас из
дела извлечь... В крайнем случае вы будете проходить отдельно, но это уже проще...
Вы меня поняли?
- Да,- ответил я.
- Ну, все,- сказал Роман Иванович, встал, и мы вместе вышли из кабинета.
У дверей кабинета нас ждала уже взволнованная Рита Михайловна.
- Роман,- сказала она,- только что приехала Маша, она ищет встречи с тобой... Я ее
пока спровадила.
- Подожди,- сказал Роман Иванович,- в чем дело?
- Маша хочет хлопотать за какого-то своего знакомого, за какого-то Иванова.
- Ах, это тот...- сказал Роман Иванович.- Я вряд ли смогу что-либо сделать.
- Да тебе и не надо ничего делать,- крикнула Рита Михайловна,- этого еще не
хватало. Сумасбродная девчонка. Ты и так достаточно много делаешь для нашей
семьи... Роман, у тебя с Гошей все?
- Да как будто.
- Тогда неплохо, если б ты сейчас уехал.
- Гонишь? - улыбнулся Роман Иванович.
- Мы ведь люди свои,- сказала Рита Михайловна,- эта сумасбродка устроит скандал,
возбудит Колю и бог его знает, что она натворит.
- Да мне, собственно, и пора,- сказал Роман Иванович.
- Ну чудесно,- сказала Рита Михайловна.- Господи, какой ужас иметь таких детей...
Ведь к ним буквально липнет всякая антисоветчина...
Я понял, что лишний при этом разговоре, и вышел во двор. "Значит, Маша
приехала,- подумал я с радостью,- и я ее увижу... Но куда ее отослали? Наверно, на
озеро к Коле". И действительно, углубившись в лес, я увидел брата и сестру,
которые торопливо шли к даче.
- Роман Иванович еще здесь? - издали крикнула мне Маша.
- Кажется, уехал,- ответил я.
-Ну вот,- горячился Коля.- Я ведь тебе сказал, они нарочно тебя спровадили, чтоб
ты с ним не встретилась. У мамы сталинские методы. (Напоминаю, Коля все дурное
именовал сталинским.)
- Сволочи! - сказала Маша. Она была крайне взволнована и бледна.- Значит, ты
меня обманула,- крикнула Маша, увидев Риту Михайловну на дачном крыльце.
- Оставь этот тон,- сразу же возбудила себя Рита Михайловна, чтоб чувствовать
себя против Маши потверже. (Мне кажется, она ее побаивалась.)
- Где отец? - спросила Маша.
- Не твое дело,- крикнула Рита Михайловна,- я ведь тебе запретила показываться
на даче.
- Где отец? - снова повторила Маша.
- Он болен,- уже потише сказала Рита Михайловна,- но разве тебя это интересует?
- Да ты не слушай эту сталинскую стерву,- грубо крикнул Коля.- Он на террасе.- И
вместе с Машей они проскочили внутрь дома.
- Пойдемте,- отирая заблестевшие слезы, шепнула мне Рита Михайловна,- может, вам
удастся повлиять на Колю.
Мы поспешили следом. Журналист, как и прежде, сидел в кресле. Разморенный
коньячком, он, кажется, задремал и вот теперь был разбужен криком.
- Отец,- говорила Маша,- Сашу Иванова, помнишь, того, кто делал на диспуте
доклад, обвиняют в хулиганских действиях... Но ведь это не он тебя ударил, он
просто спорил с тобой...
- Ну что ты хочешь, Маша? - вяло, еще не оправившись от сна, спросил журналист.
- Ты должен официально написать, что он не совершил против тебя никакого
хулиганства.
- Ты ведь не глупая девушка, Маша,- сказал журналист.- Вспомни тему его доклада,
тут ведь все гораздо серьезнее.
- Напишешь или не напишешь? - резко перебила она.
- Ну хорошо, напишу,- испуганно как-то сказал журналист.
- Ничего ты не напишешь,- вмешалась Рита Михайловна.- Еще чего недоставало. И
перестань, Маша, тиранить больного отца. Как тебе не стыдно. Ты, Маша,
издеваешься над родными тебе людьми ради какого-то чужого типа, замешанного в
антисоветских делишках.
- Он мне не чужой,- крикнула Маша,- это мой жених... Вы мне чужие...
Меня обдало жаром. Значит, Маша его любит, значит, снова соперник и снова из
пострадавших. Но четких мыслей у меня в тот момент не было, ибо далее все пошло
клочками.
- Не желаю вас больше знать,- крикнула Маша.
- Маша, - пытался подняться из кресла журналист, но у него, очевидно от
волнения, отнялась больная левая нога, которой он безуспешно скользил по полу.-
Маша, я ведь согласен.
- Ничего ты не напишешь,- снова крикнула Рита Михайловна,- пусть уходит... Слишком
она разжирела на отцовские денежки...
- Плевать на ваши иудины деньги,- крикнул Коля,- отец называется... Людей
закладывал... Эта дача на чекистские деньги построена... Сталинские сволочи... Я с
тобой, Маша... Все... Навсегда...- И, взявшись за руки, оба чрезвычайно в гневе
похожие лицом, брат и сестра выбежали из дачной калитки.
- Вы за Колей,- вытаращив от волнения как-то по-рачьи глаза, шепнула мне Рита
Михайловна,- не упускайте его, прошу вас...
Я выбежал следом. Брат и сестра торопливо шли по тропке вдоль дачных заборов к
автобусу. Я догнал их.
- Ты с нами, Гоша,- сказал Коля,- так я и знал... Здесь не может находиться
порядочный человек. Мой отец платный стукач, я в том убедился. Мне кажется, он
что-то замышляет и против Щусева.
Я остановился в волнении:
- Откуда ты это взял?
- У меня предположение... Отец одно время ведь был с ним довольно тесно связан...
Деньги посылал... Собственно, благодаря отцу я и познакомился. Но теперь я понял,
что отец попросту чекистский шпион. Ты обязательно поставь об этом Щусева в
известность.
- Хорошо,- сказал я, пытаясь замять опасный разговор.
Всю дорогу брат и сестра горячо (даже излишне горячо) доказывали друг другу, как
хорошо им будет вдвоем и как правильно они сделали, что порвали с подобными
родителями.
- Снимем комнату,- говорил Коля,- я буду работать. Я давно хотел идти на завод,
жить своим трудом. Вот, Гоша все время один, без чужой помощи, живет, и как
хорошо. Он знает, чего хочет, у него есть цель...
При этих Колиных словах я посмотрел на него предостерегающе, боясь, что в
юношеском запале он разболтает о моей мечте возглавить Россию. Вернее, он об
этом давно разболтал, и причем в разных местах: Ятлину, своему бывшему кумиру, и
отцу своему, судя по намекам. Но при Маше мне не хотелось его болтовни, ибо от
Маши снести насмешки мне было особенно тяжело. К счастью, Коля, находясь после
ссоры с родителями в раздробленных чувствах, тут же перескочил на иную тему и
начал доказывать, что лучше всего им устроиться у родственницы Марфы Прохоровны.
(Той самой, где Коля организовал явку для группы Щусева.) Но Маша
запротестовала, и между ними чуть не произошла первая открытая размолвка. Я
понял, что, несмотря на взаимную любовь, между братом и сестрой по-прежнему
сохраняется политическое противоборство и каждый друг друга хочет обратить в
свою веру.
- Напрасно ты, Маша, так о наших,- сказал Коля,- ты видишь лишь отдельные
недостатки, но не видишь цель. А ведь она святая и истинно русская.
- Глупышка ты еще, Коля,- ласково, но настойчиво сказала Маша.
На это Коля притих и замкнулся. Исходя из всего я понял, что подобный разговор
между ними не первый и, более того, между ними бывали разговоры и пожестче.
Таким образом я понял, что в обществе имени Троицкого, куда мы безусловно ехали,
Коля будет вести себя по меньшей мере настороженно.
Русское национальное общество по борьбе с антисемитизмом имени профессора
Троицкого (очередная компания, подумал я, сколько их уже прошло передо мной за
время моей политической активности) помещалось в однокомнатной квартире в одном
из новых, отдаленных и пока неблагоустроенных районов Москвы. Дома эти стояли
кучкой среди захламленного пустыря. "Жилмассив" - так и называлась трамвайная
остановка, от которой пешком было еще километра полтора-два по пыльной, с
колдобинами и рытвинами, дороге. "Наверное, в дождь здесь все развозит,- подумал
я,- не пройти, не проехать". Мы вошли в один из подъездов, где еще пахло свежей
покраской и цементом, поднялись на седьмой этаж пешком (лифт существовал, но
стоял на приколе), и Маша позвонила у одной из дверей. (Единственной на
лестничной площадке, перед которой не лежало тряпки или резинового коврика,
чтобы вытирать ноги.) Открыл нам высокий, костлявый молодой человек крайне
нечистоплотного вида, с добрыми голубыми глазами, которые постоянно как бы
извинялись и просили о чем-то, глядя на собеседника.
- Анненков Иван Александрович,- торопливо как-то представился он, словно боясь,
что мы его заподозрим в невежливости. И при этом улыбнулся, обнажив бескровные
десны.
- Это, Ваня, мой брат Николай,- сказала Маша.
- Очень приятно,- сказал Анненков и, несколько изогнувшись в спине, пожал Коле
руку.
Вежливость его была искренняя, но, учитывая нашу с Колей настороженность и
холодок, она выглядела как подобострастие. И вообще, человек искренне добрый и
вежливый на фоне современной замкнутости, иронии и личного достоинства невольно
выглядит униженным и чуть ли не лакеем. Подумав так, я почувствовал неловкость,
и когда Маша представила меня как своего знакомого, отчего мне стало крайне
хорошо, то, чтоб хоть чем-нибудь отплатить за вежливость Анненкова и при этом
скрыть неприятное ощущение от холодного, бескровного и костяного рукопожатия
хозяина, я сказал:
- Анненков... где-то я слыхал, не припомню...
- Вы, наверное, имеете в виду моего прадеда,- тотчас же откликнулся Анненков,-
тоже, кстати, Ивана Александровича. Известный декабрист. Был поручиком
кавалергардского полка. За участие в Северном обществе осужден по второму
разряду и сослан на каторжные работы в Сибирь...
Причем все это говорилось тут же, в темной прихожей у порога. Я сдержался, но
Коля прямо-таки прыснул, не выдержав. Должен, кстати, заметить, что Коля хоть и
был в основе своей добрым мальчиком, но если уж настраивался против своих
общественных оппонентов, способен был дерзить вполне откровенно и не без
наглости. (Вспомним хотя бы его поведение на уличном диспуте у памятника
Маяковскому в первый день нашего знакомства.) Да и, кроме того, мне показалось,
что Коля, который преклонялся перед декабристами, перед этим "мужественным
русским рыцарством", явно ревновал к ним Анненкова, тем более что Анненков якобы
был родственником декабриста. В общем, поведение Коли стало сразу же настолько
резким (я это предполагал еще даже не видя Анненкова, а так, по интуиции), так
вот, поведение Коли настолько стало обнаженно враждебным и насмешливым, что и
кроткий Анненков, по-моему, нечто заметил, ибо повернулся к Коле с удивлением и
растерянностью в своих добрых голубых глазах. Маша сердито посмотрела на Колю,
не зная, что и предпринять, но тут я нашелся. (У меня после бесчисленных
политических противоборств отличная тренировка.)
- У нас с Колей всю дорогу был спор,- вставил я.- Мы загадали желания и решили,
что выиграет тот, кто угадает,- откроет дверь мужчина или женщина. Я утверждал,
что женщина, а Коля - что мужчина. Вот он выиграл и радуется.
Объяснение было нелепейшее, но в подобной ситуации оно-то и наиболее
правдоподобно, ибо не нуждается в логике, а нуждается лишь в добром согласии
поверить на слово. Во время моей длинной тирады Анненков перевел взгляд с Коли и
смотрел теперь уже с искренним вниманием мне в лицо, все-таки стараясь понять
мое путаное и нелепое объяснение. Оттого, что оно было путано и Анненков его
явно не понимал, он чувствовал себя смущенным, виноватым, и на мгновение после
моей тирады наступила неловкая пауза, весьма опасная, ибо я боялся, как бы Коля
во время ее не расхохотался. К счастью, обошлось, очевидно, еще и потому, что
Маша крепко взяла Колю за локоть.
- Ах, вы о суеверии,- наконец понял что-то Анненков и оттого, что понял, добро
улыбнулся, опять показав бескровные десны.
- Именно,- торопливо подхватил я.
- Да,- сказал Анненков,- все мы подвержены... А разве антисемитизм не страшное
суеверие нашей несчастной отчизны?... Да вы проходите, все уже в сборе,- сказал
Анненков, как бы вспомнив о цели нашей встречи,- а я насчет чая... Вы в комнату
проходите,- и он, повернувшись, ушел на кухню...
- Не смей, слышишь...- только и успела сердито шепнуть Маша Коле.
Удивительно, как быстро распались их добрые отношения, не скованные теперь общей
неприязнью к "родителям-сталинистам" (как они выражались).
Мы вошли в комнату, как и естественно было предположить по виду хозяина и по
прихожей, бедно обставленную и неопрятную. Мебели было много, очевидно,
перевезенной из другой, более вместительной комнаты или квартиры, но вся она
была старая, шаткая и разнокалиберная. Стояло два платяных шкафа: один с
треснутым мутным зеркалом, второй какой-то кособокий, с вывернутыми дверцами.
Стояла поблекшего никеля кровать, с которой все четыре шишечки были утеряны, и
видна была нарезка, куда они в свое время наворачивались. Стоял тяжелый буфет с
цветными стеклами, в свое время, очевидно, весьма красивый, но ныне пыльный, с
облупившимся лаком и с запахом порченых продуктов изнутри. В углу укреплена была
икона Христа в потемневшем серебряном окладе. За столом, устланным старой,
облезшего плюша скатертью, с золотистыми кистями, сидели парень и девушка, явно
находящиеся в связи между собой, гуляющие друг с другом или попросту муж и жена.
Это я определил прежде всего и с первого взгляда, хоть сидели они даже в
некотором отдалении друг от друга и без всякого флирта. Просто в их позе по
отношению друг к другу был некий покой, который устанавливается, когда мужчина и
женщина уже познали друг друга. Я, человек ущемленный и жаждущий, особенно в
присутствии Маши, научился подобное распознавать вполне. Девушка была одета с
претензией и, возможно, из состоятельной семьи, как и Маша, но несколько
постарше Маши и, конечно же, уступающая ей внешне. В парне временами мелькало
нечто семитское, при определенном повороте головы, что ли, но в общем был он
волосом светел, сероглаз, с коротким прямым носом и очень белой кожей, на
которой, не только на лице, но и на шее, видны были веснушки. Может, эти
веснушки также придавали его лицу временами семитский оттенок, несмотря на
остальные атрибуты славянского в нем. Парня звали весьма стандартно - Виталий,
девушку же - Лира, очевидно, из семьи музыкантов, подумал я.
Мы с Колей представились и уселись на скрипучие стулья, а Маша пошла на кухню
помогать Анненкову. Поскольку, по словам Маши, Русское национальное общество по
борьбе с антисемитизмом имени Троицкого состояло пока из пяти членов, все были в
сборе, за исключением, разумеется, Иванова, который был арестован.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Вскоре, благодаря хлопотам Анненкова и Маши, на столе появился чай, два нарезных
батона и пастила вместо сахара, принесенная в сахарнице, причем каждая штучка
была поломана пополам, то ли чтоб уместить в сахарнице, то ли ради экономии. За
время моей политической жизни, а также благодаря прежнему моему бесправию и
материальной убогости я научился по угощению различать и определять характер
компании. Например, в одной из первых моих компаний, куда привела меня Цвета еще
в провинции и где присутствовал сам богопочитаемый тогда Арский, питание было
зажиточным и обильным, что свидетельствовало о связях той компании с официальным
укладом жизни, несмотря на оппозиционную смелость речей, поразившую тогда меня,
человека начинающего в политике. В московской же компании Ятлина все было
наоборот, все разнузданно, все в противоборстве. В бесшабашно нарезанных
колбасах и сырах, в мятых руками, наломанных кусках хлеба, в обильно открытых
банках разнообразных консервов было уже само по себе нечто молодежное,
отвергающее весь уклад прошлой жизни. Здесь же торжествовала скромная,
неаппетитная бедность. Батоны были черствы и крошились, чай - явные спитки, а
пастилу подали в липкой сахарнице.
- А ветчину, которую ты принесла,- сказал Анненков Лире,- мы решили Саше для
передачи сохранить... Если никто не возражает...
- Нет, нет,- сказал Виталий,- и очень хорошо.
- Я, ребята, без денег,- неловко улыбнувшись, сказал Анненков,- вы уж извините,
без стипендии...
- Да что ты, Ваня,- сказала Маша,- хорошо хоть тебя вовсе не исключили.
- Меня ведь обвинили, что я секту жидовствующих хочу восстановить... У нас на
кафедре Святого писания, Ветхого завета, как сместили отца Антона, так тяжело
стало,- Анненков вздохнул,- и скучно, и, извините за выражение, подло... Не только
профессура, но и слушатели в основном меня ненавидят. Народ у нас подобрался все
не духовный, злой и безграмотный... Каждый угодить старается, чтоб богатый приход
получить... Тема моя курсовая была "Древнерусская проповедь в домонгольский
период"... Так меня обвинили, что я там из Талмуда цитату использовал...
- Так вы студент Духовной академии? - спросил Коля.
- Да,- повернувшись к нему и улыбнувшись зачем-то, сказал Анненков.
Оттого, что каждому, кто к нему обращался, Анненков отвечал с улыбкой, она
казалась угодливой, хоть в действительности не была таковой, а выглядела так
лишь рядом с лицами людей, озабоченных соблюдением своего достоинства. Но, тем
не менее, это раздражало. Причем раздражало до того, что Коля, который как
пришел, так и пребывал в озлоблении (а возможно, и в тоске, ибо как добрый в
основе своей мальчик он уже начал мучиться раскаянием относительно его грубости
родителям и одновременно неприязнью к себе за отсутствие принципиальности), так
вот, пребывая в этаком состоянии, Коля и вовсе забылся, раздраженный улыбкой
"этого попика", как Коля его про себя окрестил и даже шепотом со мной поделился
своей кличкой.
- Так я не пойму,- сказал Коля,- вы еврейскую религию исповедуете или русскую?...
Вы меня извините, я впервые разговариваю с попом и потому путаюсь... Или вы
раввин?
А в этом мальчике значительно больше яда, чем можно было предположить, отметил я
про себя.
- Во-первых, Ваня еще не священник, а слушатель Духовной академии,- вмешалась
Маша, сердито глядя на Колю,- а во-вторых, ты неплохих пакостей набрался от
черносотенца Щусева.
Я вздрогнул, и сердце мое тревожно заколотилось. Маша совершила грубейшую
ошибку, вытащив сейчас эту фамилию на поверхность, да еще публично и в таком
непочтительном тоне... Но и я виноват. Надо было хотя бы в общих чертах объяснить
ей ситуацию, конечно, не в подлиннике, но как-либо ухитриться и объяснить, что
Коля пока еще под влиянием Щусева и все должно проводиться постепенно. Поистине
Маша сильно изменилась, даже за тот короткий промежуток, что я ее знал. В ней
появилась запальчивость, сопровождающая какой-то духовный перелом или сильное
разочарование. В практических же ее шагах наблюдалась явная
непоследовательность. Так, стремясь вырвать Колю из-под влияния родителей"сталинистов"
и как будто добившись этого, она тем не менее вела себя запальчиво
и рубила сплеча.
- Щусев русский патриот,- вскочил со своего места Коля,- он был в концлагере
двадцать лет. Его пытали сталинские палачи, ему легкие отбили... А вы чем
занимаетесь?
- Позвольте,- сказал Виталий,- Щусев - это главарь хулиганствующей черносотенной
банды, зарегистрированной у нас в списках... Вы спрашиваете, чем мы занимаемся? Мы
стремимся в меру наших сил посеять в простых русских людях, в их сердцах, в их
обманутых сердцах понимание трагической судьбы еврейского народа... Потоков крови...
Оправдаться... За погромы и преследования...
- А кто оправдается за реки русской крови...- крикнул Коля,- крепостное право и
так далее... Русский народ сам замучен и страдает...
- Так почему ж ты порвал со своим отцом? - уж окончательно теряя самообладание,
крикнула Маша.
- Я порвал с ним за то, что он сталинский стукач и иуда, а не за то, что он
русский патриот,- крикнул Коля,- вот так... Да он и не русский патриот... Ты, Машка,
ошиблась... И если ты его за это ненавидишь, за русский патриотизм, то ошиблась...
- Вы антисемит? - спросила Лира, поглядев на Колю свысока, но тон и форма ее
вопроса вышел глупый настолько, что Коля расхохотался, правда, первоначально
искренне, а потом (хохотал он долго) уж явно с некоторой натяжкой.
- А идите вы все к черту,- сказал Коля,- Гоша, пойдем отсюда, они нам еще
обрезание сделают.
Такого я от Коли не ожидал, и вообще я его слышал впервые в этом ракурсе.
Несмотря на общение со Щусевым, я не помню, чтоб тот при Коле что-либо говорил
впрямую на подобные темы (мне даже казалось, что Щусев опасается), а неприязнь
Коли к пионеру Сереже Чаколинскому, который по всякому поводу употреблял
антиеврейские выкрики, создавала у меня впечатлен
...Закладка в соц.сетях
