Жанр: Драма
Место
...ий себе отчета, что именно должно произойти
и ради чего здесь собрались. И это несмотря на то, что собрание было разрешено
под его эгидой и под его ответственность.
- Ребята,- сказал блондин,- сейчас наш гость из университета, Саша Иванов,
прочтет нам доклад на важную и нужную интернациональную тему, а потом состоится
дискуссия и танцы... Пожалуйста, Саша...
На эстраду легко и быстро поднялся докладчик, и вот он-то по своему внешнему
облику не обманул моих ожиданий. Был он тщедушен и худ, имел нос "уточкой", и
было в нем что-то раздражающее чужой глаз, то есть глаз людей, с ним незнакомых
и видящих впервые. Когда он явился, послышался даже смешок, и кто-то в середине
зала сказал довольно громко:
- Ну, ясно...
Засмеялись еще несколько голосов. Я понял, что на доклад явились не только
сторонники или пассивно любопытные (таких, конечно, было большинство), но и
противники, возможно даже с целью сорвать доклад. И действительно, по зале после
реплик прошел шумок, все оборачивались, перешептывались, и я заметил, что Маша и
еще два активиста куда-то беспокойно двинулись, вытянув шеи и стараясь
разглядеть крикунов в толпе. Но в этот момент докладчик вдруг сказал неожиданно
низким для своей комплекции голосом:
- Я хочу начать с разъяснений по поводу усмешек и реплик, здесь прозвучавших.
Конечно же, в нас много сатиричного и нелепого. Мы и сами знаем, что пока
смешны...
- А ваши подзащитные это понимают? - спросил какой-то с русско-татарскими
скулами, поднявшись из середины толпы. Мне показалось, что я где-то видел его.
- То есть? - быстро посмотрел докладчик.
- Ваши евреи?...
- В данном случае нашими подзащитными являются не евреи, а русские. Их мы
намерены защищать и излечивать, ибо главная опасность угрожает именно им.
Ненависть, как и гной, угрожает всегда более тем, в ком она содержится и
развивается.
- Вот именно,- вставил кто-то рядом со скуластым,- неизвестно, кто кого более
ненавидит. Если б евреев было большинство, они б с нас живых шкуру содрали...
- Если б евреев было большинство,- сказал Иванов,- тогда б это была их проблема,
а поскольку в большинстве мы, это наша проблема... Я излагаю только факты... Они
печальны и трагичны для нашего народа...
- Заплачь...- выкрикнул еще кто-то, но это уже был попросту уличный выкрик, и
кричавшего одернули, кажется, даже сами свои, которые намеревались развернуть
серьезную полемику.
- Это сталинисты орут,- сказал Коля,- сволочи... Кто им пригласительные достал?
Журналист посмотрел на сына и почему-то едва заметно усмехнулся.
- Товарищи,- застучал ладонью о стол председательствующий блондин,- что за
базар?... Перестаньте прерывать докладчика... Мы крикунов выведем... И докладчика я
попрошу не вступать в пререкания с аудиторией и не отвлекаться от темы: нашего
советского интернационализма.
Бедный парень уже чуял недоброе, но тем не менее все еще надеялся провести
запланированное мероприятие в нужном ключе. Рукописной же афишки, прикрепленной
кнопками к колонне, он попросту не видал. (В этом все впоследствии убедились.)
- Итак, прошу,- обернулся он к докладчику.
- Конечно,- начал Иванов с середины фразы (оказывается, это неплохой ораторский
прием),- конечно, в нас много сатиричности и даже в чем-то фиглярства, однако в
целом сатиричность и фиглярство здесь по форме, суть же свидетельствует о
возрождении после долгой спячки русской общественной совести. Пусть не по сердцу
еще совести, глубокой и эмоциональной, а совести на уровне моды и правил
хорошего тона.
Добродушный председательствующий, представитель комитета комсомола, снова было
забеспокоился от слов докладчика и даже привстал, но прервать не решился, вопервых,
потому, что аудитория наконец успокоилась и тем самым порядок
прохождения запланированного мероприятия был восстановлен, а во-вторых, потому,
что в сказанном докладчиком хоть и была опасность, но опасность, пока, в общем,
неуловимая, кроме конечной фразы о возрождении после долгой спячки совести. Но и
это в конце концов можно было понять как восстановление норм, попранных культом
личности, о чем писала в настоящее время вся центральная пресса.
- Собственно русское, чеховское, общество,- продолжил докладчик,- несмотря на
свою малочисленность, окруженное невежеством и животными инстинктами, сохраняло
за собой святое право быть хранителем чести нации именно благодаря
господствующим в нем правилам хорошего тона, а не истинно глубокой, так
называемой "сердечной совести". Сердечная совесть безусловно существовала и
цементировала общество, но на нее способны были весьма немногие.- Иванов поднял
голову, посмотрел в залу и сказал: - Реально, а не утопически порядочным можно
считать общество, в котором тщеславный молодой человек, дав негодяю публичную
пощечину, мог себе сделать на этом карьеру...
Последнее высказывание снова испугало председательствующего, но тут на помощь
докладчику невольно пришли его противники, снова зашикавшие и заохавшие.
Председательствующий поднялся и погрозил им пальцем. Так что прервать докладчика
он уже не мог, ибо тем самым как бы солидаризировался с шикающими.
- Обычаи, а не разум,- продолжал докладчик,- мне кажется, гораздо более
объясняют жизненную силу многомиллионного народа. Именно многомиллионного, для
которого подобное обстоятельство особенно важно... Объясняют жизненную силу
гораздо точнее, чем подлинные факты живой сердечности и доброты. А также
объясняют причину, по которой наступает период упадка этой жизненной силы,
грозящий народу гибелью... Разумеется, нравственной, однако после этого физическая
гибель народа лишь вопрос времени. Годы или столетия, не в этом суть...
Здесь мне хотелось бы на время оставить докладчика Иванова и вернуться на
некоторое время к моей прошлой жизни, к периоду борьбы за койко-место. Вспомнить
сатирический инцидент на почве неприязни к евреям. (А это весьма характерно. Эти
инциденты, если даже они оканчиваются кровью, по пластике в основном носят
сатирический характер.)
Недели за три до эпизода с компанией Арского, когда я впервые мечтал
прикоснуться к политической деятельности, нет, пожалуй, за месяц, а то и более
того, ибо стояли тогда сильные морозы и был разгар зимы, в комнате номер восемь
на первом этаже нашего общежития говорили о евреях. Собственно, в общежитии
упоминали о том время от времени, но этак мимоходом. А ныне говорили долго и
специально. Комната номер восемь находилась против кубовой, и потому народу в
ней набилось порядком, иные пришли сами, привлеченные разговором, иные были
позваны в качестве советчиков, судей в споре (шел спор) и авторитетов. Так что
народу, как я уже сказал, набралось немало, и, главным образом, с чайниками.
(Сатирическая деталь, на первый взгляд случайная, но вырастающая в символ этакой
несерьезности и насмешки.) Причем разговор начался не вдруг и не на пустом
месте. Этому была причина, а именно - событие, происшедшее вчера поздно вечером
(если только нелепость эту можно назвать событием) и носящее весьма смешную
окраску. (Поистине сатирический анекдот и еврейский вопрос - родные сестры.)
Часу в одиннадцатом ночи, когда подавляющее большинство жильцов уже улеглось
(зимой, да еще в мороз, ложились у нас рано), со стороны корпуса сантехников (у
нас был целый городок Жилстроя) раздался одинокий неистовый крик. Ну, кричали у
нас часто, народ большей частью холостой, буйный, любит погулять, и на крик
первоначально никто внимания не обратил. Правда, когда он приблизился и стало
ясно содержание, а именно: бей жидов! - на некоторых лицах в нашей комнате
появились улыбки, однако тоже так, мимоходом, как смеются над старыми, давно
известными анекдотами. К тому времени все мы уже лежали в постелях и свет не
гасили лишь из-за Жукова, который, сидя у стола, чертил свое очередное
изобретение, заглядывая в учебник физики для седьмого класса. Однако прошло
полчаса, час, Жуков разделся, погасил свет, лег, а крик за окном все не
кончался, рвался из самого нутра, изредка переходя в хриплый, жалобный вой,
мольбу, словно кричащий изнемогал, но потом вновь обретал силу.
- Бей жидов, а больше никого! - разок разъяснил даже голос свои взгляды на
людское братство, а после снова монотонно и однообразно кричал, вкладывая в этот
крик всю свою жизнь и самого себя. Эта беспощадная и упрямая трата своих сил
придала затасканной и залапанной формулировке известную новизну. Однако
поскольку отсутствовал ряд привходящих факторов: голод, чума, теснота в
автобусе, просто политический строй либо политическая ситуация самого крайнего
толка, то новизна этой формулировки, воспринятой к тому ж в тепле, в постели и
после сытного ужина, придала мыслям жильцов скорее юмористическое направление.
Первым засмеялся Саламов, личность простая и физиологическая. За ним Береговой -
жилец с зачатками духовности и посему воспринявший комизм ситуации гораздо шире
Саламова. Засмеялись и Петров, и Жуков.
- И не уморится,- смеясь сказал Кулинич,- вже час кричить...
Однако кричавший все ж начал уставать. Кричал он уже не подряд, а с передышками,
и во время этих передышек у нас в комнате затихали, ожидая, и каждый его крик
встречали новым взрывом смеха. Смеялись и за стеной в соседней комнате.
Напротив, в корпусе сантехников, зажглись некоторые окна.
- От дает,- сказал Саламов,- все общежитие побудил...
- Вон он меж сугробов шатается,- сидя на подоконнике в кальсонах и дыша на
замерзшее стекло, говорил Береговой.
Был уже второй час, на улице бушевала метель, мороз взял еще сильней, это
чувствовалось.
- Тридцатка, не меньше,- сказал Жуков.
Кричавший хрипел, захлебывался, выл, как от боли, но не уходил и не прекращал
крика. Казалось, он хочет или докричаться до чего-либо, или умереть.
- И Гитлер их бил, так и надо! - изменил, видно от изнеможения, формулировку
крикун. (Очевидно, монотонность формулировки утомляла, и он хотел несколько
расслабиться.)
В половине второго ночи смех в нашей комнате начал затихать, надоело. Впрочем,
уже давно смеялись лишь Береговой и Саламов.
- Пойду прогоню,- сказал вдруг Петров, он сел на койку, навертывая портянку.-
Сволочь, спать мешает,- как бы оправдываясь неизвестно перед кем, добавил он,-
мне в семь на смену.
- Я с тобой пойду,- сказал Жуков. Они оделись и вышли.
Я не пошел с ними, поскольку был тогда уже с обоими в натянутых отношениях.
Через минуту-другую крик затих, а вскоре вернулись и Жуков с Петровым,
запорошенные снегом.
- Никого не нашли,- сказал Петров,- идем, слышим, кричит, подошли к тому месту -
снег, видим, примят, следы... Метель только метет... Как сквозь землю.
Да я ж его в окно видел,- сказал Береговой, - меж сугробов шатался... Спрятался,
видать, сейчас опять кричать будет...
Однако после выхода Петрова и Жукова крика больше не было, и мы уснули.
Вот об этом-то происшествии спорили в комнате номер восемь, против кубовой.
Картина в комнате была весьма живописная. Сидели по двое на стульях, на койках
(пять коек), сидели на подоконнике. Сидели кто в чем. Кто в телогрейке, кто в
нижней фуфайке. Стол был тесно забит чайниками, поскольку народ сюда, главным
образом, заворачивал из кубовой. Меня окликнул Данил-монтажник и позвал как
прораба, а значит, человека грамотного и авторитетного. (Не все в общежитии
догадывались о моем висячем положении и бесправии по сравнению даже с ними.
Поэтому многие относились ко мне с уважением. Правда, благодаря разъяснительной
деятельности жильцов моей комнаты я начал замечать пренебрежительное отношение,
раз меня даже назвали в Лен-уголке "бедный студент", после чего я перестал
бывать "на телевизоре".) Но зимой мой авторитет среди многих был еще достаточно
высок. (По счастливому совпадению в комнате номер восемь не оказалось никого "из
наших", то есть из моих сожителей.) Я не стану приводить подробности спора, он
банален и малоинтересен. Необходимость доводов и словесных определений, даже по
столь ясному для присутствующих вопросу и на уровне собственной
малоэрудированной аудитории, делала их скучными и удивительно неестественными.
Например, на замечание плотника Григория Григорьевича, человека более пожилого
(около сорока) и не то чтоб набожного, а скорее степенного и экономного, так вот
на замечание Григория Григорьевича о том, что евреи ведь не виноваты, что они
рождаются евреями, Данил-монтажник понес такую ахинею, припутал сюда зачем-то
врачей-убийц, которых незаконно реабилитировал Берия, и Раису Самойловну - врача
местной районной поликлиники, которая давала детям отравленные глазные капли,
что всем это наскучило, поскольку о том было говорено-переговорено еще три года
назад, да и сам Данил говорил о том с какой-то натугой, не по-живому. Я стоял у
шкафа с чайником в руках (поставить мне его уже некуда было) и думал о том,
почему же эти люди, которые давно уже поняли, что ничего не объяснят и не скажут
нового друг другу и давно друг другу наскучили, тем не менее не расходятся и
сохраняют интерес к теме. Что хотят понять они в этой тяжелодумной, безграмотной
дискуссии, какие часто разыгрываются по еврейскому вопросу. И сейчас, слушая
Иванова, я понял и согласился с ним, что евреи уже давно участвовали в истории
не столько как нация, сколько как чувство. Чувство, равное таким, как любовь,
ненависть, страх, наслаждение, отвращение и т. д.
- Но это чувство,- говорил Иванов,- имеющее материальное воплощение, и потому
оно сродни чем-то явлениям природы, таким, как дождь, град, мороз, жара... Иными
словами, еврей занял место мифологического образа, объединяющего ряд неясных
явлений, объясняющего их просто и доступно и таким образом облегчающего борьбу
за место в жизни, за существование. Чем более ущемлен человек, и не обязательно
материально, а иногда даже искренним страданием за отечество либо за
человеческий род в целом, тем более он нуждается в мифологии. А если прогресс и
просвещение делают его разум скептичным и не верящим в потусторонние силы, то
здесь уж он хватается за реальную фигуру еврея как за манну небесную, ибо в
рогатого дьявола такой просветитель не верит (например, просветитель Вольтер).
Вот почему развитие прогресса и просвещения само по себе не только не уменьшает,
а в ряде случаев даже увеличивает потребность в антисемитизме. Мифология, а не
бытовая жизнь и бытовые поступки, пусть даже и самые неприятные, служат основой
антисемитизма. Из быта впоследствии отбирают лишь то, что необходимо в
мифологии. Одним из главных заблуждений является попытка связать антисемитизм с
невежеством. Надо понять, что в фундаменте нашей цивилизации, направленной от
древней мифологии к просвещению, заложена отвердевшая клетка, которая сохранила
мифологическую основу, в то время как иные клетки бесчисленное число раз
обновлялись и жили естественной жизнью на уровне своего времени. Те, кто
понимали, какая опасность заложена в цивилизации, с которой связана судьба их
отчизны, а для подобного понимания нужен безусловно честный ум, но не
обремененный поэтической взвинченностью и беспредельной любовью к своему народу,
а скорее склонный к честной статистике и ясному разглядыванию фактов,- Иванов
передохнул и устало провел ладонью по лицу,- да, да, вот причина, по которой
среди подобных ясновидцев преобладали не гении, а просто честные, способные
люди. Итак, те, кто понимал, стремились любой ценой привлечь к этому пониманию
возможно более широкие слои, отлично отдавая себе отчет в своем бессилии
собственноручно произвести изменение в мифологическом чувстве, лежащем в
фундаменте цивилизации. Среди этих ясновидцев были и писатели, и философы, и
политические деятели, и ученые, и даже, реже, разумеется, крестьяне и
коронованные особы, но все они, в том числе и самодержцы, чувствовали свое
бессилие либо свою ограниченность в прямых действиях. Изменения мифологического
чувства всегда происходят изнутри народа, из основ. Те же ясновидцы, которые
понимали опасность антисемитизма для судеб собственного народа, а многие из них
были совершенно равнодушны к интересам евреев как таковых и обладали редким
чувством честного национализма, те немногочисленные ясновидцы, как правило,
находились не в глубинах общества, а на его высших и средних ступенях либо
просто в положении, не связанном с глубинами народа. Поэтому единственной их
возможностью было изменение не чувства, а моды и правил хорошего тона. Так среди
вассалов некоторых средневековых властителей было модой и правилом хорошего тона
- терпимость к евреям, подобную моду распространяли среди своих поклонников
некоторые писатели, философы, ученые... В России, где тяжелая жизнь народа плюс
природная склонность славян к языческим образам особенно ярко воссоздавала
мифологическую фигуру еврея, подкрепленную ежедневными бытовыми картинами,
вполне осязаемыми, в России такие святые ясновидцы, как, например, Короленко или
молодой Горький, эти яркие представители честного и умного русского национализма
навязывали определенным кругам, к сожалению, главным образом среди людей
незрелых либо легковесных, ищущих авторитетов, навязывали моду на хорошее
отношение к евреям. Тем не менее, начав с правил хорошего тона, мода эта
порождала даже поступки искренние и самоотверженные. После крушения самодержавия
мода эта была ликвидирована, как предполагали, вместе с проблемой. Впрочем,
некоторые честные ясновидцы, взор которых, однако, был уже затуманен восторгом
происшедших перемен, продолжали еще некоторое время свою деятельность... Например,
Луначарский... Причем проповедовали подобные правила хорошего тона не небольшой
средней прослойке, исчезнувшей либо смешавшейся, а непосредственно народу, в
котором подобные, вообще-то кабинетные, правила тонули либо вызывали обратную
реакцию, как барская прихоть... Вот почему возрождение этой моды ныне, пусть и
носящей часто сатирический, легковесный, иногда даже карьеристский характер, тем
не менее следует считать чрезвычайно серьезной задачей в возрождающемся от
спячки обществе.
- Хватит,- наконец не выдержал председатель,- вы, мне кажется, совершенно ушли
от темы.
- Но почему же? - раздался чей-то выкрик в зале, и поднялся скуластый. Он
пробрался к колонне, где висела рукописная афишка, сорвал ее и быстро отнес
председателю.- Все соответствует,- сказал скуластый,- или вы не читали?
- Что такое? - пробежав глазами, крикнул председатель, и в голосе его
послышались даже плачущие нотки.- Но ведь это не утверждено... Как же так, ведь
это обман!
- Итак, я намерен подытожить,- не обращая внимания на возглас председателя,
продолжил Иванов.- Борьбу с антисемитизмом мы, русские, должны вести, опираясь
на моду и правила хорошего тона. Но трудность заключается в том, что подобная
мода-закон не может распространяться сверху по официальным каналам. Этим она
утрачивает главную силу моды и правил хорошего тона - неофициальность. То есть
мода есть неписаный закон... У нас же существуют лишь законы писаные, параграф
конституции... Но нелепость этого в борьбе с антисемитизмом понимали те из
самодержцев, которые подавали подобные правила в завуалированной форме, частным
путем, а не в виде указов, параграфов или газетных статей, которые могут
существовать лишь как подспорье при наличии неписаных законов...
- Хватит! - попросту крикнул, потеряв самообладание, побагровев, задрожав и
сделав какое-то странное вращательное движение головой, председатель. Вообще
люди добродушные и по натуре тихие гневаются весьма неумело и смешно, так что
подавляющее большинство аудитории рассмеялось.- Хватит! - снова напрягшись и
надувшись, чтоб перекричать шум, произнес председатель.-Я лишаю вас слова... Это
обман... Вы подменили тему доклада.
- Я уже кончил,- спокойно сказал Иванов.- Благодарю за внимание.
- Наш комитет комсомола напишет о вашем поступке в университет! - крикнул
председатель.
- Не тратьтесь на лишние почтовые расходы,- сказал Иванов,- я уже три месяца как
оттуда исключен.
Снова засмеялись и зааплодировали. Коля аплодировал особенно громко и радостно,
а Маша (я нашел ее специально, хоть признаюсь, во время доклада, увлеченный
темой, я ее из виду упустил), так вот Маша смотрела на Иванова с каким-то
пугающим меня сиянием в глазах. Я понял, что она может влюбиться в этого
сморчка, если уже не влюблена. (Он тоже явно член общества имени Троицкого.) А
ведь она подала наконец и мне надежду. Ведь я так поверил... Но главное - не
наделать глупостей, ибо у меня даже на мгновение мелькнуло желание поддержать
противников этого Иванова. Однако тогда за мной уже прочно закрепится кличка
"антисемит", и Маша будет навек потеряна.
- Собрание закрыто! - сердито и резко сказал председатель.
- А как же танцы? - весело выкрикнул кто-то.
- Прекратить острить! - очень смешно, как-то в рифму приказал председатель.-
Очистите помещение.
- Нет, минутку,- сказал скуластый и так же легко, как ранее Иванов, вспрыгнул на
эстраду,- вы ведь позволили предыдущему оратору вести здесь антирусскую
агитацию... Почему же такое преимущество? Если уж свобода слова, так позвольте и
нам, русским, иметь эту свободу в собственной стране...
Иванов, конечно, тоже был русский, но этим выражением "нам, русским" скуластый
как бы отлучал его от народа и на что-то намекал. Где-то я скуластого видел, мне
даже показалось, что рядом с Орловым, впрочем, нет, ошибаюсь, да и организация
Орлова не московская.
- Позвольте,- повторил скуластый,- прежде всего я бы хотел отметить, что здесь
некоторые бывшие русские,- скуластый по-моряцки заиграл желваками, и вообще в
нем было что-то матросское, массивное, косолапое,- некоторые бывшие русские
распространяют здесь слухи и пытаются нас припереть к стене, рассчитывая на нашу
природную русскую доверчивость, разными стонами по поводу еврейских бед.
- Гражданин! - крикнул председательствующий.- Собрание закрыто. Сейчас же
покиньте сцену, или я вызову милицию.
- Ах ты, сука! - крикнул скуластый.- Еврейский адвокат здесь часами публику
дурачит, а меня в милицию... Мы еще выясним, как это ты способствовал такому
докладу...
- Сталинский мерзавец! - звонко и злобно крикнула Маша.- Стукач!...
- Сама ты проститутка,- откликнулся скуластый.
Я рванулся, рванулся и Коля, но его за руки удержал журналист, очень
сосредоточенный и побледневший. И тут же у меня екнуло сердце, ибо я увидел, что
в другом конце залы к скуластому рванулся Иванов-докладчик. "Значит, он любит
Машу",- горько пронеслось в мозгу. И после этого наступило некое странное,
неопределенное состояние. Между тем в зале и на эстраде уже бушевал шум и
скандал, тот самый, неизбежный в таких случаях и долгожданный, столь радостный
большинству. Но вот на эстраду поднялся парень в мягкой белой рубашке, тоже
светловолосый, как и председательствующий, однако с легким золотистым отливом,
ударяющим в рыжинку. Он был в очках, которые поправлял привычным жестом,
прикасаясь пальцем к переносице.
- Товарищ председатель,- сказал он,- раз уж дискуссия началась, то мне кажется,
надо ее закончить пристойно.
Председатель, совсем растерявшийся и с отчаянным, чуть не плачущим выражением
лица наблюдавший спор и беспорядок, увидал этого спокойного, мягкого человека
рядом (он действительно был весьма мягкий и одеждой и внешностью), так вот,
председатель ухватился за него как за соломинку.
- Тише,- крикнул председатель, как бы забывая, что сам же он закрыл собрание,-
сейчас будет выступать в порядке дискуссии... - и он вопросительно повернулся к
рыжевато-золотистому, надеясь, что тот подскажет ему свою фамилию. Но тот, не
ожидая конца фразы председателя, сразу начал:
- Я евреям не враг...
И в фразе этой было столько простоты и мягкости, что сразу же восстановилась
тишина. Скуластый же и вовсе, когда явился этот новый оратор, разом притих и
полез с эстрады.
- И Достоевский евреям не был врагом, о чем он неоднократно писал и на что
указывал... Но вот тут-то и загвоздка. Во взаимоотношениях с евреями можно быть
либо пристрастным к ним и не замечать очевидных фактов, либо тебя обвинят во
всех грехах. Давайте поговорим не о быте, который дело преходящее и
трудноуловимое, а об идеях... Гнушайся, единись, эксплуатируй и ожидай - вот суть
этой еврейской идеи... Выйди из народов, и составь свою особь, и знай, с сих пор
ты един у Бога, остальные истреби, или в рабов обрати, или эксплуатируй. Верь в
победу над всем миром, верь, что все покорится тебе.
- Это цитата или это ваши слова? - выкрикнул Иванов.
- Разумеется, цитата,- ответил рыжеволосый.
- Откуда?
- Разумеется, из подлинника,- сказал рыжеволосый,- из древнееврейской рукописи.
- Допустим,- сказал Иванов,- хоть на слово верить нельзя, особенно подобной
личности.
- Только без грубостей,- сказал рыжеволосый.- Я ведь вас не оскорбляю и ваших
любимцев не трогаю... Главное - вежливость...
- Допустим,- повторил Иванов,- но не является ли это вообще психологической
основой определенного исторического периода жизни? Я бы сказал, когда в
отношениях между нациями господствовала откровенность. И не напоминает ли это,
например, кредо того же Московского княжества, значительно более молодого, чем
та рукопись... Завоевание Сибири, например... Или Кавказа... Истребление ногайцев,
женщин, стариков, детей фельдмаршалом Суворовым... Разумеется, это несло в себе
идею объединения... И это дела царизма...
- Что-то вы заспешили с оправданием,- негромко сказал рыжеволосый, не
почувствовали ли вы сами, что слишком уж далеко зашли в своей ненависти к
России...
- Нет, это вы враги России,- не выдержав, а может, и невольно напуганный столь
грозными обвинениями, выкрикнул Иванов,- вы поете старые песни.
- К сожалению, недопетые,- отпарировал рыжеволосый, все больше утрачивая
первоначальную мягкость и активизируясь.
Публика же в основном молчала, наблюдая и чувствуя, что все стало уже слишком
серьезным и опасным. Лишь какой-то парень, явно из тех, кто любит правду-матку,
встал и сказал, обращаясь к председателю:
- Прекратите же наконец эту антисоветчину!
- Вы хотите антисемитизмом спаять народ? - выкрик
...Поділитися у соцмережах
