Жанр: Драма
Место
...азался поддержать меня в деле,
которому я решила посвятить свою жизнь... С антисемитизмом в России в основном
борются сами евреи, а должны бороться русские... Я говорю с вами так прямо, потому
что мне нечего скрывать... Я убеждена, что о нашей группе давно знают органы... И
еще одна причина: я насчет Коли... Если вы уж так хорошо ко мне относитесь и
имеете влияние на Колю... Причем родители вам доверяют... Отойдемте в сторону...
Мы сошли с тропинки и отошли к кустам.
- Скажу вам прямо,- начала Маша,- я являюсь членом исполнительного комитета
Русского национального общества имени Троицкого... Конечно, я бы никогда вам этого
не сказала, если б не знала, что о нас и так уже все известно КГБ... Но мы не
подпольная организация, мы общественная добровольная организация, которая
действует в соответствии с конституцией... Впрочем, излишне болтать об этом всетаки
не стоит, сами понимаете... Вы ведь в меня влюблены? - вдруг спросила Маша
прямо и несколько цинично. (Как я уже говорил, даже я заметил в Маше перемену в
этом смысле, хоть знаю ее недолго. Тут вопрос, очевидно, даже и не месяцев, а
недель.)
- Да,- сказал я растерянно,- влюблен.
- Ну и хорошо,- сказала Маша,- иногда это полезно для идеи... Только не смейте на
меня больше смотреть, как сегодня из кустов...
- Клянусь вам,- с жаром воскликнул я.
- Ну хорошо, хорошо, верю вам,- сказала Маша,- но надеюсь, вы понимаете, что я
откровенна с вами не ради вас, а ради Коли. Коля мне брат, чудесный мальчик и
вообще, по-моему, единственный человек, которого я люблю. Если вы поможете мне
оторвать его от тех мерзавцев, от той сволочи и привлечь к нам, то я буду вам
весьма и весьма...
- Но собственно говоря...- замялся я, не зная, как поточней и попроще спросить у
Маши об обществе, чтоб не обидеть ее и не вызвать подозрений.
- Вы хотите подробностей об обществе? - пришла Маша мне на помощь.- Русское
национальное общество имени Троицкого ставит своей целью борьбу со всеми формами
личного и общественного антисемитизма в нашей стране. Несмотря на то, что
общество именуется "русское", это свидетельствует скорее о его цели, чем о
национальном составе его членов. Мы принимаем к нам всех, кроме евреев, чтоб
враги наши не обвинили нас в пристрастии. Не обвинили в том, что мы еврейская
организация, ибо, согласно еврейскому характеру, войди они в нашу организацию,
обязательно возглавили бы ее в конечном итоге, если не прямо, так косвенно...
- Ну а кто такой этот Троицкий?
- Это покойный профессор петербургской духовной академии... Вопреки официальной
линии православной церкви, был экспертом защиты на ритуальном процессе Бейлиса...
Слышали о деле Бейлиса?
- Слышал,- сказал я,- но мельком... Еще вопрос, если не секрет, сколько вас?
- Пока пятеро,- сказала Маша,- но дело не в количестве... Например, какого-нибудь
крикуна Арского мы ни за что бы не приняли... Не скрою, насчет вас, конечно, у
меня сомнение, но в конце концов важно, чтобы вы привели Колю... Приведете?
- Приведу,- с жаром сказал я,- и обо мне вы так напрасно...- я прижал ладонь к
груди.
- Ладно, не люблю клятв,- сказала Маша.- Пока что возьмите,- она открыла сумочку
и протянула мне пригласительный билет,- это на вечер отдыха химиков... Сегодня в
семь... Там будет прочитан доклад и дискуссия... Все это организуется нами... Нашей
организацией... Приведите Колю туда, это вам будет проверка...- Она повернулась и
пошла к шоссе, потом остановилась и сказала: - Разумеется, родителям ни слова,
особенно маме.
Я провожал ее взглядом, пока она не села в автобус и не поехала, а после этого
крепко и страстно прижал к губам пригласительный билет, пахнущий Машиными
духами. (Одевшись в дорогу, она пахла теперь по-городскому, не остро и телесно,
а утонченно и недоступно.)
- Она все-таки уехала,- сказал я, вернувшись, журналисту и Рите Михайловне.
Они по- прежнему сидели за деревянным столом под деревьями, но посуда со стола
была уже убрана и стол чисто вытерт.
- Еще бы, сказала Рита Михайловна, чтоб уязвить мужа, надо же додуматься -
посылать за Машей этого молодца... Она ведь его ненавидит...
Я посмотрел на Риту Михайловну с тревогой, а "молодец" совсем меня напугал. В
этой семье была своя дипломатия, и, выполнив поручение журналиста, я тем самым
действовал против Риты Михайловны. Heт, если вопрос станет "или или", то уж
конечно Рита Михайловна, а не журналист. Как будто они во мне нуждаются, но в то
же время, кажется, что-то произошло, что их успокоило, да и возможно, ночная
тревога была преувеличена, что нередко случается с людьми истеричными. Так
мыслил я, готовя первую фразу, где сразу должно было быть все: и косвенное
извинение перед Ритой Михайловной, и косвенное же заверение в верности ей, и
проверка ситуации вокруг доноса, и в то же время не перечеркивание и доброго
моего отношения с журналистом.
- Нам с Колей надо бы еще поговорить,- сказал я, обращаясь к Рите Михайловне и
тем самым покорно и публично "проглатывая" ее "молодца", - а Маша уехала
успокоенная, добавил я и журналисту, - просто у нее дела в городе...
Интересного продолжения найдено не было, но все-таки кое-чего мне удалось
добиться, противоборство смягчилось, и Рита Михайловна безусловно оценила то,
что если ночью я вспылил на ее замечание, то ныне я стал более "дрессированным"
и покладистым. (Они явно нуждались теперь во мне меньше, вот откуда
покладистость.)
- Знаете,- подтвердил мою догадку журналист,- насчет объяснительной в КГБ,
возможно, и ложная тревога... Я сейчас говорил с моим приятелем по телефону...
Возможно, и так уладится... Но, конечно, все может случиться...
- А Коля? - мягко и настойчиво активизировался я.- Коля ведь уже подготовлен.
- Да, да,- задумчиво сказал журналист,- во всяком случае мы эту бумагу напишем и
передадим ее в случае крайней необходимости.
- Тебе надо сегодня же опять встретиться с Романом Ивановичем,- сказала Рита
Михайловна.- Посоветоваться... Показать ему текст.
- Да не в тексте дело,- сказал журналист.- С текстом-то мы разберемся. Важна
ситуация...- Он встал и положил мне руку на плечо.- Пойдемте сочинять,- сказал он
с усмешкой,- помогу... Лучше это без Коли...
Мы прошли в его кабинет, который здесь на даче был также обширен и богат, со
старинной мебелью красного дерева и шкафами книг вдоль стен. Я сел на краешек
дивана.
- Нет,- сказал журналист,- садитесь к столу, пишите, а я буду диктовать... Правда,
вчера я уже кое-что набросал, у меня заготовлено,- он протянул мне бумагу,
которую достал из лежащей на тумбочке книги.
Я присел к обширному письменному столу, на котором была пачка чистой бумаги и
множество дорогих авторучек в футлярах, и положил черновик доноса, написанный
журналистом.
- Пишите,- сказал журналист, правда, предварительно плотно закрыв окно и
повернув ключ в дверях, но все это он проделал, как мне показалось, привычно и
мимоходом.- В Комитет государственной безопасности,- начал он.- с уважением,
которого вы заслуживаете, сообщаем вам.- Мне кажется, это тоже было стандартное
словопостроение, которое употреблялось в этих случаях, в черновике было то же
начало.- Сообщаем вам... Вы пишите,- обернулся ко мне журналист.
Я взял одну из авторучек и начал торопливо писать. Журналист быстро и ясно,
почти без запинок, продиктовал мне о том, что я и Коля были втянуты Щусевым П.
А. в антисоветскую организацию, которую по молодости и неопытности мы
первоначально воспринимали как просто некий литературный клуб, созданный для
самообразования, а также для обсуждения проблем, связанных с ликвидацией
последствий культа личности, согласно решений XX съезда партии. (То же было в
черновике, слово в слово.)
- Ничего, ничего, пишите,- сказал журналист, заметив, что я сижу в
задумчивости,- может, это и несколько туповато, но тем лучше.
- Не в том дело,- сказал я.- Мы с Колей договорились, что донос должен носить
чрезвычайно острый, чуть ли не клеветнический характер, чтоб впоследствии можно
было бы публично доказать его несостоятельность. Иначе Коля не подпишет и даже
может заподозрить... Вы меня понимаете?
- А ты парень способный,- сказал журналист на "ты" и снова как-то странно
улыбнулся.
- Надо обязательно упомянуть о том,- сказал я,- что Щусев совершил убийство
замполита режимного лагеря, его жены и ребенка... То, о чем вы рассказывали, то, в
чем его подозревают. Коля честный мальчик, он верит в Щусева хотя бы потому, что
Щусева пытали в концлагере. Человек, прошедший сквозь пытки, для него свят и
неспособен убить ребенка. Это для него явная клевета. Таким образом все может
сложиться весьма удачно. Тут даже повод для доноса. Услышали, мол, случайно.
Подслушали об убийствах, и что открыло нам глаза.
А вы способный человек, - снова повторил журналист, глядя на меня с каким-то
неожиданно напряженным вниманием и употребив на этот раз вместо несколько
покровительственного "парень" и "ты" уважительное "вы" и "человек"; он сел на
диван и вдруг спросил: Я слышал, у пас мечта?...
Я покраснел. Все-таки какая глупость, что я доверился Коле в самом сокровенном.
- Вы меня не стесняйтесь, - сказал журналист очень серьезно, я в вас, кажется,
начинаю верить. Вы, конечно, еще зреете, путаетесь, ищете свое... Но почему бы и
нет?... В конце-то концов, да здравствует товарищ Цвибышев! Почему бы и нет?... Или
вам по душе "ваше превосходительство"?... Кстати, каковы ваши политические
взгляды?... Удивительное дело, шума много, мнений множество, но ясных политических
взглядов ни у кого не поймешь...
Начал он серьезно, но потом в нем, чуть ли не на середине фразы, произошел некий
сатирический поворот, который он даже и сам не хотел допускать, просто взыграла
его обличительная суть. Очевидно, журналист это почувствовал, потому что он
очень скоро вернулся опять к серьезу.
- Вы простите меня,- сказал он,- занесло, весьма некстати, не в ту сторону... Вот
только что я хотел вам сказать честно и откровенно... Конечно, то, что вы
окажетесь во главе России, это весьма по шансам ничтожно. Во всяком случае, пока
я так мыслю. Но то, что вы этого желаете, уже вас как-то выделяет из миллионов
сограждан. Я, например, этого не желаю, так что по сравнению со мной шансы у вас
уже предпочтительнее. Но вот что я хотел бы вам сказать. Советская власть делает
огромное количество глупостей и даже безобразий, но послушайте меня, старого,
много пожившего и передумавшего человека... В советской власти Россия нашла свое.
В период активности народа, наступившей в XX веке, любая другая власть погубит
Россию... Учтите это. Властолюбцы редко бывают патриотами, но счастье того
властолюбца, чьи стремленья совпадают с народным движением. В противном случае
его пеплом выстреливают из пушки, как случилось, например, с лже-Дмитрием.
Советская власть необходима России и рождена ее историей. Вместо нее может
явиться только худшее. И это мягко говоря. Это худшее может найти сторонников,
много сторонников. Миллионы. Тут ведь счет ведется десятками миллионов людей и
сотнями тысяч километров. Таковы масштабы. И вот в таких-то масштабах советская
власть огромная находка и огромное благо, за которое всякий разумный человек
спасибо, должен сказать, несмотря ни на что. Ведь эти масштабы, эти миллионы
людей и сотни тысяч километров и иное родить могут себе и миру на погибель...
Чувствовалось, что журналиста прорвало и он высказал наболевшее, но до конца не
додуманное, может, даже и свои сокровенные ночные мысли. Некоторое время мы
сидели молча.
- Вы дописывайте,- сказал журналист наконец.- Как задумали, так и дописывайте.
Я дописал донос и показал его журналисту.
- Ну что же, отлично,- сказал он.- И весьма убедительно. Но дату пока не
ставьте.
Я совсем осмелел и, вынув пригласительный, показал его журналисту.
- Вот,- сказал я,- Маша оставила. Приглашает сегодня в семь.
- Надо поехать,- сказал журналист, очевидно, что-то взвешивая в мыслях своих.-
Ну конечно, надо. Там молодежь соберется. Давно уже я с молодежью не общался. Но
только по возможности незаметно. (Последнее, как я понял, был явный самообман и
самоуспокоение.)
- И Колю с собой возьмем,- помня об обещании, данном Маше, вставил я, радуясь,
что все так удачно складывается.
- Колю? - поморщился журналист.- Ну ладно, но только чтоб жена не знала...
Впрочем, ведь она сама и предложила встретиться сегодня с Романом... Так что повод
для поездки в город есть.
- Я, пожалуй, пойду,- сказал я,- вдруг Коля вернулся. Не хочется, чтоб он знал о
вашем участии в этом... В этом доносе...
- Что значит - не хочется! - крикнул журналист.- Это просто смерти подобно... Ну
идите...
Я вышел, оставив журналиста по-прежнему в напряженной задумчивости. Я даже и не
сомневался, что он думает о поездке на студенческий диспут. Что-то в нем
созревало.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Коля вернулся к обеду. Он, кажется, не подозревал, что отослали его умышленно, и
вообще, невзирая ни на что, он, пожалуй, оставался доверчивым мальчиком. Отсюда
ясно, сколь сложной была моя задача, ибо всякий, кто имеет касательство к
серьезной интриге, знает, что, вопреки общепринятому мнению, гораздо легче в
делах опасных иметь дело с человеком подозрительным и недоверчивым, чем с
откровенным и наивным. Для того чтоб рассеять опасения последнего, коль они уже
возникли, нужна не находчивость и бойкость ума, а искренность во лжи, то есть
способность на мгновение и самому поверить в собственную ложь. Два опасных и
трудных разговора, которые я имел с Колей, убедили меня, что этим чрезвычайно
важным качеством я обладаю. Оно тем более ценно, что является не качеством ума,
которое можно развить, а качеством характера, которое созревает помимо твоей
воли и зависит от внешних обстоятельств. Журналист, например, при всем его уме и
литературном таланте этим качеством не обладал, но, будучи психологом, возможно,
угадывал это качество во мне, и это была еще одна дополнительная причина, по
которой меня привлекли к делу. Самому журналисту вряд ли удалось бы в делах
крайнего и жизненно важного плана обмануть такого чистого и наивного мальчика,
каким являлся Коля, хоть в быту он его обманывал легко и свободно, как вообще
родители часто обманывают детей во имя их же блага.
После обеда, чрезвычайно вкусного (фаршированная индейка) и доселе мне
неизвестного (я даже и не подозревал до последнего времени, несмотря на все мои
мечты, как приятна и вкусна может быть жизнь в достатке), после обеда мы с Колей
удалились в лес, и я протянул ему донос в КГБ, мной уже подписанный. Он прочитал
и уселся на пенек, прикрыв глаза.
- Что? - не скрывая тревоги, спросил я. (В этом было мое достоинство во
взаимоотношениях с Колей. Я ничего не скрывал от него в смысле не сути, а
чувств.)
- Какая мерзость,- сказал Коля.
- Что же делать? - сказал я.- Это необходимо. Надо быть готовым к тому, что
многие порядочные люди начнут нас считать мерзавцами и стукачами.
- Да,- сказал Коля, и, взяв протянутую мной авторучку, подписал.- Вот мы и стали
с тобой стукачами,- сказал он горько-горько, как могут сокрушаться только дети.
- Это решение организации,- сказал я.
- Понимаю,- печально сказал Коля.
Было самое время сообщить ему о поездке, которая должна была его безусловно
обрадовать. Я умышленно не сообщил ему ранее (всюду необходим в делах такого
рода расчет), ибо знал, что он, конечно, огорчится, подписывая донос. То есть
его огорчит сам процесс подписи, поскольку к факту этому он был мною уже
подготовлен ранее. Сообщение о поездке на диспут поэтому сейчас "выстрелило"
точно к месту. Коля всплеснул руками и вскочил с пенька. (Детская
непосредственность и резкий переход от одного чувства к другому. Это тоже надо
учитывать.)
- Только Рите Михайловне о диспуте ни слова,- сказал я, еще более подсластив для
Коли это сообщение.
Коля некоторое время, по крайней мере не менее недели, провел взаперти, в
домашней тюрьме, если можно так выразиться. В связи с моим приездом и моей
обработкой его, приведшей к примирению Коли с родителями, ему было разрешено
свободно гулять и даже отменен визит психиатра Соловьева, чтоб Колю не
травмировать. Но от дел оппозиционного характера он был отстранен. А между тем
его эмоциональные стремления, формирующиеся в период юношеского полового
созревания, были взращены и взаимосвязаны именно с оппозиционной направленностью
ума и обличительством по отношению ко всем официальным явлениям. Сначала это
происходило в доме под влиянием отца, а затем и самостоятельно в компаниях.
Конечно, Коля мог уехать с дачи в город, встретиться с друзьями, опять окунуться
в столь дорогую для него стихию, но такое могло произойти в момент
противоборства с родителями и в момент негодования по их адресу, но не в момент
примирения с ними и даже раскаяния за причиненные им огорчения. Ибо, повторяю, в
психологическом фундаменте своем, который закладывался в более спокойные и ясные
для семьи журналиста сталинские годы, в психологическом фундаменте своем Коля
был добрый и мягкий мальчик. Вот почему сообщенная мной весть о том, что мы с
Колиным отцом едем на студенческий диспут, была для Коли тем же, что для его
политически пассивных сверстников весть о свидании с любимой девочкой после
насильственной с ней разлуки. В школьной любви ведь есть своя неповторимость.
Неприятные обстоятельства, связанные с необходимостью поставить свою подпись под
доносом на Щусева, по-видимому, были если не забыты, то утоплены в нахлынувшем
радостном возбуждении. (Счастливое свойство юности.) И вообще Коля так
возбудился, движения его стали так суетливы и резки, что я даже забеспокоился,
не выболтает ли он по наивности своей Рите Михайловне о диспуте, и потому
вынужден был ему о том напомнить. Коля тут же притих, но глаза его сияли попрежнему
возбужденно.
К счастью, Рита Михайловна так обрадовалась перемене к лучшему в состоянии Коли
после страшной, больной недели, полной ненависти к ней и отцу со стороны их
любимого сына, так обрадовалась, что при всей своей подозрительности (вот она-то
как раз и была подозрительна в бытовом смысле этого слова), при всей
подозрительности своей она попросту в данном случае не позволила отравить себе
материнскую радость от выздоровления сына какими-либо побочными мотивами. На
журналиста же она, всецело отвлеченная Колей, ее любимцем, внимания не обратила.
А между тем с ним явно что-то происходило, и возможно даже, он принимал в тот
момент некое важное решение, ибо в лице его я заметил бледность и на какой-то
мой вопрос, чисто бытовой и мелкий, он ответил вяло, явно стараясь не тратить
себя на постороннее и не быть отвлеченным от внутреннего своего состояния. В
машине он сел рядом с шофером, тем самым Виктором, который, находясь еще в плену
старых представлений о либеральном характере этой семьи, пытался в виде лести
при Рите Михайловне хвалить евреев, дабы доказать ей и свою простонародную
шоферскую либеральность. И был за это ею же одернут. Сейчас Виктор, опытный
дипломат, еще не разобравшись в новых противоречивых явлениях внутри семьи своих
работодателей, разумно молчал.
В машине журналист несколько успокоился и даже порозовел лицом (я за ним
осторожно наблюдал), но был молчалив. Мы же с Колей на заднем сиденье болтали
без умолку, хотя все по пустякам. Коля болтовней этой выражал свою радость по
поводу выезда, я же ему подыгрывал. В городе журналист велел Виктору сперва
заехать на квартиру. (Времени у нас хватало, ибо выехали мы тотчас же, почти
после обеда.) Мы с Колей остались внизу в машине, журналист поднялся в квартиру,
но был там недолго, минут десять. Я останавливаюсь на этих бытовых подробностях,
ибо хочу опровергнуть утверждения журналиста о том, что в его действиях на
диспуте было более импровизации, чем умысла. Нет, уверен, что, едва услышав о
диспуте, он замыслил и с каждым разом все более укреплялся в желании выступить
после длительного (чуть ли не двухгодичного) перерыва перед молодежью с
программной речью, в которой явятся новые элементы, недавно в нем созревшие и
требующие публичности. Было также и желание публично опровергнуть слухи о его
возврате к сталинизму. Возможно, он даже рассчитывал на далеко идущие
последствия. Хотел вновь увлечь молодежь за собой и стать ее лидером, но теперь
уже увлечь в совершенно ином, неожиданном направлении. (Он верил, что молодежь
обожает неожиданности.) Причем думаю, что тезисы этой речи хранились в его
городском кабинете на квартире, и, поднявшись, он взял эти тезисы с собой. (На
диспуте я разглядел в его руках листки, что исключает импровизацию.)
Как я уже сказал, выехали мы рано, но, тем не менее, перед студенческой столовой
в общежитии химиков было много народу, главным образом молодежи. Перед скромными
дверьми студенческой столовой стояла толпа, в которой мы с трудом пробрались ко
входу. Здесь стояло пятеро крепких ребят, явно институтских спортсменов, с
повязками на рукавах. Наш пригласительный был на два лица, нас же было трое.
Правда, журналист рассчитывал, что его узнают и пропустят, но его не узнали и не
пропустили.
- Ошибаешься, папаша,- сказал ему прыщавый парень,- здесь воблу не дают.
Коля хотел было броситься, но я его удержал.
- Идите, ребята, сами,- тихо и как-то потерянно сказал журналист.
Видно, этот глупый инцидент чрезмерно подействовал на него, считавшего себя
личностью известной и до недавнего времени чуть ли не вождем молодежи.
Мы пробрались в вестибюль и у вешалки столкнулись с Машей, у которой на рукаве
также была красная повязка дежурной. Брат и сестра обнялись.
- Милый ты мой мальчик,- сказала Маша.- Я по тебе очень соскучилась.
- Там папа,- сказал Коля,- его не пропустили. И какой-то болван даже обидел его.
- Коля преувеличивает,- поспешно сказал я. (Не хватает еще преждевременного
скандала. То, что скандал будет, я не сомневался, у меня в таких делах опыт, но
не хотелось, чтоб скандал этот случился по пустяку и не вовремя.) - Просто у
двери какой-то провинциал не узнал вашего отца,- добавил я.
- Сейчас,- сказала Маша,- а вы, мальчики, проходите (это "мальчики" было мне
наградой за то, что я выполнил обещание и привел Колю). Вы проходите и займите
места... Я папу приведу...
Действительно, насчет мест сказано было вовремя, поскольку почти вся зала,
длинная и узкая, с колоннами, большими, витринного типа окнами и буфетной пустой
стойкой в углу, была уже заполнена. На маленькой эстраде, где во время
студенческих вечеров отдыха, очевидно, играл самодеятельный оркестр, теперь
стояло два составленных между собой обеденных столовских стола, застланных
красным куском материи, похоже, лозунгом наизнанку, ибо на красном полотне
проступали белые меловые полосы. У входа висела большая, выполненная в красках
афиша, извещавшая о том, что в клубе состоится доклад и диспут на тему:
"Интернациональный долг русского большинства", докладчик А. Иванов. Но внутри
помещения на одной из колонн была прикреплена кнопками написанная от руки
чернилами маленькая афишка, в которой доклад назывался: "Мифологические основы
антисемитизма".
Мы устроились на скамейке неподалеку от буфетной стойки. Эстрада отсюда видна
была наискосок и не полностью, тем не менее, несмотря на то что явились мы
заранее, это было лучшее, на что можно было рассчитывать. Вскоре мы заметили
журналиста, который растерянно и близоруко оглядывался у внутренних дверей из
вестибюля в зал. Его уже несколько раз толкнула снующая взад и вперед молодая
публика. Коля окликнул его, и он пробрался к нам, какой-то весь притихший и
неуверенный в себе. Но вскоре, отсидевшись и отдышавшись, он несколько
видоизменился, в том смысле что даже приобрел ту легкость в лице, каковой у него
не было и ранее, когда он принял решение туда ехать, и каковая является у людей,
насмехающихся в душе над своими собственными глупостями и надеждами.
Естественно, тут присутствуют все атрибуты, присущие данному состоянию, а именно
- легкое покачивание головой и мягкая добрая печаль, переходящая в цинизм. О
том, что я правильно засек его состояние, свидетельствует и фраза, у него
вырвавшаяся, пожалуй невольно, а значит искренне.
- Ах, милые ребята,- сказал он, покачивая головой,- как мало мы значим лично... Мы
всего лишь символы момента.
Впрочем, во фразе этой проскальзывала и обида, которая не гармонировала и не
соответствовала тому циничному взгляду "сверху" на происходящее, которым
журналист пытался себя душевно укрепить.
Между тем зала уже заполнилась совершенно, и те, кто не имели мест, пробирались
вдоль стен и нависали сзади над головой. Было тесно, и становилось жарко, а
между тем еще даже не начиналось. Маша мелькала в разных концах залы,
энергичная, с живым румянцем и удивительно красивая. У нее был вид человека,
который после долгой путаницы, увлечений и разочарований наконец нашел себя в
добром, как она считала, и активном деле. У меня складывалось впечатление, что
она является душой и организатором если не Русского национального общества имени
Троицкого в целом, то, во всяком случае, данного доклада, а защита "веками
гонимого еврейства" была для нее ныне целью и смыслом жизни, "долгом русского
человека". (Все это ее собственные выражения.) А, как известно, если цветущая,
но ущемляющая себя в женском девушка, чистая и честная, не мыслящая себе
покорения сладостному инстинкту без столь редкой в жизни большой любви, так вот,
если такая девушка обретает устойчивую цель, то все нерастраченные живые соки ее
питают эту цель по-женски и по-матерински, то есть часто даже и слепо...
Наконец, после долгого ожидания и даже шикания нетерпеливых, на эстраду поднялся
широколицый простодушный блондин. Я, признаюсь, удивился, ибо, судя по теме
доклада, представлял себе А. Иванова человеком более острой внешности. И
действительно, мое чутье не обмануло меня и на сей раз. Это был не докладчик, а
председательствующий, добродушный и простодушный, явно деревенский парень из
институтского комитета комсомола, взятый, по-моему, для прикрытия и, пожалуй,
единственный из собравшихся не отдающ
...Закладка в соц.сетях
