Жанр: Драма
Место
...ол к троллейбусной остановке. Опомнился я лишь в
переполненном троллейбусе, среди безопасных, ленивых от жары лиц пассажиров.
Запутывая следы, я пересел затем в маршрутное такси, доехал до конечной
остановки, прошел по бульвару, потом купил билет из личных фондов (пополненных,
как известно, Колей) и, лишь опустившись в кресло в темном кинозале, несколько
успокоился, и здесь-то у меня по-настоящему разболелось ухо. Оно распухло и было
словно опущено в кипяток. Вот так умело и злобно навертел мне его бывший министр
иностранных дел России Молотов. Я осторожно послюнявил ладонь и смазал ухо.
Фильма я не помню совершенно. Не то что я не помню сюжета или каких-то сцен. Я
глядел на экран и вообще не мог соединить происходящее логической связью, ибо
вся моя логика сосредоточилась на анализе совершенно иного: именно, я неожиданно
понял сейчас, что, несмотря на нелепость формы, прошел какое-то важное испытание
на пути к власти, и прошел его удачно. Мои разноплановые, разнообразные
отношения с Молотовым, человеком с правительственного портрета, неожиданно
подсказали мне что-то важное, что я не мог точно определить по деталям, но в
общих чертах это сложилось в бытовое понятие: Цвибышев - диктатор России... Почему
так, не знаю... Именно после Молотова я начал часто повторять эту фразу, случалось
даже и вслух. У меня вновь, как после случая с Машей, начались боли в затылке,
отдающие в шею, лицо и левую лопатку... К счастью, сеанс кончился, и я перебрался
из зала на садовую скамейку, где меня одолел кашель, тем более неприятный, что
от него дергалась голова, а ведь боли утихали, когда я держал ее неподвижно,
наклонив назад или набок. Очевидно, этим объясняется, что я достаточно беспечно,
особенно после принятых мною мер по запутыванию следов, отправился на квартиру
Марфы Прохоровны, ведь там вполне могла быть засада. Но засады там, к счастью,
не было, более того, на мой звонок Щусев открыл довольно быстро и тоже беспечно.
(Правда, звонок был условный.) Он бросился и обнял меня, точно между нами не
было открытого соперничества и действий, представляющих разные точки зрения.
- Слава богу, Гоша, - сказал Щусев и вдруг перекрестил меня мелким быстрым
крестом, как в спектаклях Островского крестились старики или генералы. - Слава
богу, - повторил Щусев, - мы беспокоились о тебе...
От него пахло водкой, и Вова с Сережей тоже были пьяны. Особенно страшен был
пьяный вид Сережи с его пионерским румянцем.
- А Коля где? - спросил я почему-то первым делом.
- Коля недавно ушел,- ответил Щусев, вновь меня целуя неприятно и по-пьяному,-
несмотря ни на что, на неудачу в деталях, произошло великое событие... Среди бела
дня... Завтра о нем будет говорить Москва, потом вообще,- он сделал широкий жест.
Вова и Сережа засмеялись. Эти двое с каждым разом становились мне все более
неприятными. Мне кажется, они заметили мое распухшее ухо. И точно, Вова сказал:
- Тебе дали в ухо, бедняга?...
- Во-первых, не тебе, а вам, - резко отпарировал я и, оттолкнув пьяного Щусева,
довольно грубо и властно прошел к окну и сел у подоконника спиной к компании. С
ней пора было рвать, ибо она могла скомпрометировать мое будущее. Затем я улегся
вновь на ворох пальто и как будто заснул. Я говорю "как будто", ибо сказать с
уверенностью, точно ли я спал, не могу. Мне казалось, что Сережа и Вова
кувыркались на диване и щипали друг друга за ноги и филейные части, а Щусев
стоял возле стены, разбросав руки, словно был распят, и при этом ругал евреев.
Впрочем, может, это и сон, ибо лицо у Щусева было темно-зеленым, попросту
ударяющим в черноту. (Единственный признак в пользу сна, все же остальное
удивительно реально и в пользу яви.)
Утром я очнулся (значит, все-таки спал, хоть, может, и недолго). Было уже начало
девятого, и опять начиналась жара. Окна в комнате были распахнуты, и вместе с
духотой и шумом московского транспорта в комнату врывался с улицы чей-то свист,
удивительно беспечный. Кто-то насвистывал популярную тогда мелодию из
кинофильма. Это я запомнил, потому что у меня привычка важные моменты
сопровождать и оправлять в случайные детали, придающие затем в воспоминаниях
этим моментам особенную конкретность. А момент был важен, судя по тому, как
Щусев сидел и смотрел на меня. Перед ним лежал ворох свежих газет. (Очевидно, за
газетами ходил Сережа, сидевший тут же и сосавший карамель.)
- Все, Гоша, - сказал Щусев, и в словах его я не уловил обычной для него
уверенности. Вид у него был человека проигравшего.- В этих газетах ни слова про
нас... Вот оно, безвременье... Политический террор в России умер, ибо нет сейчас в
России ни одного человека, чья смерть могла бы потрясти страну... Чья жизнь была
бы ценной для России... В центре Москвы совершается нападение на крупнейшего
политического деятеля, и об этом ни слова в газетах... Ах, Гоша, мне б в деревне
жизнь свою прожить... Я ведь в политику случайно вовлечен... Несправедливый арест
вовлек меня в политику... Но ты-то... Тебе-то чего?... Ну, покапризничал, поизмывался
над своими притеснителями (что-то с ним происходило), потешил себя... И хватит...
Тебе ведь легче... Тебя ведь в концлагере не сажали на задницу... Какие у тебя с
ними расчеты? И он заплакал.
- Не надо, Платон Алексеевич, - сказал Сережа и погладил Щусева по голове (Вова
спал).
Оказывается, между Сережей и Щусевым была какая-то непонятная и недоступная мне
теплота. Щусев посмотрел на Сережу, потерся о его румянец своей небритой щекой и
скачал:
Тебе будут обо мне дурно говорить, Гоша... Скажут, что я агент... Связан с Чека... Или
как оно теперь называется... Но ты не верь... Что было, то было, но у меня был свой
независимый расчет... И я люблю Россию, - снова повторил он, точно стараясь
воздействовать на меня этой своей, ставшей уже навязчивой, фразой.- Гоша,-
сказал он, вставая и подходя ко мне,- тому, кто когда-нибудь возглавит Россию,
требуется только одно - любить ее... Любить ее, ибо она сирота... У нее никогда не
было добрых и заботливых родителей... Люби только сироту нашу Россию, Гоша, и не
думай о всемирности... Россия наша - это изнасилованная деревенская баба, которую
насилуют тысячу лет, у нас же, ее детей, на глазах... Вот она где, мука.- Лицо у
него побелело, и я понял, что сейчас начнется припадок.- Защити ее, Гоша,-
крикнул Щусев, протянув мне руки, и тут же рухнул на пол мимо наших рук,
ударившись больно головой об угол стола, ибо мы с Сережей растерялись и проявили
нерасторопность. От шума проснулся Вова, и втроем мы перенесли Щусева на диван,
от которого исходил несвежий теплый запах Вовиного тела.
- Не давайте ему водки, - строго сказал я Сереже и Вове, - и сами не пейте...-
После слов Щусева я был чрезвычайно взволнован, но чувствовал прилив силы и
власти. Оказывается, Щусев знал о моих намерениях и обращался ко мне всерьез и с
надеждой. С каждым разом, несмотря на всевозможные конфузы и конфликты,
отклонения и сомнения, я близился к своей цели и укреплялся в своей идее.
Оставив ребят дежурить возле Щусева, я умылся, поел хлеба с холодным чаем (более
ничего не было из припасов) и вышел на улицу. Власть и Маша - вот что следовало
отныне воспринимать всерьез, всем же остальным ради этого жертвовать и этому
подчинять. Причем недоступность Маши (я знал уже твердо, что она недоступна) еще
больше укрепляла меня в том направлении, которое более обещало успех, - именно
правление Россией... Россия - изнасилованная баба - это Щусев образно. Жениться на
изнасилованной - значит все время относиться к ней с невольным попреком. Вот
откуда неприязнь к России у ее правителей, тем более сильная неприязнь, что онато
и не виновата. Ее даже и простить нельзя, ибо не она грешила, а с ней
грешили. С бывшей развратницей, с блудницей можно жить в добре, если она
покается, а с изнасилованной - только в злобе на ее беду. Тут одно помочь может
- если полюбишь. Щусев, тот любит свою Россию. (А у каждого, конечно, своя
Россия.) А я люблю ли даже и свою? Какая она у меня? Где она? Пока я был мал и
слаб, я жаждал от нее ласки, и обласкай она меня вовремя, я стал бы, может,
любящим семьянином, консерватором, столпом нынешней официальности... Ныне же,
женившись, я буду ей мстить, я не прощу ей ни одной несправедливости ко мне... Но
о чем это я?... Ведь вот она передо мной стоит и смотрит своими серыми с
голубизной глазами. И это при темных-то густых волосах - мысли мои путались, и в
затылке снова при глотании началось колотье.
- Простите, - сказала Маша (да, это была она, живая, во плоти, и к ней привели
меня мысли о России).- Простите, я караулю вас здесь уже давно... В дом у меня
входить нет желания... Дело в том, что с вами хочет поговорить один человек.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
- Кто это? - спросил я.
- Сейчас увидите,- ответила Маша и, повернувшись, пошла, тем самым приглашая
следовать за ней.
- И все-таки, кто это? - спросил я опять.
Я спросил не для того, чтоб выяснить. В сущности, меня это не очень
интересовало. Я спросил, ибо хотел говорить с Машей, а тут она сама предоставила
мне такую возможность.
- Я же вам сказала, сейчас увидите.- В голосе ее мне послышалось раздражение,
причем даже и после того, как она продолжительное время ждала меня. Значит, в
этом деле ей так же безразличен я, как мне безразличен тот, во имя которого она
здесь старается.
Я заметил, что Маша, ведя меня куда-то, в то же время старается быть впереди
меня, с тем чтобы не идти со мной рядом. Словно мы независимые друг от друга
прохожие. Такой способ двигаться обособленно с человеком, который тебе нужен, но
с которым не желаешь показаться в обществе, существует, и я сам его применял.
Причем человек, с которым ты двигаешься обособленно, не всегда это может
заметить, здесь и далеко удаляться не надо, на каких-нибудь полшага, и лицо
должно быть не обращенным к спутнику, а рассеянным, каким оно бывает у человека,
задумавшегося или двигающегося по улице в одиночку. Такой способ еще в детстве я
применял, двигаясь со своей неряшливой крикливой теткой, особенно когда замечал
знакомых девочек или ребят. Ну, тетка-то, конечно, ничего не замечала, а лишь
возмущалась, что я иду быстро. Но такой способ я ухитрился применять и к
Бительмахеру или другим реабилитирован-ным, людям, казалось бы, в смысле своего
достоинства искушенным... Вот почему, сам в таких делах поднаторевший, я сразу же
разгадал маневр Маши, а значит, он обречен был на провал, ибо основывался
исключительно на неведении того, от которого незаметно хочешь отгородить себя.
Мало того что я догнал Машу, я начал говорить без умолку, и таким образом
контакт наш с ней во время прохода был особенно тесен. Чувства мои были
двойственны: с одной стороны, я пьянел от Маши, с другой же - жаждал уязвить ее
за пренебрежение, жаждал причинить ей боль и потому во время прохода испытывал
двойное удовольствие: от ее близости и от ее раздражения. Она уже поняла, что я
влюблен до беспамятства (такое при общении мужчин с ней было нередко), и я
видел, как она раздражена моим обществом и тем, что я использую ее нужду
эгоистично, по ее мнению, неблагородно и в свою пользу. Более того, я даже начал
входить во вкус, и меня волновало такое насильственное навязывание себя, к
которому сама же Маша своим поведением и стремлением обособиться меня приучила.
Это приобрело характер азартной и сладкой игры. Я видел, что Маша во мне
нуждается (какое это было послание мне судьбы), и поэтому разыгрался до того,
что вдруг взял ее за оголенный локоть. Она, конечно же, открыто, уже без
маскировки, вырвала локоть, но пальцы правой руки моей, которым в тот момент я
передал всю мою жажду, запомнили ее тело. Никогда без ее неприязни ко мне,
вызвавшей эту азартную игру и насилие воли над волей, я не осмелился бы к ней
прикоснуться. Я, может, сам бы шел на расстоянии, не желай она того же. Своей
неприязнью Маша лишила меня счастья платонической любви, любви, которой не нужны
прикосновения и на которую я был готов, ибо, даже взяв ее за оголенный локоть, я
по-прежнему все еще не различал в ней особенностей, на которые обращает внимание
мужчина, желающий женщину. Даже прикоснувшись по злой воле в противоборстве с ее
пренебрежением, я не ощутил в ней специфически женского, а ощутил Машу в целом,
как явление, имеющее вкус, цвет и запах. Я знал, что рядом с Машиной любовью я
мог бы полностью измениться, от всего отказаться, отречься от желания управлять
Россией и довольствоваться судьбой скромного техника-строителя, даже полюбив и
начав толково исполнять эту нелюбимую должность. Поднятый Машиной любовью над
всем миром, я согласен был бы всю жизнь прожить "инкогнито", в личине скромной
частички людской массы. Но я знал твердо, что Маша меня никогда не полюбит, и
потому мне уготована иная судьба жениться на России, на этой тысячелетней
изнасилованной вдове.
В это движение моих мыслей (ибо, добившись своего и взяв Машу за оголенный
локоть, я замкнулся в себе, анализируя), в это движение вдруг вторгся
раздражитель. Не осознав его еще, я скользнул взглядом перед собой. На скамейке
в скверике, в том самом, где мы обговаривали детали покушения на Молотова
(напоминаю, все это рядом, и опять закон "пятачка"), на скамейке сидел Христофор
Висовин и смотрел на меня. Я бросился к нему, и мы обнялись, но, еще не разжав
объятия, я уже понял, что именно к нему и вела меня Маша. Причем понял
самостоятель-но, без посторонних деталей и намеков. И точно, когда я обернулся,
Маша уже сидела рядом с Висовиным. Я посмотрел на нее, и она ответила мне
неожиданно теплым, примирительным и прощающим меня за мое поведение во время
прохода взглядом. О, какая это была ошибка с ее стороны! Если б она так
посмотрела на меня раньше, до Висовина, я мог бы, пожалуй, от радости и сознания
лишиться, но теперь я, наоборот, был в полном холодном, ясном сознании и в
хорошей форме для противоборства. Я знал уже, что вступлю с Висовиным в
противоборство, с чем бы он ко мне ни обратился. Я мгновенно, в течение доли
секунды, переоценил свои отношения с этим человеком, которого не просто ранее
уважал, а уважал с любовью, его единственного во всей организации, и который в
бездомности моей не задумываясь поделился со мной кровом после того, как я
окончательно утратил койко-место в общежитии Жилстроя. Все это было серьезными
аргументами, но разве могли идти они в сравнение с тем, что сейчас между нами
произошло и что весьма неосторожно подтвердила своим неожиданно теплым взглядом
в мой адрес Маша. Мне кажется, ошибка Маши была настолько опасна для нее,
насколько она была элементарна и весьма соотносилась с ошибкой брата ее Коли, с
которым у Маши, при определенных, конечно, различиях, безусловно было много
общего в нервной основе. То есть Маша посмотрела на меня тепло именно потому,
что я столь искренне и порывисто обнял Висовина, ее любимого человека. А для
меня не требуется более веских доказательств ее любви, ибо по нервной своей
основе она не могла не отблагодарить даже меня, личность ей неприятную, за то,
что я тем не менее близкий человек ее любимого. Тут многое напоминает ошибку
Коли, который проникся еще большим ко мне уважением, предполагая, что я полюблю
его друга Ятлина. Но ситуация здесь была доведена до больших крайностей, да и
ставка была иная. Все это я понял и продумал, но не подал виду, ибо, повторяю,
подобная ситуация обычно делает мои действия удивительно четкими, точными и
хитрыми. Действительно, ни Висовин, ни Маша ничего не заметили, более того, Маша
даже усугубила ситуацию, наивно (от любви наивно) положив свою маленькую
красавицу ладошку на грубую искалеченную руку Висовина. (Его тоже пытали при
допросах и тоже элементарно - иголками под ногти.)
- Гоша, - сказал Висовин,- я хочу поговорить с тобой, чтобы вместе найти выход
из положения. Речь идет и о тебе, и о Коле, Машином брате, и об этих двух
юношах, которые сюда привезены, и еще об одном человеке... (Тут он глянул на Машу
и, кажется, благодаря ее взгляду сдержался и не сообщил, о каком именно
человеке.)
"Раз,- отметил я про себя.- На этом я и построю для начала противоборство... О ком
именно идет речь?... Почему недомолвки? А далее поглядим..."
- Щусев очень опасен, - продолжал Висовин. - Я сам это лишь недавно понял.
"Два,- отметил я про себя, -почему недавно? Что произошло?... Кстати, три - ты
сбежал и оставил какую-то неопределенную записку, а теперь вдруг появился..." Я
чувствовал, что запутаю его в присутствии Маши, тем более, думал я, он сам явно
не все понимает и путает.
- Щусев старый стукач... Завербованный еще в лагерях... Действия его контролируются...
Конечно, не все... Допускаю, он обманывает и тех и других - такое для России не
ново. Азеф для России не новость. (А этот Висовин все более утрачивает свою
пролетарскую питерскую ясность с приобретением знаний от интеллигенции, подумал
я с внутренней усмешкой.)
- Это ужасно подлый человек, - продолжал Висовин, - к тому же шантажист и
вымогатель... (В этом месте Маша снова глянула на Висовина. Я,кажется, начал
догадываться, о ком шла речь, когда Маша пресекла Висовина в первый раз и не
дала расшифровать имя. И в какой связи было сказано о шантаже и вымогательстве
Щусева. Конечно же "человек-инкогнито" - это отец Маши и Коли, журналист. Все в
противоборстве складывалось настолько удачно, что даже и не верилось. Пора было
делать первый ход.)
- О каком человеке идет речь? - спросил я с наивной серьезностью, подменяя
основной вопрос о доносительстве Щусева второстепенным - о личности
шантажируемого.
- Какая разница?... - замялся Висовин. - Важен факт, характеризующий Щусева... Он
занимается шантажом и вымогательством денег.
- Heт, - сказал я, - Щусеву брошено весьма серьезное обвинение... Довольно
неожиданное... Причем ты, Христофор, всегда относился к нему с уважением и
доверием.
- Ну, не всегда, - сказал Висовин, - но действительно раньше, пока не стали
известны факты...
- Известны тебе, но не мне. - По сути, наша беседа уже постепенно превращалась в
допрос. Причем допрашивал я, а Висовин защищался и оправдывался.
- Факт с Горюном, - сказал Висовин, - я не хотел говорить, пока не соберу точных
доказательств, но раз ты настаиваешь... Арест Горюна связан со Щусевым... После
того, как тот решил твердо совершить покушение на Маркадера независимо от
организации... Конечно, признаюсь, это была авантюра... Да и личность он весьма
авантюрная, троцкист. Но речь сейчас идет о Щусеве. Нет, Висовин решительно не
годился для политического противоборства. Это была натура крайне наивная, и тот
факт, что на допросах его пытали, лишний раз подтверждает примитивный садизм
следователей прошлых лет. Одной фразой он столько раз сыграл со мной в поддавки,
что даже поставил меня в затруднение, чем именно его запутать окончательно. То
ли тем, что он сам признал факт авантюрности Горюна, на которого якобы донес
Щусев, то ли тем, что он сам признал отсутствие пока точных доказательств...
Впрочем, поскольку тут Маша, надо основным сделать все-таки выяснение личности
"человека-инкогнито". А все остальное превратить в гарнир к "лакомому блюду",
каким является для меня журналист, личность всероссийская, даже всемирная и до
сих пор для меня недоступная. Но через Машу, которой, очевидно, неприятно, когда
треплют имя ее отца (она его явно очень любит), через Машу можно и его уязвить и
сделать подследственным.
- Мы отвлеклись, - сказал я, в упор глянув не на Висовина, а на Машу. Я видел,
как она вздрогнула. Она сразу поняла, о чем я. - Мы отвлеклись от поставленного
мной первоначально вопроса о личности человека, которого Щусев якобы
шантажировал.
- Не якобы, - вскричал Висовин, - не якобы, а в самом обычном смысле... Причем
делает это моим именем, подлец... Конечно, и я виноват, что принимал долгое время
эти деньги... За что их принимать?... Я так и сказал: за что?... Не надо... Не смейте
мне их больше присылать... Не вы, а время упрятало меня в концлагерь... Да деньгами
и не успокоишь совесть,- последнюю фразу Висовин произнес уж совсем по-иному, в
горечи и растерянности...
Я поспешил воспользоваться этим его состоянием, пока оно свежо.
- Вот видишь, Христофор, - сказал я, - сам же ты признаешь, что человек,
которого ты пытаешься защитить, непорядочный... Сейчас многие хотят замолить
прошлые сталинские грехи... Как бы не так... Так мы их и отпустим... Пусть до конца...
До конца жизни страдают и извиняются,- туг уж меня прорвало, и искренняя злоба
на какое-то мгновение выбила меня из колеи. К счастью, ни Висовин, ни Маша этой
моей несобранностью не воспользовались. Наоборот, Маша и сама предалась эмоциям,
ибо мои слова, как я и предполагал, уязвили ее, любящую дочь...
- Вы не смеете так говорить, - совсем по-женски, вообще-то у Маши при ее
женственности - мужской склад ума, но тут она совершенно слабо, нервно и поженски
крикнула.- Хорошо, я скажу... Это мой отец... Но он порядочен... Он порядочней
и умней вас всех вместе... Вы со всех сторон расставили капканы... Сталинисты,
антисталинисты... А порядочный человек страдает...
Я едва не расхохотался от удовольствия, ибо чувствовал, что уже господствую и
нравственно насилую ее, отвергнувшую меня, полюбившего впервые, на всю жизнь и
готового ради нее на все, ответь она мне взаимностью. Но в действиях своих я был
точен и сдержан. Я встал и сказал, обращаясь к Висовину:
- Чувствую, что разговор наш не состоялся... Что касается твоих обвинений в адрес
Щусева, то я их отвергаю как лишенные доказательств. Хочу надеяться, что здесь
твое заблуждение, а не злой умысел.
Эти двое влюбленных в короткий срок примирили меня со Щусевым, с которым я
намеревался рвать. Нет, рвать с ним было, судя по всему, еще рано и ошибочно.
- Подожди,- явно растерянный оборотом дела, сказал Висовин, тем более он
осознал, что сам же неточными высказываниями способствовал вспышке чувств у
Маши, которая, не сдержавшись, впрямую оскорбила меня. (Вспышку чувств ее я
встретил весело, как слабость, но оскорбление - все-таки всерьез, учел его и
положил на будущее, "в копилку".) - Подожди,- снова сказал Висовин,- мы тут все
неточно говорили, много лишнего... Выхода нет... Если Щусев ведет двойную игру, то в
любой момент может произойти самое ужасное... Это очевидно, это понимает всякий,
кто хочет понимать (вот как, тут шпилька явно в мой адрес, отметил я, но пока
смолчал). Он болен, и дни его сочтены, он знает это и в любой момент может
пожертвовать молодыми жизнями... Таков его замысел...
В этом месте я вспомнил подобное же высказывание Горюна, когда у подоконника в
своей комнате он кончил мне читать дело убийцы Троцкого Рамиро Маркадера. Какието
раздумья и сомнения зашевелились во мне, но тут же Висовин совершил шаг,
окончательно воздвигнувший между нами преграду и примиривший меня со Щусевым.
- Есть единственный способ, - сказал Висовин, понизив голос до шепота, хоть
сидели мы в отдалении и поблизости не было никого, - есть единственный способ
остановить Щусева в его подлинных замыслах... Это ликвидировать его... Я возьму это
на себя... Но ты мне должен помочь... Все знают, что он смертельно болен, и все
можно совершить абсолютно безопасно... К тому ж о разоблаченном и обманывающем
стукаче не очень будут заботиться...
Наступила пауза. Я старался затянуть ее подольше, переводя взгляд с Маши на
Висовина. Я заметил, что и для Маши это предложение Висовина было неожиданно,
они договаривались о другом. Меня начало знобить.
- Ты сумасшедший, - испуганным шепотом выкрикнул я (можно и шепотом кричать),-
ты сумасшедший... Или подослан органами... Сам подослан... Ты утверждаешь, что Щусев
стукач... Допустим... А если его все-таки хватятся... Ты хочешь меня под расстрел?...
- Ах, ты не понимаешь, - сказал Висовин, - я же говорил... Я и это продумал...
Стукач, на которого... Который раскрыт... В общем, делу редко дается серьезный ход...
Висовин говорил путано, да и, пожалуй, все это носило несерьезный характер...
Просто прощупывает меня, а я и поддался... Нет, все надо повернуть в нужном мне
направлении.
- А откуда такие знания о стукачах? - резко спросил я.
- Оставьте ваши подлые намеки, - крикнула Маша (опять в ней верх взяла женщина,
подруга оскорбленного возлюбленного), - вы интриган и мерзавец... Христофор, разве
ты не замечаешь, что это выкормыш Щусева... Зачем же ты так шутишь, да еще при
нем?... И для меня это неожиданно (вот оно, подтверждение), мы ведь о другом
говорили...
- Тише, сказал я, - о таких вещах не кричат громко... Или это очередной способ
доноса? Может, за углом меня уже ждут агенты КГБ, которым вы голосом подаете
знак? - Я снова был в собственной стихии, я успокоился, я оправился от испуга, я
торжествовал. Я видел, что в гордых, недоступных глазах Маши блестят слезы. Как
она меня в то мгновение ненавидела! Как она смотрела на меня! Нет, ненависть
этой девушки волновала меня не менее, чем ее любовь... Даже более того... Я убедился
в тот момент... Я впервые увидел тогда Машу в деталях и подробностях.
У нее были круглые как яблоки колени, оголенные руки, несмотря на конец лета, не
были загорелы, но чуть тронуты загаром, нежны и вкусны даже и не на ощупь (тут я
ярко вспомнил свое прикосновение к локтю), а как две груденочки оттягивали
летнее платьице... А длинные мягкие симметричные линии, начинающиеся где-то у
хрупких плечей, касающиеся ключиц, идущие далее с двух сторон по шейке к ушкам,
в которых играли маленькие светлые камушки (настоящие бриллиантики, как
выяснилось, ибо отец ее был состоятельным человеком и баловал свою единственную
дочь). Чем с большей ненавистью смотрела на меня Маша, тем более сладкие картины
рисовало мое воображение. Я обнажал ее, я осторожно, ласково, но настойчиво и
неумолимо обнажал.
- Ах, Маша, мы совсем не о том, - вмешался Висовин, растерянно и в досаде, - у
нас есть способ в организации выносить смертный приговор, а в действительности
приговоренному по зубам да по шее... Ты-то, Гоша, знаком с подобным...
Он мельчил, давал задн
...Закладка в соц.сетях
