Жанр: Драма
Место
...та Михайловна,- свою воровскую
круговую поруку... Вы должны понимать, что мы даем вам шанс спастись от тюрьмы не
потому, что вы наш брат, сват или кум... Мы делаем это ради Коли...
- Да, я это понимаю, - сказал я тихо, - дальше, говорите дальше...
- Поймите, - сказал журналист, - что ваша докладная сейчас, по сути, ничего не
стоит... КГБ она не нужна... О Щусеве и так достаточно известно, и ваши сведения
никакой помощи не окажут... А что касается раскаяния, то накануне ареста ему не
особенно придают значение... Оно даже не смягчит вины... Только если бумаге вашей
будет дан специальный ход с помощью моего друга... Ради меня, ради моей семьи,
ради Коли... Будем реалистами, наконец... Я, видите, седой уже, а слишком долго
витал в этаком небесном эфире... Возможно, даже бумага будет оформлена задним
числом и так далее... И, наконец, вас не должна мучить совесть... Ведь Щусев подлец,
ведь ужасный подлец, даже если не подтвердятся версии о совершенных им
убийствах... И вы ненавидите его, ведь верно?
- Да, - сказал я тихо, - подлец... Но все это так непросто...- Я вдруг совсем
потерял ориентировку и раскис.- Колю трудно будет уговорить,- сказал я.- Щусева
ведь пытали в режимном лагере, вы ведь знаете... У него легкие отбиты... И Коля это
знает, а он мальчик честный...
- Щусев бандит и черносотенец, - выкрикнула Рита Михайловна.- Мало ли израненных
бандитов?... А что касается Коли, то это уже ваше дело... Мы бы вас не приглашали,
если бы могли обойтись без вас...
- Не надо так со мной! - вспылил я вдруг неожиданно даже для себя. - Я вам не
нанятый лакей. - Но тут же одумался, опомнился и осознал опасность, которая
действительно мне грозит, не воспользуйся я этим шансом.
К счастью, журналист тут же пришел мне на помощь.
- Я прошу тебя, Рита,- сказал он жене,- не вмешивайся больше в это дело... Это
мужское дело... Идите отдыхать,- добавил он мне мягче,- завтра сюда приедет Роман
Иванович, мой приятель из органов... Он с вами побеседует... Что-то решим.
- Но только Коле ни слова,- снова не выдержала Рита Михайловна.
Я пошел к даче, оставив супругов одних у беседки. Они тут же начали шептаться. В
своей комнате я лег, не раздеваясь, поверх одеяла и принялся думать. Вообще-то
ночью думается всегда легче, мысли сами рождаются, почти что без усилий, и
кажутся одна удачнее другой, но по опыту я знал, что к утру мысли эти, как
правило, обесцениваются и становятся нелепы. Поэтому я старался придерживаться
лишь факта, не давая ему развернутой оценки и не определяя план на будущее. Факт
состоял в том, что радостная игра наша в недозволенное оканчивалась, наступало
похмелье, и карательные органы, с приятных публичных упреков в адрес которых и
начиналась моя новая жизнь человека независимой судьбы, как бы во сне сбрасывали
вдруг маску доброй уступчивости, из-за которой и приятно было их мучить
попреками.
Я поднялся с койки и вынул из кармана пиджака круглое, в картонной оправе,
дешевое зеркальце с картонной крышкой. Зеркальце женского типа, какие всегда
женщины, следящие за собой, но небогатые, носят в сумочке. Я тоже с этим
зеркальцем не расставался. Оно было весьма удобно, свободно помещалось в боковом
кармане и всегда в трудную минуту приходило мне на помощь. Так же как в
бессоннице я привык сам себя укачивать, так и в беспокойстве я привык сам себя
успокаивать. Я любил свое лицо и доверял ему. Таким образом, карманное зеркальце
это стало для меня как бы талисманом, ибо. именно глядя в него, я впервые
подумал о своей возможности возглавить Россию... Правда, сейчас на меня глянуло
чересчур воспаленное лицо мое, но минуты две пристальною разглядывания и некое
возвышенное состояние овладело мной и я понял, как все будет хорошо. С этой
мыслью я и уснул. Проснулся я, как мне показалось, тут же, мгновенно, в диком
испуге. (Вот как ночные мысли непригодны утром.) Причем опять проснулся от
стука. И странный коловорот произошел в моем мозгу: мне показалось, что сейчас
опять повторится то, что я уже пережил,- приехал журналист, начнет препираться с
женой, потом меня начнут будить, и мы пойдем в сад... Я тряхнул головой. Последние
остатки ночного мышления рассеялись. Было солнечное утро, и в оконную раму
стучал с улицы улыбающийся Коля. И я почувствовал вдруг сильную неприязнь именно
к его беспечной, радостной улыбке, которую рождает лишь чистая совесть и
честность. Эти чувства, благодаря любви к нему состоятельных родителей, были
вознесены у него над бытом, над пищей и кровом. Я же фактически был нанят
Колиными родителями, чтоб обманом втянуть этого юношу в дело, с его точки зрения
подлое, да и, вообще-то говоря, по крайней мере, лишенное благородства. Я должен
был уговорить его подписать донос на Щусева, причем донос, которому по
привилегии, благодаря знакомствам журналиста, дадут особый ход. Мне же за труды
разрешат участвовать в этом привилегированном доносе. Причем, поскольку я
понимаю, и донос-то этот фактически фиктивный, то есть будет оформлен задним
числом, и вообще нужды в нем карательные органы не испытывают, ибо им о Щусеве и
так все известно. Но Роман Иванович, друг журналиста, найдет особый ракурс, чтоб
придать этому доносу несвойственный ему вес в разоблачении деятельности
организации Щусева. И это исключительно ради того, чтоб вытащить Колю из дела и
спасти его от суда. А заодно и меня уж, в качестве уплаты за донос... Вот как
выстраивается все, если мыслить не ночью, а утром. Я уже в душе ненавидел Колю
после всех этих мыслей (у меня это быстро) за то, что должен обмануть его, и
знал, что и он меня возненавидит по-юношески, если узнает обо всем. Но я знал
также, что будущая судьба моя зависит от успешности этого обмана. Я понимал, что
если объяснить Коле впрямую, он никогда не согласится на донос, даже если
разочаруется в Щусеве. И я, как часто в моменты чрезвычайные для моего
существования, действовал четко и хитро. Хитрость моя заключалась в том, что я
действовал именно впрямую и вопреки своим же верным выводам. Точно было выбрано
также и время действия. Сейчас, немедленно, на одном порыве.
Быстро одевшись и сполоснув лицо не в ванной, дабы не будить никого в доме, а из
дачного умывальника, висевшего во дворе, я предложил Коле пройтись.
- Что-нибудь случилось? - спросил Коля, сразу перестав улыбаться, но с какой-то
тревожной гордостью.
То есть этот мальчик, разбуженный ранним солнцем и радостный от примирения с
родителями, готовился к беспечному времяпрепровождению, по которому явно он
соскучился, но теперь, увидав мою серьезность, он, безусловно, утратил радость и
устыдился своего детского порыва, а наоборот, ощутил приятную тревогу, какую
чувствуют дети, оказавшись во взрослом деле.
- Коля,- сказал я.- На Щусева надо написать донос в КГБ...
- Донос? - переспросил Коля, мне кажется, даже не уяснив грамматического смысла
фразы.- Кто?...
- Подписаться должны я и ты... Анонимным доносам сейчас хода не дают... Либо
движение их, во всяком случае, замедлено...
- Зачем? - растерянно, по-детски моргая, спросил Коля.
- Это решение организации,- ответил я.
Должен заметить, что я учел опыт прошлого моего, весьма скользкого (правда, не
до такой степени), разговора с Колей здесь же в лесу. Теперь у меня ничего не
было заготовлено заранее. Начиная фразу, я часто не знал ее конца, и она
складывалась уже в процессе произнесения. Мне кажется, заранее продуманный план
не выдержал бы столкновения с детской, чистой, наивной интуицией Коли. Сейчас же
мы оба импровизировали.
- Решение организации,- повторил я, чтоб заполнить растянувшуюся паузу и не дать
повод к размышлениям.
- Какой организации? - спросил Коля.
Момент был опасный. В этом вопросе, возможно родившемся произвольно, был подвох,
который и сам Коля еще не осознал.
Нашей организации,- сказал я.- Платон Алексеевич вначале решил выбрать для
подписи меня и Прохора (напоминаю, "Прохор" кличка Сережи Чаколинского).
- Значит, это Платон Алексеевич решил? - то ли понял с удовлетворением, то ли
спросил Коля.
Опасность не миновала, а даже еще больше возросла. Я увидел вдруг в глазах Коли
опасный блеск.
- Нет,- ответил я,- Платон Алексеевич и в дальнейшем настаивал на Прохоре, но я
его убедил заменить Прохора твоей кандидатурой.
Это был с моей стороны наивно-наглый поворот, основанный на чисто словесной
неразберихе. Я с колотящимся сердцем ждал, что ответит Коля. Он мог сейчас сразу
все понять, и это было бы равносильно для меня катастрофе, подобной лишению меня
койко-места, но на ином, нынешнем уровне. Я знал, что если не так, то этак
влиятельные Колины родители найдут способ вытащить сына из дела, в крайнем
случае объявят его невменяемым. Мне же без этого доноса не отвертеться. Даже
если я сам, от себя, без всякого Коли, напишу докладную в КГБ (и такая мысль
мелькала), она пойдет по обычным каналам, и это теперь, когда вся организация
как на ладони, ничего не даст... Я ждал, понимая интуитивно, что более не имею
права ни случайной, ни тем более деловой фразой заполнить паузу. Именно моя
прошлая попытка заполнить паузу, когда я дважды повторил "решение организации",
и придала разговору опасное движение. Меня, правда, успокаивало, что пауза уж
чересчур затянулась. Столь наглый обман обычно ощущает человек быстрее и резче,
если он его только способен ощутить. Значит, второе. Значит, все начнется
сначала и опять завертится вокруг сути, то есть необходимости доноса, а не
вокруг деталей, то есть кому этот донос подписать. Это, конечно, не так
безнадежно, как если б Коля ощутил весь обман с моей стороны, но в то же время
достаточно опасно.
Мы стояли на краю солнечной поляны, и прошло уже много времени, ибо если в
начале нашего разговора солнце приятно ласкало, то ныне у меня появилось желание
перейти в тень, к кустарнику, но я боялся пошевелиться. Кто знает, как повлияет
это движение на Колю. Он стоял как бы весь застывший, прислонившись спиной к
солнечному стволу чахлой, засыхающей березы, росшей одиноко посреди поляны и
почти не дававшей тени.
- Почему именно моя кандидатура? - сказал наконец Коля.
Я едва удержался, чтоб не расхохотаться от радости. Опасный поворот был позади,
хоть по-прежнему следовало держать ухо востро. Одно неосторожное слово могло все
погубить.
- Скажу тебе честно, Коля,- начал я, чувствуя в себе нечто сродни творческому
подъему, когда блуждания на ощупь кончаются и дальнейшее видишь наперед,- скажу
тебе честно, Прохора этого, то есть Сережу Чаколинского, я не люблю... Что-то в
нем чересчур пионерское... "Будь готов - всегда готов!" (Я знал, во всяком случае
догадывался, что и у Коли то же ощущение, и тем самым контакт между нами еще
более укрепляется.) Но личная ситуация у Сережи гораздо хуже, чем у тебя, Коля,-
продолжал я.- У него отчим и так далее... И если возникнет опасность... Ты пойми
меня правильно, ведь у отца твоего связи...
- Перестань об этом,- крикнул Коля, покраснев от обиды,- что бы ни случилось, я
не хочу преимуществ... Но я еще не понял суть дела...
- На Щусева написан донос,- сказал я.- У организации имеются такие сведения... Мы
с тобой тоже должны написать донос, но такого характера, который либо убедил бы
сотрудников КГБ, что человека явно пытаются оклеветать, либо, если засевшие в
органах тайные сталинисты дадут все-таки нашему доносу ход, мы должны будем
пойти на риск и разоблачить их публично, доказав, что сведения эти высосаны нами
из пальца... Следовательно, и прошлый донос также окажется перечеркнутым... Сведения
должны быть самые дикие и клеветнические... Ты меня понял? Ты готов?
- Да,- сказал Коля и крепко, по-мужски пожал мне руку.
Кажется невероятным, но этого простого и удачного объяснения не было у меня в
начале разговора. Тем не менее я рискнул начать разговор, рассчитывая найти
решение в процессе. И риск оказался оправданным. Коля был успокоен, и всякое
подозрение с его стороны было нейтрализовано сознанием риска, а возможно, и
жертвы, которую от него требовали. Так что сами подозрения относительно
характера доноса в глазах Коли теперь выглядели как попытка отказаться от жертвы
и избежать риска. Лучшего нельзя было и придумать для честного юноши. Мой план
требовал лишь утверждения журналиста и Рты Михайловны.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
К завтраку неожиданно приехала Маша. Приезд ее я промopгал и увидел уже, когда
она шла через двор, одетая с дачной смелостью, то есть в сарафан с оголенными
плечами и босая. После тex оскорблений и унижений, которым она меня публично
подвергла, нежность моя к ней исчезла, но страсть не утихла, а наоборот, я
наблюдал за ней из кустов у забора с какой-то жестокой жадностью. Она прошла
совсем рядом, как мне показалось, не заметив меня, и я сумел разглядеть у краев
свободно сидящего сарафана белые, не тронутыс солнцем девственные участки тела
на груди ее и у плеч. Пахло же от нее по-телесному остро и по-дачному свободно и
естественно - потом и еще чем-то пряным. Ни от одной женщины и даже от самой
Маши ранее, когда я испытывал к ней нежность, не исходил такой манящий и
дразнящий запах. Это не был запах любви, а зачатия, запах мгновения,
обесценивающего долгую бытовую жизнь. Мышцы мои напряглись, и мне вдруг
показалось, что я стою чуть ли не готовый к прыжку. Лишь минут через пять после
того, как Маша прошла, я несколько опомнился и отдышался. Судя по всему, Маша
пошла к деревянному столу под деревьями, где в погожие дни семья журналиста
завтракала и обедала. (Ужинали они, как правило, на застекленной веранде.) И
действительно, за столом, где стояли сметана, творог, малосольные огурцы и
дымящийся картофель, уже сидели журналист, Рита Михайловна и Маша. Коли не было,
и это меня несколько насторожило. Рита Михайловна и журналист улыбнулись мне и
показали на место рядом с Машей, которое было свободно.
- Ну нет уж,- глянув на меня как-то быстро и остро, сказала Маша.- Мне не очень
приятно сидеть за столом с этим... Да еще рядом...
- Маша,- крикнула Рита Михайловна,- ты опять...
- Опять,- сказала Маша, и у рта ее появились упрямые, злобные складки,- опять,
мама... Мне надоел этот маньяк... Черт знает кого вы приводите в дом... Если б вы
видели, как он наблюдал за мной из кустов... Как волк... Я даже испугалась...
Значит, она заметила. Меня обдало холодной испариной, точно нечто стыдное, что
скрываешь намертво, стало известно всем. Тем более что за столом после этих слов
Маши наступила некоторая тягостная и неловкая пауза.
Оставь свои капризы, Маша,- сказала наконец Рита Михайловна (журналист все время
молчал, и мне показалось, что лицо у него опухшее от бессонницы. Этот вид мне
хорошо знаком). - Ты красивая девушка,- продолжала Рита Михайловна, стремясь
игривостью замять неловкость,- неудивительно, что на тебя смотрят молодые люди.
- Молодые черносотенцы...
- Почему черносотенцы? - нарушил наконец молчание журналист.- Что ты вообще
понимаешь в этом сложном для России вопросе?...
- Ах, для тебя это уже сложно.- резко сказала Маша,- быстро же ты деградируешь.
- Последнее время, Маша, - сказала Рита Михайловна, - ты не можешь посидеть с
родителями за столом две минуты спокойно... Так, чтоб не наговорить пакостей... Ты
ведь отлично знаешь, что твой отец всегда помогал и поддерживал евреев... У него
все друзья евреи, так что отца самого даже считают евреем, несмотря на то, что
он дворянин, уроженец Тверской губернии,- она сказала именно по-старорежимному -
"губернии"...- Русского человека вообще редко встретишь в нашем доме,- добавила
она уже явно некстати и заговариваясь, потому что и Маша и журналист
одновременно посмотрели на Риту Михайловну протестующе, а Маша еще и возмущенно.
- Ну, мама, поздравляю,- сказала Маша,- договорилась ты до ручки... Мне-то
наплевать, я взрослая, но Коля ведь еще мальчик...
- Ладно,- быстро сказал журналист,- давайте завтракать, а то мы тут наговорим...
Несмотря на вкусную пищу, ел я торопливо и без аппетита. Близость Маши волновала
и пугала меня. А она, высказавшись, ела спокойно, совершенно не обращая на меня
внимания.
- Кстати,- сказала она в конце завтрака, когда Глаша подала кофе,- кстати,
сегодня у химиков в клубе интересный доклад... Конечно, анонимный, но все равно
аншлаг... Билетов не достать, помещение ведь маленькое - столовая, которая по
вечерам используется как клуб...
- Что значит "анонимный",- спросил журналист,- в каком смысле?
- Ах, это теперь распространилось,- сказала Маша,- дается на утверждение в
парторганизацию некая общая тема и некий приемлемый текст, а читается иное...
Сегодня, например, доклад: "Интернациональный долг советского человека"... Цитаты
из Ленина и Маркса... Но суть доклада в секретном пока подзаголовке, да и текст
будет почти иной...
- Вот как,- сказал журналист,- какой же?
- Мифологические основы антисемитизма,- сказала Маша.
- Boт как, снова повторил журналист мне показалось, с интересом, потому что Рита
Михайловна посмотрела на него с беспокойсгвом.
- Искалечил страну Хрущев, сказала нервно Рита Михайловна.
- Глупая ты, мама, сказала Маша. Тебе бы в Охотном ряду рыбой торговать...
- И это ты говоришь матери при чужом человеке? сказала не нервно уже. а даже
как-то устало Рита Михайловна.
- Но не я ведь приглашала сюда этого нахлебника,- сказала Маша, поглядев на меня
со злобно-мстительной усмешкой.
- Можешь ты мне пойти навстречу, Маша? - спросила Рита Михайловна.
- Да, мама,- сказала Маша.
- Уезжай, Маша, с дачи сейчас же и не показывайся мне на глаза по крайней мере
две недели...
- Хорошо, мама,- сказала Маша,- я так и сделаю.
Обе они говорили спокойно и тихо, несмотря на скандальность ситуации, но если у
Риты Михайловны это шло от искренней усталости, вдруг ею овладевшей (очевидно,
сказались и волнения ночи, о которых Маша, кажется, не знала), то у Маши это шло
от некоего вежливого цинизма, который все-таки начал являться в ней после ряда
общественно-политических разочарований, а также чисто женского напора ее
цветущего молодого тела, которое она явно ущемляла.
Глянув на Машу (весь завтрак я не осмеливался на нее глядеть, ибо она заметила
бы мой взгляд, но когда она поднималась из-за стола, я улучил момент и глянул),
так вот, глянув быстро и исподтишка, я почему-то подумал, что, наверно, Маша
часто плачет по ночам в подушку. Демонстративно насвистывая и шлепая босыми
ногами, Маша ушла в дом, очевидно, переодеваться для поездки в город.
- Ох-хо-хо,- по-старушечьи тягостно вздохнул журналист.
- А где Коля? - спросил я.
- Едва Маша позвонила, что едет, мы его действительно отправили на соседнюю
дачу... Нашли предлог... Маша последнее время совсем бешеная стала,- сказала Рита
Михайловна.
- У меня все в порядке,- оглядываясь и понизив голос, сказал я.
- Уже? - удивленно и радостно спросила Рита Михайловна.- Говорили с Колей?
- Да... Он согласен... Конечно, пришлось кое-что придумать...- И я в двух словах
изложил план доноса в КГБ и мотивы, по которым Коля согласился его подписать.
Рите Михайловне план крайне понравился, журналист же сидел задумавшись.
- Немного по-мальчишечьи,- сказал он наконец.
- Ну и прекрасно,- возразила Рита Михайловна.
- Тише,- сказал журналист.
Маша вышла, одетая по-городскому, в крахмальной, модной тогда юбке пузырем,
высоко открывающей ее ноги.
- Машину мне не дашь, папа? - спросила она.
- Нет,- сказал журналист,- мне она понадобится.
- Что ж, я на автобусике,- сказала Маша,- если будешь в городе, заходи... А то о
тебе давно уже говорят, что ты заперся и вернулся к своему сталинизму. Мы тебе
билет оставим. Может, в дискуссии выступишь... Будет Арский. И из духовной
семинарии профессор.
- Мне некогда,- сказал журналист.
- Еще чего не хватало,- добавила Рита Михайловна,- нашла компанию для отца, и
так он уже достаточно наделал ошибок.
- Как знаешь,- обращаясь к одному лишь журналисту и грубо игнорируя мать,
сказала Маша,- Коле привет... Прячете его от меня... А этого антисемита ему в
опекуны выбрали. - Она вдруг повернулась ко мне, погрозила мне кулаком и
крикнула: - Эй, ты, махровый... Говнюк черносотенный... Голову оторвем...
Это было настолько дико и неожиданно даже и для родителей, не говоря уже обо
мне, что мы секунду-другую сидели молча, ошарашенные, после того, как хлопнула
калитка.
- Напрасно мы ее отпустили,- сказал журналист, вскакивая,- с ней что-то
происходит... Ее надо вернуть. Я не узнаю ее, буквально другой человек... - Он
подошел к калитке, но Маши уже не было. Какого черта ты с ней ругалась? - грубо
и не стесняясь меня, крикнул журналист жене. Выгнала дочь из дому, мать
называется...
- Ради бога, не сейчас,- тоже нервничая и волнуясь, говорила Рита Михайловна,
наверное, что-то с этим Висовиным... Я что-то слышала, что он в психиатричке...
Правда это или неправда, не знаю... Понятно, она нервничает, но ведет себя
совершенно по-уличному... И что ты виноват... Ты... ты... Со своими антисоветскими
штучками... Со своими евреями. Она зарыдала громко и грубо, но журналист, не
обращая внимания, очевидно, привыкший, да и отвлеченный иным, скачал мне:
- Молодой человек, догоните Машу... Попросите вернуться... Вы молоды, резвы, может,
успеете... Скажите, отец просит вернуться... Из калитки налево и вдоль забора... Это к
автобусной остановке...
Я выбежал и понесся изо всех сил, довольный тем, что есть возможность не
присутствовать при разгаре грубого семейного скандала, который меня всегда
пугал, с кем бы и где бы что ни случалось. Да и к тому же был предлог вступить в
контакт с Машей. Бегать я умею и даже люблю, и бежал довольно резво по тропке
вдоль дачных заборов, но. очевидно, и Маша шла очень быстро или даже бежала,
потому что увидел я ее лишь миновав дачную улицу и выйдя в поле на открытую
местность. Окликать ее здесь было неудобно, поскольку множество людей шло по
полю от дачного поселка к шоссе. Поэтому я побежал изо всех сил, беря правей с
тем, чтобы опередить Машу и оказаться перед ней лицом к лицу. Так оно и
случилось. Очевидно, вид у меня был странный, да и появление мое крайне
неожиданно, потому что Маша в первое мгновение опешила.
- Маша,- сказал я, задыхаясь от бега и внезапной резкой остановки, так что
сердцу моему стало так тесно в груди, что оно, казалось, вот-вот расшибет ее или
само расшибется и сломается от бешеного своего стука.- Маша,- повторил я, делая
частые паузы меж словами, ибо воздух мешал мне и было ощущение дыхания как
трудной работы, которую приходилось выполнять и растрачивать на нее силы, нужные
мне, чтоб сосредоточиться и удачным высказыванием повлиять на Машу.- Маша,- в
третий раз, после долгой паузы, повторил я,- за что вы так со мной?... У меня была
такая тяжелая жизнь...
Это было хоть и неожиданно и искренне, но неинтересно и не ново. Кажется, в
крайних ситуациях у меня уже вырывались подобные восклицания. И действительно, с
лица у Маши исчезла растерянность, вызванная моим внезапным появлением, и
обозначилась столь опасная для меня язвительная насмешка.
- Ну и что же,- язвительно-злобно сказала Маша,- если вы страдали в жизни, так
обязательно должны ненавидеть евреев?...
- Маша,- сказал я,- да о чем вы... Я и сам точно не знаю своего происхождения...
- Не мелите вздор,- строго сказала Маша,- ваша антисемитская группа Щусева
зарегистрирована у нас под номером вторым.
- Я давно порвал со Щусевым,- торопливо и горячо заговорил я, ибо заметил, что
Маша сделала нетерпеливое движение, собираясь идти далее,- я, собственно, здесь
нахожусь, потому что родители ваши хотят через меня повлиять на Колю... Чтобы и
его оторвать от этих мерзавцев... Может, этого и не следует говорить, кажется,
ваши родители скрывают от вас, но я уж на свой страх и риск...
- Вот как,- сказала Маша и, мне кажется, более внимательно и спокойно поглядела
на меня.
- Поверьте мне, Маша, - торопливо говорил я, стремясь не упустить благоприятный
момент, который, кажется, наступал,- ради вас я готов на все...
- Вот как,- повторила Маша,- а почему вы так неприятно наблюдали за мной из
кустов... Мне даже страшно стало...
- Да, да,- горячо говорил я,- да, Маша, да... Я временами ненавидел... и желал... поживотному...-
Кажется, у меня происходило полное нравственное самообнажение,
вызванное эмоциональной горячечностью, но, к счастью, как говорится, язык мой не
поспевал за мыслями и речь моя состояла из малоинтересных обрывков, ничего
особенно постыдного я о себе не выболтал, хоть вполне мог, ибо под взглядом Маши
чувствовал приступ полного откровения, как на исповеди.
- Ну ладно,- сказала она как-то по-отцовски, то есть с интонацией журналиста в
голосе (у Маши и обороты речи, как я заметил, были отцовские).- Ладно, я вижу,
вы чересчур возбуждены... Ладно... А насчет Коли это хорошо... Колю от меня прячут, от
моего влияния... А ведь мальчик может совершенно погибнуть... Ведь он оказался в
банде и был вовлечен туда собственными родителями.
- Ну, насчет родителей вы уж преувеличиваете,- осмелился вставить я.
- Замолчите,- капризно, по-женски топнув ногой, сказала Маша.- Вы ничего не
знаете... Отец их финансировал...
- Ну, не думаю, что ваш отец антисемит,- пытался, хоть и робко и невпопад,
возражать я, дабы доказать Маше с первых же совместных шагов (а я верил, что мы
наконец делаем первые совместные шаги), итак, дабы доказать, что я хоть и люблю
ее безумно, но в вопросах нравственных принципиален. Я знал, что Маше это должно
понравиться.
- Ах, не в этом дело,- сказала Маша тихо и уже без злобы и напора (я внутренне
торжествовал),- мой отец безвольный человек... А в такой стране, как Россия,
безвольные люди обязательно должны прийти к антисемитизму... Ибо это то, куда
несет тебя течение само собой... Вы знаете, чем-то он мне напоминает Висовина...
Здесь они подобны...
- А что с Христофором? - спросил я с участием, даже несколько преувеличенным,
чтоб скрыть радостную надежду, во мне затеплившуюся. Не по тону даже, а по
оттенку я чувствовал, что столь опасный соперник устранен.
- Я порвала с ним,- твердо сказала Маша.- он отк
...Закладка в соц.сетях
