Жанр: Драма
Место
...- сказал длиннорукий, - деурбанизация городов... Сельская община... Что
касается евреев, то им будет разрешено заниматься лишь определенными
профессиями, например, портных, сапожников, часовых мастеров... И проживание лишь
на юге страны...
- Ну, а у вас каково, - безжалостно не унимался Ятлин, - что вы скажете, Жанна
д'Арк в брюках?...
- Ятлин! - снова в отчаянии крикнул Коля.
- Молчи и слушай, Коля, - обернулся к нему Ятлин, - на примере этой жалкой
личности,- он кивнул на меня, - я хочу тебе показать, во что ты влип... Это
мерзавцы и авантюристы... И посмотри... У него голова дергается... Жалкий тип со
вспухшим тщеславием... И ты смел вообразить, Гоша, что мы отдадим тебе в
управление нашу страну?... Да как ты смел даже и подумать?... Впрочем, я делаю ему
честь (кажется, Ятлина развезло от выпитого), разве на такое реагируют всерьез?...
А ты не воображаешь себя Наполеоном?... Или жареным петушком?...- И он захохотал.
Засмеялись и остальные. У меня сильно давило в висках.
- Ятлин, - крикнул Коля, - ты не прав совершенно... Гоша, вы не слушайте его, он
пьян... Я во всем виноват... Я думал, он к вам плохо оттого, что вас не знает, вашей
мечты... Он мне обещал...- и Коля бросился ко мне.
До сего времени я сидел, как бы оцепенев над тарелкой, в которой лежало
несколько кружков колбасы, измазанных кабачковой икрой. (Эта тарелка с
неаппетитной, несвежей колбасой надолго, если не навсегда, врежется мне в
память, я это знал.) Но когда Коля подбежал ко мне, меня снова охватил такой
гнев, что я с силой толкнул его в грудь, так что он стукнулся спиной о книжную
полку. И тут же меня рванули сзади за рубашку. Произошла возня, упало несколько
стульев, и сразу же застучали в стену соседи. Видно, возня случалась здесь и
раньше, ибо они привычно застучали, едва она началась.
- Эх, - крикнул я, отбрасывая кого-то от себя и сжимая кулаки, - эх, и выдавил
бы я из вас крови... Дайте срок...
- Это он по злобе, - крикнул Коля, - он в раздражении... Он сторонник
демократических форм правления... В это время раздался звонок в дверь.
- Это Маша, - сказал Ятлин совершенно иным тоном, притихнув. - Я знаю, что это
Маша...
И действительно, это была девушка. Остановившись на пороге, она с презрением и
гневом оглядела всех, задержала несколько дольше взгляд на мне, как на лице
новом, и сказала:
- Коля, идем домой.
- Чего ты пришла, Машка? - раздраженно сказал Коля.- Как ты не вовремя... Я не
маленький, чего ты за мной ходишь?...
- Меня отец послал, - сказала Маша, - сама бы я в подобную мерзость, - она вновь
оглядела комнату, - не влезла... А это что-то уж новое, - она обернулась ко мне...
Я был оглушен этой девушкой до такой степени, что то ужасное, что только что
произошло, как бы отодвинулось на второй план. Я был влюблен навек, но знал
одновременно по внутреннему своему чутью, чрезвычайно у меня развитому, что
никогда не буду ею любим. Я понял, что и Ятлин влюблен, но не любим и, кажется,
даже уже получил отказ. Я видел, как он первоначально притих, очарованный ее
видом, а затем, опомнившись и вспомнив, что ей надо мстить (такие, как Ятлин,
при отказе мстят постоянно), сказал:
- Ну как ваш сталинский стукач, родитель?... Больше не получал ни от кого
пощечин?...
Алка с папиросой громко засмеялась.
- Мразь, - коротко сказала Маша, - не смей более здесь бывать, Коля... Я как
сестра тебе запрещаю...
- А не твое дело, - крикнул Коля. - И так, Маша, нечестно - защищать дурного
человека только потому, что он твой отец... Ведь доказано, что он доносил... Ведь
доказано... Например, Висовин... - И тут уж Коля не выдержал. Все пережитое им за
вечер сказалось и проявилось, и он по-детски заплакал, громко всхлипывая...
Я был совершенно растерян, но в то же время соображал, что произошло нечто мне
на пользу и меня выручившее.
- Я тут сам впервой, - сказал я, не глядя в робости на Машу, - вы правы... На Колю
здесь весьма дурно влияют, и он даже по отношению ко мне вел себя бестактно... Но
я ему готов простить.
- Диктатор России прощает, - сказал Ятлин, и вокруг захохотали, - Маша, выходи
за него замуж, царицей будешь всея Руси... Он мечтает царствовать в России, сказал
Ятлин, но в словах его было больше мелочной ревнивой злобы, чем силы, и они меня
радовали, ибо я понимал, что каждое злобное слово в мой адрес хоть в чем-то да
сближает со мной Машу.
- Уведите отсюда Колю, прошу вас, - обратилась ко мне Маша.
- Нет уж, - крикнул Ятлин, действуя, разумеется, в противовес Маше и желая
навредить ей как можно больше,- Коля взрослый человек и сам способен на выбор.
- Действительно, - сказал Коля, - ты, Маша, странная... Я не желаю... У меня есть
свои взгляды.
- Коля, - тихо сказала Маша, - отец не может заснуть, пока тебя нет, он очень
болен.
- Ему мешает заснуть запятнанная совесть, - крикнул Ятлин, - мальчики кровавые в
глазах... Доносы...
- Он не доносил, - с негодованием глядя на Ятлина, сказала Маша. - Ты это
нарочно, чтоб Колю запутать и на него влиять...
- Нет, он доносил, Маша, - сказал Коля, подавленный своими слезами, - нельзя же
так... Только потому, что он нам отец... А помнишь, как этот искалеченный пытками
сталинских палачей человек ударил его в Доме литераторов... И Христофор...
- С Висовиным произошло недоразумение, - сказала Маша, - он сам об этом так и
говорит... А тот, из Дома литераторов, алкоголик и вымогатель... Ты, Ятлин, не
скалься...
- Коля останется здесь, - злобно-радостно сказал Ятлин, видя, что он доставляет
боль Маше, - Коля, пойдем-ка, выпьем за нашу русскую правду... За всемирную нашу
известную русскую правду... По маленькой, разумеется,- он обнял Колю за плечи и
подвел его к столу.
Откуда- то появилась бутылка водки.
- Но мне, право, неудобно, - все еще всхлипывал пунцовый от стыда Коля,
запутавшись и не зная, как поступить.
Ему жалко было Машу, ему явно неловко было передо мной, но он не мог и
отвернуться от Ятлина, ибо это значило, особенно после слез, уронить
окончательно мужскую честь, а для юноши-девственника нет большего позора.
- Уведите его, прошу вас, снова подняла на меня свои светлые, волновавшие меня
до дрожи глаза Маша. И эти глаза возвеличили меня и сделали меня мудрым и точным
в действиях. Надо также к этому добавить и опыт, который я приобрел в
организации Щусева.
Упругим рассчитанным шагом подошел я к Ятлину и ударил его так сильно, и точно,
и неожиданно (он от меня этого не ждал, особенно после моего поражения в
словесной дуэли), ударил так сильно, что он тут же упал под стол.
Я схватил со стола бутылку, ибо ждал нападения друзей Ятлина, но никто не пришел
на помощь своему поверженному лидеру, и он лежал под столом с залитым кровью
лицом так одиноко, что мне даже несколько стало его жаль. Тем не менее
дальнейшие мои действия полны были силы и власти.
- Идем, Коля, - сказал я, и Коля покорно повиновался.
Поражение свое, благодаря приходу Маши, мне удалось превратить в победу. Ибо
Маша - это счастливая судьба, и тот, кто исполняет желание такой девушки,
всесилен.
Я, Маша и Коля вышли на улицу. Все позорное и слабое было забыто. Мне хотелось
петь. Я шел, упруго отталкиваясь от земли в избытке сил. Никогда до этого я не
верил сильнее в свое предназначение и в свою звезду. Ятлин, мой опаснейший
столичный враг, был повержен и лежал одиноко под столом с разбитым в кровь
лицом.
"Отсутствие простоты в методах и забвение уроков Щусева - вот корень ошибок моих
в борьбе с Ятлиным,- думал я.- Это надо учесть на будущее... Ах будущее, будущее...
Прекрасная девушка, вот что открывает будущее".
Я любил ее навсегда. Я так увлекся, шагая рядом по вечерним улицам, что даже на
какое-то время забыл то пророчество, которое открылось мне при первом на нее
взгляде, а именно - отсутствие взаимности, которое неизбежно. По нервной своей
организации я иногда в первое мгновение способен увидеть далеко, как бы в
озарении; но затем все затемняется, и возникает слепота и соблазн. Да, таковы
были мои взаимоотношения с Машей в первые полчаса нашего знакомства. Интересно,
что если бы потом меня попросили описать портрет Маши, ее фигуру и вообще
внешний облик, то я не смог бы. Я настолько был очарован ею в целом, что не
различал деталей и особенно тех деталей, которые в первую очередь различают и
оценивают мужчины в женщинах. Мысль о том, что с Машей можно делать то, что я
делал с Надей-уборщицей или с другими женщинами (несмотря на позднюю
девственность, у меня в короткий срок моего раскрепощения быстро накопился здесь
серьезный опыт), мысль эта, которая вдруг возникла, показалась мне чудовищной и
меня испугала. Рядом с Машей вообще естественные, обычные, природные
взаимоотношения мужчины с женщиной, от которых рождались дети и продолжался род
людской, обнаруживали свое уродливое свойство и объясняли наглядно евангельское
стремление к непорочному зачатию. Становилось понятно, почему уже само зачатие
человека противоречит его духовному предначертанию, обнаруживает грех плоти и
близость к животному, которое притом, однако, безгрешно.
Все эти мысли, разумеется, родились и оформились потом, тогда же они неосознанно
выражались лишь в одной моей мечте, которая родилась, когда я шел рядом с Машей,
вдыхая ее запах. Когда-нибудь, пусть через много лет, находясь на самой вершине
власти, распоряжаясь миллионами чужих судеб, позволить себе подойти к Маше и
взять ее за эту нежную, словно вылепленную ручку и понимать, что я имею право ее
так держать бесконечно долго, и ласкать эту ручку, и ощущать ее в своей ладони...
Все же остальное в Маше для прикосновений я вообразить себе не мог и даже в этом
направлении не думал.
Мы шли по ночным московским улицам, и те мужчины, которые встречались нам, все
до единого оглядывались на Машу. Должен, правда, заметить, что в эту пору на
московских улицах в центре в основном встречаются гуляки, которые вообще редко
пропустят женщину, чтоб на нее не поглядеть, а тем более такую ослепительную,
какой была Маша. Я шел с ней рядом и был счастлив, ибо, может быть, впервые
теперь, за все время моей ничтожной жизни и борьбы за кой-ко-место, я был принят
на вершину общества и находился на таковой все время нашего совместного прохода.
Все фаворитки мои, о которых я мечтал, поблекли и в лучшем случае могли служить
объектом для низменных плотских отношений, подобно Наде-уборщице, то есть все
они были мною разжалованы и низведены из области мечты. Но какой бы неземной ни
была в моем воображении Маша, она все же оставалась женщиной, и женское чутье,
очевидно, подсказало ей, конечно же не в столь расшифрованном и конкретном виде,
что во мне происходит бурный процесс, объектом которого является она, Маша. И
она впервые совершила движение, которое я предугадал, когда только увидел ее, но
затем это ощущение утратил. То есть начало осуществляться мое предчувствие о
том, что взаимности от Маши я никогда не дождусь и обречен на безответную
любовь, которую пронесу через всю жизнь... Теперь я понимаю, что люди с подобной
нервной организацией, как у меня, на такую безответную любовь попросту
запрограммированы, и именно она способна украсить их жизнь сладкой грустью, вкус
которой недоступен счастливцам и баловням судьбы. Но тогда рядом с Машей я
мыслил иначе, тогда я не был в этом вопросе гурман и созерцатель, а наоборот,
наполнен был избытком деятельной энергии. Поэтому движение, которое совершила
Маша, причинило мне боль в груди и обдало горьким привкусом мой рот и гортань. У
меня появилось странное ощущение, никогда ранее не испытанное,- а именно, при
глотании мне что-то больно отдавалось в затылке. То есть у меня иногда от
волнения болел затылок, но сейчас он, если я не глотал, не болел вовсе, а при
глотании в него как бы что-то отдавало. Я пробовал идти не глотая, но во рту
моем скопилось ужасно много слюны, чего также раньше никогда не было, и я
вынужден был глотать ежесекундно, а это отдавало колотьем в затылке, если же я
задерживал глотанье и сглатывал потом большую порцию, то боль распространялась
по задней части головы уже и до макушки. Таковы были первые ощущения любовной
тоски, то есть тоски от того, что тебя не любят и не полюбят никогда. Я, при
моей ничтожной жизни, прежде испытывал немало унижений от красивых женщин, в
основном, конечно, от того, что и подступиться к ним не смел, а иногда от их
улыбок и насмешек. Но те представления отличались от нынешнего, как рассказанное
от живого. Никогда не думал, что такая мука возможна. Нет, это не была духовная
мука, которую испытывал я и раньше при унижении от женщин, это было физическое
страдание, нарыв, рана, опухоль... А унижение-то, испытанное мной от Маши,
человеку постороннему покажется смешным, то есть он моего страдания не поймет,
оно даже может вызвать удивление. Ибо смертельно влюбленного (именно смертельно
и наповал), смертельно влюбленного не поймет никто, и всякого он удивит.
Вышли мы из компании так, что Маша шла между мной и Колей. Но где-то на
полдороге и в тот момент, когда мечты мои о Маше достигли особенного накала, она
вдруг перешла от меня подальше, за Колю. На первый взгляд это могло показаться
вполне объяснимым (очевидно, совершая это свое движение, Маша так и подумала),
ибо Коля все время о чем-то говорил мне (я, разумеется, ни слова не слышал) и
Маша, заметив, что Коля ко мне обращается, а я не отвечаю, решила дать
возможность мне и Коле идти рядом. Да, на первый взгляд человеку постороннему
это покажется естественным, но я-то, который в озарении, едва Маша вошла и я в
нее влюбился, сразу же подобное предвидел и который фактически все остальное
время тратил на то, чтобы обмануть собственное разумение того, что я не любим и
любим никогда не буду, я-то понимал, что все это делается Машей продуманно и
неспроста.
- Колесо вертится позади Сократа, - говорил Коля, - и вырисовывается через него
как через тень.
Несмотря на мою полную подавленность и устремленность в ином направлении, первая
Колина фраза, которую я уловил, была так пугающе нелепа, что я невольно обратил
на нее внимание. Очевидно, это был отрывок чего-то стройного, какого-то
словесного построения, которое Коля с жаром излагал. Этого юношу, который
безусловно по организации своей часто огорчался, выручало то, что огорчения эти
не были глубоки, как часто бывает с людьми ухоженными и любимыми, которым в
огорчении сразу же приходят на помощь близкие люди. Поэтому и сейчас, как,
кстати, и в случае с пощечинами отцу, Коля быстро оправился и уже увлечен был
какой-то мыслью, которую мне всю дорогу, пока я думал о Маше, оказывается,
излагал.
"Какое колесо и при чем тут Сократ с его тенью?" - подумал я с раздражением.
(Повторяю, я знал, что Коля меня любит, и потому позволял себе часто
раздражаться по его адресу.)
О колесе и о тени я смолчал, ибо это и вовсе было дико, но насчет Сократа
переспросил:
- При чем здесь Сократ?
- То есть как при чем? - удивился Коля.- Ведь это яркий пример политического
недомыслия и отрицания самой сути эллинизма... Это пример развращения народа в
угоду сомнительного просвещения... Логика бессильна исследовать сама себя. Но
огромное логическое колесо...
"Ах вот откуда колесо",- подумал я, сглатывая и испытывая колотье в затылке.
Задумавшись, я снова пропустил конец объяснения Коли и решил, чтоб отделаться,
попросту с ним согласиться.
- Вот и хорошо, - обрадовался Коля, - а Вейн тут совершенно уж запутался.
"Вейн, - подумал я, - опять новая фамилия, не кумир ли очередной, подобно
Ятлину?... Нет, кажется, он об этом Вейне сказал неодобрительно, но и я хорош.
Сейчас со мной происходит нечто неповторимое, а я на глупости отвлекаюсь".
- Да он тебя не слушает, - оборвала вдруг резко Маша Колю, который, кажется, попрежнему
мне что-то говорил, - да неужели ты не понимаешь, что он тебя не
слушает, - сказала она с обидой за брата и глядя на меня с неприязнью.
От крика ее сердце мое испуганно заколотилось, ибо я слишком поздно понял свой
тактический промах. Путь к сердцу женщины лежит через человека, которого она
любит. Мое поведение от начала до конца было ужасно, тупо, мерзко, и я готов был
закричать от обиды и оттого, что сам все и разрушил. А ведь все так удачно
складывалось, прояви я больше ума. Коля любил меня и Машу, а Маша любила Колю.
Тут арифметическая задача для третьеклассника, а я ее не решил и напутал. Началто
я хорошо, избавив Колю от дурной компании и ударив Ятлина, чем угодил и себе
и Маше, а потом на меня словно затмение сознания нашло, и, мечтая о Маше, я
игнорировал Колю, тянущегося ко мне, чем не мог не озлобить Машу, девушку умную
и тонко чувствующую ситуацию.
- Нам сюда, - сказала Маша, останавливаясь перед тихим, в зелени деревьев,
переулком, уставленным старыми богатыми домами, - тут уж мы сами, - и, слегка
кивнув мне, она увлекла за собой Колю.
"Могла бы и повежливей",- подумал я со злобной тоской.
Между мной и Машей началось противоборство, за которое, я понимал, я буду жадно
цепляться, чтоб унизить ее и спастись от этой топчущей мое тщеславие и
достоинство любви. (В этом месте вспомнился и стал понятен Ятлин с его злобными
и едкими действиями в адрес Маши.) "Могла бы и повежливей,- часто, часто глотая
и вздрагивая от колотья в затылке, думал я,- все-таки я дрался из-за нее... Меня
ведь могли избить, если б друзья Ятлина не струсили... А она восприняла как
должное".
Переулок, где жили Маша и Коля, несмотря на свой богатый вид, освещен был слабо.
И я стоял и смотрел до боли в глазах на Машу, пока она и Коля шли к своему дому.
Я видел, как Коля обернулся и махнул мне рукой, а Маша дернула его и что-то ему
сказала, очевидно, унизительное в мой адрес. У меня двоилось в глазах, и
началось нечто даже похожее на внезапное гриппозное состояние, вялость и
нависание некой тяжести с бровей на переносицу. Повторяю, несмотря на свою
обидчивость вообще и частые унижения от женщин, особенно красивых, испытываемая
мной ныне обида была совершенно для меня нова и настолько сильна, что в каждом
своем проявлении носила не духовный и общий, а конкретный физический характер.
Мне казалось, что у меня повысилась температура и возникло что-то вроде
двигательного беспокойства, правда, и ранее случавшегося, но ныне сильно
выраженного, то есть в форме то общего дрожания, то отдельных сильных
подергиваний мышц лица и тела. Началось даже что-то похожее на бред. Так, мне
казалось вдруг, что я разговаривал с Машей по телефону и произносил отдельные
шуточные фразы. (Шутить - вот что надо с красивой женщиной, даже и умной, как
Маша. Юмора - вот чего мне не хватает.)
Как я добрался к квартире Марфы Прохоровны, снятой для нас Колей, не помню.
Открыл мне Щусев. (Марфу Прохоровну, как известно, Коля отправил на дачу.) Щусев
посмотрел на меня внимательно, но ничего дурного не сказал и ничего не спросил,
а даже, наоборот, дружески улыбнулся. Ребята, Сережа и Вова, спали, безмятежно
разметавшись на диване. Несмотря на то что я знал их сравнительно долго
(несколько месяцев), они так и остались для меня чужими, безликими,
малоинтересными. (Может, за эти-то качества и привлек их к делу Щусев.)
- Я лягу отдельно, - негромко, чтоб не разбудить спящих, сказал я Щусеву.
- Хорошо, - ответил шепотом же Щусев. - Возьми в передней старые пальто... Их у
старухи несколько... К завтрашнему дню надо выспаться...
- Завтра? - спросил я с тревогой.
- Да, - ответил Щусев.
Я участвовал в ряде уличных драк и исполнении смертных приговоров организацией
сталинским палачам и доносчикам в форме избиений. Но сейчас, может, из-за
всемирной известности кандидатуры, а может, и из-за моего личного состояния, я
ощутил тревогу, и мне почудилось, что Щусев задумал нечто самого крайнего толка
и всерьез. Мои ощущения впоследствии подтвердились. В боковом кармане у Щусева
была приготовлена остро отточенная бритва, а за пояс он, идя на дело, засунул и
прикрыл полой пиджака новенький слесарный молоток, видно, купленный накануне в
хозяйственном магазине. Но это все выяснилось впоследствии, тогда же об этих
фактах я был в неведении, однако болезненное мое состояние подсказало мне, что
дело может не ограничиться одной лишь "всемирной пощечиной" сталинскому
соратнику номер один. Впрочем, это болезненное состояние меня же и успокоило,
ибо, во-первых, свои подозрения я объяснил нервами, а во-вторых, оно вновь увело
мои мысли в направлении приятном.
Я лег на ворох старых пальто и, радостный оттого, что впереди у меня целая
бессонная ночь (вообще-то я бессонницы боюсь и, когда она наступает, нервничаю,
но сейчас я был рад бессоннице), итак, радостный, я лег на ворох пальто и,
вдыхая запах мышиного помета, начал думать о Маше. Я начал думать о ней
неторопливо, смакуя каждый момент, идя от пункта к пункту, восстановив
реалистически ее приход и удачные куски наших взаимоотношений. (Ее просьба
увести Колю, мой удар в челюсть Ятлину.) Неудачные же куски, наступившие
впоследствии, я полностью переиграл и доходил чуть ли не до проводов к подъезду,
ухода милого, доброго, любящего меня Коли, проявившего смекалку, наш разговор с
Машей о Коле... Только о Коле, как об обоюдно дорогом нам человеке... В течение
часа, двух, трех мы стояли с Машей в подъезде и говорили о ее любимом брате
Коле. И за все это время я не сделал ни одного движения, которого не то что
дурно, но даже и двусмысленно нельзя было бы истолковать.
Так лежал я и мечтал, и так встретил я рассвет того, как выразился Щусев,
"исторического дня", когда должен был свершиться приговор над правой рукой
тирана, Вячеславом Михайловичем Молотовым.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
На рассвете раздался звонок в дверь, и я слышал его, но настолько был погружен в
свое, что лежал и слушал, как звонят в дверь, однако не только не шел сам
отпирать, но даже и никого не будил. Наконец, после третьего или четвертого
звонка, проснулся Щусев. Обычно он спал чутко, но в эту ночь, очевидно от
усталости, ибо, как выяснилось, он весь день где-то ходил, Щусев спал крепко.
Проснувшись, Щусев вскочил с пола, и я быстро прикрыл глаза, чтоб наши взгляды
не встретились. Но в то же время я чутко прислушивался ко всему, что происходит
в передней, и знакомый, точно из бессонницы моей голос, заставил сердце мое
вновь торопливо забиться. Нет, это была не Маша, это был Коля, но с тех пор как
я узнал Машу, то есть со вчерашнего вечера, Колин голос вызывал во мне
сердцебиение. Голос юноши-брата до тех пор, пока он не повзрослеет, бывает
весьма часто похож на голос сестры. Я торопливо встал, чтоб Коля не увидел меня
на полу на ворохе старых пальто. Вообще, мне кажется, я начал его стесняться, и
наши с Колей отношения, по крайней мере, с моей стороны, со вчерашнего вечера
стали весьма странными, ибо Коля был теперь для меня ниточкой к Маше.
Коля, весь какой-то румяный, как выглядит человек, вставший рано утром (еще не
было шести) и надышавшийся чистым рассветным воздухом, заглянул в дверь, и я
улыбнулся ему раньше, чем он успел улыбнуться мне. Но в то же время в наших
действиях была какая-то нервная торжественность, как у школьников в день
экзаменов. Щусев разбудил Сережу и Вову. Сережа встал сразу, по-пионерски, а
Вова минуту-другую повалялся, хрустя костями и показывая свои, весьма для его
возраста мускулистые руки уличного мальчишки. Интересно, что Коля никаких
отношений с ребятами так и не завязал, хоть они были одного примерно возраста, а
Сережа даже внешне чем-то на Колю похож. Мне кажется, у Вовы и Сережи меж собой
была дружба, которая, правда, выражалась в том, что Вова смеялся над Сережей,
давал ему щелчки в лоб, на которые тот обижался, хоть как будто сносил, но
однажды они вдруг чуть не подрались. И вот тут-то что-то мелькнуло в Сереже не
вяжущееся с его пионерским румянцем и близорукостью, а именно он выхватил из
кармана перочинный ножик. Щусев едва успел удержать его руку, ибо замахнулся он
ножиком даже не в мякоть плеча Вове, куда обычно по инстинкту целят пусть и
сильно разозленные, но домашние мальчики, а в ребра, по-уличному. Мне кажется,
Щусев знал это свойство Сережи, и вообще Щусев был неплохой психолог "улицы" и
умел формировать группу крайнего толка, на первый взгляд весьма разношерстную,
но в действительности точно дополняющую друг друга.
Мы выпили по стакану чая (и Коля с нами за компанию), ибо есть никому не
хотелось, даже Вове, парню с крепким простым организмом. Я заметил, что Щусев
волновался, и это передалось остальным. Как бы ни привыкли мы к уличным дракам,
дело было не совсем обычное. У Щусева даже нехорошо, по-припадочному, заблестели
глаза. Что же касается моих отношений с Машей, то за ночь я исчерпал остроту, и
ныне они приобрели меньшую чрезвычайность и, присутствуя во мне постоянно, в то
же время позволяли мне оглядеться вокруг и действовать сообразно с обстановкой,
расходуя главные силы в том направлении, какое ныне для меня особенно опасно.
Разумеется, это в отсутствие Маши. Присутствие ее, конечно же, затмило бы все
остальное и парализовало любые мои действия, направленные вне ее. Допускаю, что
по ее желанию я мог бы даже и убить себя и изменить свои взгляды, подружиться с
Орловым, и черт его знает, какую дикость я допускал в мыслях, когда думал о Маше
остро, а не хронически. Но в данное, "историческое", как выразился Щусев, утро
мысли мои о Маше исчерпали за ночь остроту и перешли в хроническую тоскунадежду.
Правда, появление Коли с Машиным голосом снова меня возбудило, но
всеобщая нервная торжественность, охватившая всех юношей (в том числе и Колю), а
также припадочный блеск глаз Щусева взяли верх. И я окончательно перенес остроту
свою с Маши на предстоящее дело, забыв на время о Маше так же, как на время я
забыл и о себе. И в этой торжественной тишине возник вдруг момент, когда все мы
были едины и принадлежали России. Да, Щусев сумел совершить чудо и искренним (он
был искренним) припадочным блеском глаз своих как бы загипнотизировал нас и
придал каждому из нас величие борца. И это нам, юношам периода хрущевских
разоблачений, когда само д
...Закладка в соц.сетях
