Жанр: Драма
Место
...пора рвать, но понимал
также, что еще рано и самостоятельное кредо еще не выработано. В Щусеве мне
прежде всего не нравилась его монотонность аргументов и призывов (как выяснил я
потом, это составляет не слабость, а силу политического течения крайнего толка).
Мне не нравилось также, что и здесь проглядывали черты ненавистного мне Орлова и
вообще получался заколдованный круг, который в последнее время меня даже начал
пугать: в какую бы сторону я ни шел, везде маячил призрак Орлова, причем как раз
среди тех, кто его поносил. (Поносили его все, с кем мне приходилось
сталкиваться.) Поэтому речь шла о создании кредо совершенно отличного, и вот
тут-то обнаружились немалые трудности. Тот долгий и извилистый путь, которым я
шел к идее вообще, утрачивая и разочаровываясь, и то счастливое обстоятельство,
когда я перенял у Щусева, по его же инициативе, великую дерзость желания,
утвердившую во мне идею, все это не имело, как я понял, смысла, если не
подкрепить эту идею кредо, то есть собственными взглядами на судьбу России.
Взгляды Щусева были мне неприятны, и лишь благодаря выработанной годами хитрости
и притворству я это от него прятал. Но собственного разумения судьбы России я не
имел и здесь рассчитывал на Колю, юношу столичного и начитанного. Вообще один я
был еще ничем, а вместе с Колей мы уже составляли известное новое направление.
Таковы были мои мысли вплоть до того момента (мы, кстати, уже шли по улице), до
того момента, как Щусев сказал негромко:
- Здесь...
Мы остановились, и тут же я увидел Колю, восприняв это как знамение. Правда,
потом выяснилось, что Коля здесь находится по договору со Щусевым и выполняет
определенное задание, то есть, стоя у киоска "Табак, сигареты", он держал под
наблюдением узкую, тихую улицу. Очевидно, своим заданием Коля был чрезмерно
увлечен, поскольку вначале, будто и не замечая меня, тихо сказал Щусеву:
- Сегодня он запоздал на десять минут... Но в остальном как обычно,- и лишь после
этого улыбнулся мне.
Это меня покоробило. "Тут, наверное, не обошлось без Ятлина",- подумал я. Но тут
же Коля сказал тихо, адресуясь лишь ко мне и явно понизив голос, чтоб Щусев,
оглядывавший перекресток, не слышал:
- Я вчера весь вечер говорил Ятлину о вас... Он заинтересован и хочет повидаться...
Я задумался. Конечно, в смысле выработки кредо тут есть определенный
положительный момент. Присутствие в столичном обществе, где все они для меня
будут объектом рассмотрения, я же - "инкогнито", не может помешать, если
тщательно продумать свои действия. А вдруг я к этому Ятлину несправедлив? Моя
идея достигнуть верховной власти в России требует гибкости и союзов, хотя бы и
временных.
- И одна девушка вами заинтересовалась, - совсем уж глуповато хихикнул Коля.
И снова некстати. Ибо если до этой фразы я готов был согласиться на встречу, то
после нее все приняло иной аспект и Коля, тем более со своим хихиканьем, мог
неверно истолковать мое согласие. "Странный парень,- подумал я с досадой, -
когда он научится точности взаимоотношений? У него в этом смысле полностью
отсутствует чутье". Конечно, намек о девушке воздействовал на меня, но это-то
было и опасно и могло принизить наши взаимоотношения с Колей, складывающиеся на
основе великой идеи. Поэтому в данном случае я решил не ответить на предложение
и переждать, тем более что Щусев, до того перешедший на другую сторону широкой
улицы (улица Герцена), теперь направлялся к нам.
- Какое странное совпадение, - сказал он негромко, когда мы отошли к скверику
(неподалеку располагался скверик, маленький и без деревьев, а лишь с двумя
садовыми скамьями и запущенной клумбой), - какое совпадение... Все должно начаться
здесь... На улице Александра Герцена... Здесь какой-то символ... Помните, Коля, у
Герцена: страна все более опускалась нравственно, ничто в ней не преуспевало, а
местная администрация становилась все более обременительной для подданных, без
малейшей выгоды для государства... Это место я почти точно помню.
То, что Щусев обращался с цитатой к Коле, шестнадцатилетнему юноше, минуя меня,
конечно же, коробило, но я нашел в себе силы не подать виду. Вообще буквально на
глазах я во многом менялся, и это меня самого радовало. Причем новый процесс во
мне еще не завершился, я это понимал, однако так же как молодая мать отбрасывает
свои старые привычки во имя ребенка, так и я вел себя подобно молодой матери,
прислушиваясь, обуздывая свои чувства и живя во имя своего новорожденного
ребенка (ибо это еще было новорожденное), ребенка-идеи, ища в жизни все для него
полезное. Жизнь моя в собственных глазах приобретала все большую цену, но,
повторяю, процесс еще не был завершен, и потому иногда я сравнивал.
Время между тем приближалось к полудню. В конце лета в Москве, когда листва
тяжелеет от пыли и кончается пора теплых дождей (дожди бывают лишь в холодные
дни), то есть в августе в Москве часты резкие переходы от холода к зною,
влияющие на нервную систему, конец московского лета редко бывает хорош, и
улучшение наступает лишь с приходом осени, утренней свежести и прохлады и
золотой, радующей глаз листвы. И вот по какой-то мистической пропорции
случайного и закономерного мы с нашими всероссийскими замыслами и я со своей
новорожденной идеей попали как раз в этот нелегкий период московского календаря.
Отсюда дополнительные нагрузки, нервные срывы и наступающие вслед за ними более
или менее длительные патологические состояния. Но в тот день, несмотря на жару,
я чувствовал себя хорошо, а досада на Колю и Щусева быстро прошла.
Щусев вручил мне и Коле по секундомеру и велел от начала узкой улочки (улица
Грановского), перпендикулярной улице Герцена, двигаться обычным шагом мне,
затем, через определенный промежуток, почти бегом, Коле. Потом он сравнил время
на секундомерах и снова, сидя в скверике с блокнотом, что-то прикидывал. На
улице Грановского, как выяснилось, был правительственный дом, но жили там,
разумеется, "бывшие", то есть те, кто ныне не у дел. Огромный, облицованный
красной штукатуркой, старинный, с высокими окнами, с мемориальными досками, с
запертыми подъездами, поблескивающими медью, дом этот выделялся и производил на
меня впечатление политическое и поучительное. Иными словами, я присматривался с
интересом, надеясь в этих поблескивающих медью подъездах и прикорнувших у обочин
автомашинах с опытными, откормленными шоферами что-то почерпнуть для своего
"ребенка". Сквозь чугунную узорную ограду виден был двор, где играли дети
"бывших" и сидели их старушки, кстати говоря, совершенно обыденные. Хоть ворота
во двор не были заперты, у ворот в зеленой будочке сидел человек, правда, не в
военной форме, а довольно пожилой, наверное, тоже "бывший", охранник чего-то
важного, но ныне находившийся на пенсии.
- Здесь внутренний двор продовольственного магазина, - между тем говорил Коля
Щусеву (они, видно, проводили исследование не впервой, и Коля изучал этот
участок еще до нашего приезда).
- Сама улица пуста, - сказал Щусев, - опаснее всего перекресток, если мы будем
уходить все в эту сторону.
- Почему же все? - сказал Коля.- Максимум двое... Ни в коем случае нельзя всем в
одну сторону, верно, Гоша?
Мне кажется, он нарочно вовлек меня в спор, чувствуя, что Щусев меня игнорирует.
У меня из головы не выходил Павел и вся история с ним, полная намеков в мой
адрес, а также сообщение о том, что Горюн стукач. Поэтому я несколько замешкался
с ответом, и Щусев меня вновь "затер".
- Ладно, прекратим, - сказал он, не дав мне высказаться. - Не сейчас, - добавил
он мягче, - решим завтра... Дело мы сделали... Данные собраны, по-моему, неплохо...
Пойдемте лучше, ребята, догуляем...
Я глянул на Щусева и понял, что сейчас он займется мной и резко переменит ко мне
отношение к лучшему, ибо дело, в котором я ему нужен был менее Коли, было
окончено, и этот опытный политический функционер, конечно же, постарается в ни к
чему не обязывающем разговоре восстановить наши с ним отношения. Я уже был
уверен, что Щусев жалеет об "историческом поцелуе" и о таком, как я,
"наследнике", которого он выбрал в результате того, что я в трудную минуту (а
отказ Висовина был для него трудной минутой, и он явно чего-то опасался, но
кажется, опасения эти пока не оправдались), так вот, попал в "наследники" я изза
того, что случайно в трудную минуту оказался рядом. Такое в политике часто
бывает, и если бы мысль Щусева о власти не оплодотворила бы давно зревшую, но не
проясненную живую идею, то разговор этот свелся бы не более чем к
анекдотическому воспоминанию. Но позже духовно я уже был сам себе хозяин и
личность созревшая, чему свидетельствовало отношение ко мне Коли, юноши
столичного и тщеславными личностями разного рода даже развращенного, так что
удивить меня в этом смысле было трудно.
- Вы не в настроении? - шепотом спросил меня Коля.
- Нет, все хорошо, - ответил я небрежно.
- А как же насчет Германа?
- Ты о чем? (Я отлично помнил, о чем он).
- Ятлин... Он хочет встретиться с вами... Ему интересно...
- Ах, это тот... Ну, если интересно...- я старался выстроить фразу как можно
небрежней, но на грани, чтобы она не выглядела как отказ и не носила характер
прямого согласия...
В это время Щусев остановился (он несколько ушел вперед).
- Ну, ребята, - сказал он негромко,- я хочу вам показать нынешнюю Россию... Да,
да, наглядный урок политграмоты.
Мы стояли у ограждения, где располагались крупные торговые центры, привлекавшие
толпы провинциалов. Щусев оглядывал идущую мимо потную толпу с какой-то кривой
улыбочкой, редко у него на лице являвшейся (я ее, кажется, видывал в какие-то
острые минуты, однако на прогулке впервые). Вдруг он подошел к какому-то
гражданину в твердой капроновой шляпе и рывком вывернул ему руку за спину.
Окружавший народ шарахнулся, но, поскольку Щусев твердо-официально стоял и
держал гражданина, то все вокруг начали смотреть с испуганным любопытством, с
каким обычно разглядывают преступника. Сам же задержанный пытался что-то
вымолвить, но Щусев твердо сказал:
- Пройдемте... Для вас же, гражданин, лучше...
В Щусеве все-таки была какая-то смелая уличная удаль на грани актерского
мастерства, которая, как я понял, свойственна не многим, а лишь избранникам. Я
тут же бросился и так сильно свернул гражданину другую руку, что кости его
затрещали и радостная озорная истома наполнила мне грудь. Мы повели гражданина
сквозь толпу, и он шел словно оглушенный, не сопротивляясь и даже увлекая нас в
том направлении, в каком мы его вели, так что нам почти не приходилось
прикладывать усилий на то, чтоб его тащить, и я все свои старания тратил на то,
чтоб вертеть ему руку. Мной овладел меня же пугающий приступ жестокости и
отвращения к этому, в капроновой шляпе, и я крутил ему руку все сильнее, так что
он даже скособочился в мою сторону. Слишком далеко вести его по людной улице,
где на нас все оглядывались, было опасно, и поэтому мы свернули в переулок
довольно пустой. И тут-то Коля, идущий сзади, не выдержал и захохотал. Смех этот
как бы вывел из оцепенения гражданина, он опомнился и, кажется, несмотря на
боль, которую я ему причинил, задумался и начал сомневаться в справедливости
такого с ним обращения. Щусев почувствовал предел возможного и исчерпанность
ситуации. Он осторожно мигнул мне, мы разом отпустили гражданина, который,
кажется, начал понимать, что действия наши не освящены властью, и поэтому обрел
дар речи, что было весьма для нас опасно. Мы вели себя, конечно, как хулиганящие
мальчишки, но мне кажется, у Щусева был замысел, конечно же, связанный с риском,
как вся деятельность подобного рода, воздействовать на нас и перевести нас в
активный план и готовность к необычному. Вообще Щусев великолепно понимал
"улицу", где протекали главные события политики крайнего толка, и смело шел на
нарушение привычных бытовых норм, дабы добиться нужного ему направления своих
подопечных... В частности, Коля был этим его поступком очарован, да и во мне,
признаюсь, произошло нечто бодрящее и примирившее меня со Щусевым хотя бы на
время.
Мы отдышались в каком-то подъезде, а Щусев даже и тяжело закашлялся, ибо бежать
ему, проведшему много лет в концлагерях, было нелегко, особенно по жаре. (Мы
вынуждены были побежать, поскольку потерпевший опомнился, закричал и бросился за
нами.) Лицо Щусева даже побелело, так что меня охватила некоторая тревога, но он
тут же пришел в себя, выглянул из подъезда и, улыбнувшись, сказал:
- Кажется, отстал, сволочь... (Часто он произносил это ругательство, острое и в то
же время как бы цензурное.)
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Нечего удивляться тому, что столичное общество, куда я попал по инициативе Коли,
по каким-то основным своим законам напоминало то провинциальное, куда я попал по
протекции Цветы. Нынешняя форма его создавалась давно в России, возможно, уже
после 1812 года, когда из среды дворян начала зарождаться интеллигенция
протеста, оспаривающая у правительства право на то, чтоб властвовать в
общественном мнении государства. Основой этой формы является спор, причем для
всякого живого спора требуется живой оппонент, а поскольку основные претензии к
правительству настолько разделяются всеми, что дискутировать о них считается
дурным тоном, то спор и взаимное утверждение собственной личности ведется друг
против друга, часто даже и до взаимного морального уничтожения, что считается
верхом проявления личности. Все это и прежде в России возникало и повторялось
именно в переходные периоды, когда ослабляется власть, то есть когда власть,
завершая какой-либо цикл, перестает казнить без разбора и в массовом порядке.
Именно тогда возникало общественное мнение, но общественное мнение особого рода,
то есть вокруг частных столов, уставленных закусками. Такова традиция, вызванная
также отсутствием антиправительственной печати, что, кстати, некоторые из
оппозиции считают благом, поскольку, мол, печать эта сразу же разбилась бы на
ряд направлений с взаимными поношениями и упреками, доходящими до ненависти, и
не столько вела бы борьбу с бюрократией и несправедливостью, сколько науськивала
бы народ и общество друг на друга, чем внесла бы полную смуту в сознание. А
некоторые считают, что смута в сознании такой страны, как Россия, опаснее любых
ясных формулировок тирана. Но это, разумеется, лишь отступление, объясняющее,
почему, перелистав даже и девятнадцатый век - сочинения классиков прошлого либо
старые газеты, можно найти весьма подобное по форме общество, где и при наличии
либеральной печати (конечно же, не антиправительственной, а той самой, сводящей
взаимные счеты) существовали домашние споры, назовем эти споры застольной
оппозицией, где за самоваром поднимались проблемы на уровне государственных
учреждений верховного порядка.
Тем более не следует удивляться тому, что современные компании-общества, так
сказать, стратегически весьма подобны. Но это не значит, что между ними нет
тактического разнообразия, и часто весьма существенного, на котором я и намерен
остановиться. Я бы сказал, что компания, куда привел меня Коля, даже по внешнему
виду полемизировала с той, провинциальной. Начнем с того, что в провинциальной
были торжественность и роскошь, связанные, во-первых, с достатком, а во-вторых,
с приездом столичной знаменитости. Здесь же были бедность (причем бедность эта
даже подчеркивалась) и свобода нравов, и я уверен, что эту знаменитость,
Арского, явись он сюда (он, кстати, часто ранее сюда являлся, пока не
поскандалил с Ятлиным, но это уже объяснение по ходу), явись он, его бы приняли
холодно из-за официальной шумихи вокруг него, а официальность здесь считалась
пороком. Отсюда - отсутствие атмосферы культа знаменитости, благодаря чему
каждый стремился высказаться не для того, чтоб угодить (напоминаю, именно это,
то есть желание угодить и подружиться с Арским, владело мной тогда во всех моих
мыслях, действиях и промахах). Здесь же каждый говорил не для того, чтоб
угодить, а для того, чтоб утвердить себя в своих же глазах. Иными словами, в
каждом из членов столичной компании было больше независимости, так что трудно
было даже нащупать нерв компании, поскольку, кроме Коли, доброго юноши, который
был не в счет, все и с самим Ятлиным держались независимо. Ятлин же если и
выделялся, то как номинальный символ этой независимости каждого. Объясню. Если
кто-либо хотел подчеркнуть или наглядно проявить свою независимость, он
проделывал это на Ятлине, признанной и уважаемой личности. То ли это в виде
спора, то ли это в виде чуть ли не какого-то небрежного жеста в адрес Ятлина, на
что Ятлин отвечал тем же, и они расходились, довольные каждый собой. Вот эту-то
специфику компании я сразу усек, и здесь-то, я понял, и надо себя проявлять.
Должен заметить, что вообще-то по отношению к остальным Ятлин, признанный
авторитет, вел себя весьма демократично, сдержанно, не обижался даже и на
грубости в свой адрес и вообще не пытался подавлять. Но я не учел того факта,
что Коля весьма тут напортил, и так же, как своими восторгами в адрес Ятлина он
еще заочно возбудил меня против него, так и восторги в мой адрес возбудили
против меня Ятлина до такой степени, что его личное взяло верх над его
общественным кредо, то есть он меня возненавидел лично, а не как общественного
противника или представителя иной точки зрения. Возможно также, что Ятлин на
моем примере хотел показать остальным членам общества-компании, что он умеет
подавлять, а не подавляет их и позволяет им фамильярности лишь по своим
убеждениям, но не по своему характеру. Моему столкновению с Ятлиным, которое
надвигалось как рок, неотвратимо, я это потом понял, моему столкновению
способствовало также и мое желание править Россией, мое великое сформировавшееся
"инкогнито". Если в ту компанию я пошел как проситель, то в эту вошел как
властелин, который до поры до времени не узнан и наблюдает за жалкой суетой. Как
этакий переодетый Гарун аль Рашид. Мне думалось, что "инкогнито" это сидит еще
во мне глубоко, но, оказывается, оно начало уже сказываться невольно на моей
пластике. Мне потом Коля рассказывал, что, войдя, я остановился не у двери (что
было бы робостью), а, выйдя на середину комнаты и не успев еще ни с кем
поздороваться, оглядел компанию, близоруко щурясь. (У меня появилась такая
привычка - оглядывать щурясь.) Комната (я так до сих пор и не знаю, кто из
компании был ее хозяин) была почти лишена мебели. В ней были книги на полках,
неизменный, символический уже портрет Хемингуэя и икона Христа, новшество для
меня, ибо увлечение религией как противоборство официальности, прошлому и
сталинизму еще только зарождалось в среде протеста. Стол был раздвижной из
финской кухонной мебели, и к нему для увеличения длины приставлен был шахматный
столик. Теснилось (именно, теснилось) за столом человек восемь, из них две
девушки, обе курящие (в одной я узнал Алку, ту, которая грудью своей упиралась
вчера Ятлину в ребра). Закуска (это была именно не еда, а закуска) состояла из
нескольких банок баклажанной и кабачковой икры, которую прямо из тары брали
ложками, и колбасы, лежащей вместо тарелок на бумажках, словно дело происходило
не в доме, а на вокзале или в общежитии. Водки не было, впрочем, возможно, ее к
нашему приходу уже попросту выпили, поскольку лица некоторых были излишне
свободны (в том числе и курящей Алки).
- Друзья мои, - как-то торжественно и наивно-глуповато объявил Коля,- вот это и
есть Гоша Цвибышев.
Это объявление сразу же выбило меня из колеи. Во-первых, мне стало неловко, а
во-вторых, я заметил, что кое-кто переглянулся с ухмылкой. Кажется, заключил я
про себя, к Коле здесь относятся доброжелательно, но несерьезно. И нет ничего
худшего, чем быть введенным в компанию таким человеком, особенно если он тебя
начинает представлять и хвалить. Я с удовольствием наступил бы Коле на ногу
(этот жест он, кажется, усвоил), однако Коля находился от меня далеко, а если бы
я подошел специально, то на это обратили бы внимание. Раздумывая так с
раздражением, я замешкался и дал возможность Ятлину сделать первый ход.
- Я хотел бы дополнить Колю, - сказал Ятлин, - это тот самый Цвибышев, который
приехал из провинции покорять Москву.
За столом, конечно, засмеялись. Такой смех - это не своеобразие, а сходство всех
компаний, и он убивает того, в чей адрес он направлен. После такого смеха ничего
невозможно уже, кроме противоборства. Напомню, что я даже не успел подойти
вплотную к столу и стоял чуть ли не на пороге, шагнув ближе к середине, чтоб не
выглядеть робким.
- Да, - сказал я, вызывающе глядя на Ятлина (лица остальных сливались для меня
воедино), - да, тому немало примеров... И в прошлом и в будущем.
"В будущем" я сказал машинально, как бы оговорился, ибо мысль свою, оттого что я
ее прягал и держал "инкогнито", приходилось ломать, обуздывать, и получилось
глупо. Но для компании, где происходит словесная дуэль, такая оговорка была
элементарным просчетом, как в шахматах ситуация детского мата.
- Значит, вы умеете заглядывать в будущее, радостно от такого моего "зевка",
просчета с первых же ходов сказал Ятлин, блеснув глазами.
Я и сам бы подобное не упустил, предоставь мне Ятлин такую возможность, и
поэтому я понял, как лихо меня сейчас начнут травить всей компанией. Видно, и
Коля, хорошо знавший своих друзей, это понял, и он отчаянно попытался исправить
положение.
- Ребята, - сказал он, - мы очень нуждаемся в таких людях... Это очень интересный
человек, поверьте, - и, очевидно от oтчаяния, ибо он видел, что слова его не
доходят, последнее он произнес дрогнувшим голосом.
Меня это взорвало. С каждым разом Коля своей защитой все более меня позорил. К
тому же я, человек по натуре капризный, ощущал, что Коля - единственное с добром
относящееся ко мне здесь существо, а значит, раздражение мое снесет безропотно.
- Ах, перестань, - прикрикнул я на Колю,- все ты глупости говоришь... Кто тебя
просит?...
- Ребята, - сказал Ятлин, смерив меня уже неприкрыто враждебно, - в нашем
присутствии этот смеет обижать Колю... Мы не потерпим...
И действительно, вместе с Ятлиным из-за стола поднялось трое, причем один
длиннорукий, и он-то, я сразу смекнул, представляет главную опасность.
- Ребята, - просто уже в отчаянии, чуть не плача крикнул Коля, - ничего он меня
не оскорбил... Не обидел... Я прощаю, понимаете, я прощаю...
Нет, это уже было слишком. Этот девственник меня прощает.
- Да иди ты со своим прощением, - крикнул я и выругался грязно, невзирая на двух
курящих девушек.
- Так, - в тишине сказал Ятлин.
- Стойте, - крикнул Коля и, подбежав, чуть ли не прикрыл меня своей грудью. Он
стоял широко разбросав руки, как распятый Христос. Я видел перед собой его
цыплячью шею.
Надо сказать, что, как все вспыльчивые люди, выругавшись и дойдя до предела, я
тут же опомнился и обмяк, даже и испугался, и потому невольно принял эту Колину
защиту всерьез, то есть не шелохнувшись стоял за Колиной спиной.
- Вот только подойдите, - крикнул Коля. - Ятлин, ты ведь умный человек... Как ты
можешь гак?... Ятлин, я с тобой поговорить хочу...
- Хорошо, - сказал Ятлин, - я поговорю с Колей... Подождите и ничего без меня не
предпринимайте (тут-то он и попрал демократию и показал власть).
Коля взял Ятлина об руку, и они вышли в коридор. Я же по-прежнему стоял и
смотрел на компанию. Теперь я понимал, что попал в довольно опасную ситуацию,
ибо все они были пьяны, это стало лишь теперь ясно, да и в углу я заметил
несколько пустых бутылок. Я понял, что ужасающе глупо было все мое поведение
здесь с момента, как я вошел. Я не имел теперь права рисковать, ибо я ныне был
не один и должен был оберегать свое "дитя"-идею от нелепых случайностей. Ятлин
вернулся довольно скоро, весело как-то и крупным шагом. Он был весел чрезвычайно
и словно весь переменился. Подойдя ко мне, он пожал руку, и Коля, вошедший
следом, выглядел радостно.
- Ребята, - сказал Ятлин, - ситуация изменилась. Мы просто этого парня
недооценили... Садитесь, Гоша...
Я сел к столу все еще настороженно, и мне тут же наложили в тарелку колбасы,
измазанной кабачковой икрой, взяв эту колбасу вилкой со множества бумажек. Вдруг
страшная догадка сверкнула в моем мозгу. Я глянул на Колю. Он ответил мне
успокаивающим взглядом.
- Интересно, - сказал Ятлин, - а вы о Фетисове ничего не слышали?
- Нет, - сказал я, весь напрягшись.
- Говорят, Фетисова снова вызывали в КГБ, предупреждали, - сказал длиннорукий.
- Да знаем, знаем, - сказала курящая Алка, так, как говорят рассказчику старых
анекдотов.
- Фетисов - это бывший капитан торгового флота, - сказал Ятлин, глядя на меня в
упор, - он организовал у себя на дому новое правительство России... Он и шесть его
учеников...
Меня прошибло испариной. Коля, первый же человек, которому я доверился и
которого как будто полюбил, предал меня. Я видел, что и Коля побледнел.
- Ятлин, - крикнул он, - ты же обещал... Я ж тебе как другу...
- А каково ваше кредо? - не обращая внимания на крик Коли, спросил Ятлин, глядя
на меня радостно, как на пойманную добычу. - Какой политический строй вы хотите
установить в нашей многострадальной стране? Демократическую республику с вами во
главе как с президентом? Или военную диктатуру? Или монархию?... Гоша... Георгий,
значит... Георгий Первый...
У меня все мелькало перед глазами, и бледное лицо Коли, на котором я пытался
сосредоточиться, чтоб излить свой гнев, пульсировало, то уменьшаясь, то
увеличиваясь.
- Во-первых, меня зовут не Георгий, а Григорий, - крикнул я, совсем уж потеряв
ориентировку.
- Отлично, - обрадовался Ятлин (я представил себе, как он наслаждается, топча
врага),- отлично... Григорий Отрепьев... Фигура не новая для России... ГришкаСамозванец...
- Ребята,- сказала девушка, сидевшая неподалеку от меня,- знаете, у Фетисова
ведь обнаружили план политического устройства России (мне кажется, девушка эта
почувствовала крайность ситуации и из жалости ко мне решила отвести разговор,
пусть в параллельное, но менее для меня острое русло).
- Знаем,
...Закладка в соц.сетях
