Жанр: Драма
Место
...рказм,- взлетают высоко...
- Да, - сказал Коля, - Герман о себе весьма мнит. Первоначально я даже указывал
ему на нескромность, но позднее понял,- он имеет право... В нем это свыше.
- Вот как, - снедаемый ревностью, я пустил снова в дело сарказм,- наверно, он
хочет быть поэтом, писателем или изобретателем турбовинтового двигателя... Ха-хаха,-
я нервно засмеялся,- а о судьбе России в целом он думал?... Дерзал?... В том
смысле, чтоб взять на свои плечи?...
- Что? - странно и быстро посмотрел на меня Коля.
- Да, Коля, - сказал я, чувствуя облегчение и радуясь его сообразительности, ибо
в последние мгновения все-таки оробел.
- То есть? - спросил Коля.
Нет, рано я радовался. Он все-таки вынуждал меня к прямому изложению идеи вслух.
- Да, Коля, - решился я, - у меня предчувствие, более того - уверенность, что я
когда-нибудь возглавлю правительство России.
- Но ведь это стыдно, - невольно искренне вырвалось у Коли.
Я ожидал всего, только не этого.
- Почему же стыдно? сказал я.- Этот твой Ятлин со своими взглядами, он,
получается, враг не Сталина, а России в целом...
- Ну при чем туг Ятлин, вскричал Коля, мы с ним об этом никогда не говорили... Это
я так думаю... Любить Россию - это значит честно работать, трудиться для ее блага,
а не властвовать.
В голубых глазах его в то мгновение было столько света, что я невольно
залюбовался.
- Heт, Коля, ты тут неправ, - сказал я мягко, поддаваясь искренности Коли, -
Россия никогда не испытывала недостатка в честных тружениках, но ей всегда
недоставало честных правителей... которые бы поняли ее национальную идею...
Последней была уже цитата из Щусева, но Коля именно после нее вдруг наморщил лоб
и этак с серьезной тревогой задумался. И лишь когда он задумался, я осознал,
какой успех выпал на мою долю. Я сообщил этому чистому столичному юноше, сыну
всемирной знаменитости, о своем намерении возглавить Россию, и это было
воспринято им настолько естественно, что он главным здесь посчитал не сам факт,
а его последствия для меня. То, что он сразу же выступил против этой моей идеи,
вступил с ней в противоборство, говорило о том, что идея эта, произнесенная
вслух, его не удивила и не рассмешила... Признаюсь, как бы ни был я в себе уверен,
но до этого момента что-то все-таки во мне сидело и издевалось, какой-то уголок
во мне слушал меня как бы со стороны, иногда со смехом, а иногда и с тревогой.
Тут удивляться нечему. Каждый будущий правитель из тех, кто поднялся к власти
снизу, волею своею и дерзостью, как бы ни был уверен в своем призвании, немножко
удивлен, получая власть... Ибо первоначальное движение свое он всегда строит на
пустом месте... Дерзнул и пожелал... И вот уже мелькнуло что-то, и вот уже что-то
завязалось, и вот уже возникла вокруг этого твоего желания, подобного сотням
разнообразных личных желаний, вот уже возникла первая полемика, вот уже личное
твое желание, которое ты вполне мог ранее убить в зародыше, теперь обрело
независимое от тебя существование и заставило задуматься этого серьезного,
начитанного юношу.
- Хорошо, - сказал Коля, - я сейчас подумал и действительно понял, что в чем-то
вы и правы... Европа слишком часто нас опекала за то, что мы рабы... Да, русский
интеллигент всегда умел талантливо проклинать угнетателей народа, но никогда он
не хотел замарать свои высокие принципы тяжелым и потным трудом, каким является
честное правление России... Всегда он передоверял это тем, кого можно было потом
использовать как объект своих талантливых проклятий...
Это последнее заявление несколько насторожило меня, несмотря на то, что оно
подтверждало мою идею, с которой Коля, выходит, согласился и примирился. Оно
насторожило меня не содержанием, но формой, серьезностью и взрослой остротой.
Здесь угадывались черты юноши, преждевременно состарившеюся за чтением
политических серьезных книг и политическими спорами. Это давало о себе знать,
как в прежние времена давал вдруг о себе знать какой-либо взрослый,
преждевременно познанный порок. Коля, наивный и честный, в определенном смысле
был развращен этими книгами, этими спорами, которые часто шумели в его доме, как
в прежние времена подобных же чистых юношей подстерегали и развращали порочные
горничные, неосмотрительно либо неумно по желанию отца-развратника взятые для
себя в дом. Но это уже особая статья и особая тема. В таких юношах, почти что
мальчиках, это патологическое постарение какой-либо части души выражалось весьма
неожиданно то в странном словосочетании, то в переходе вдруг от детской пластики
к взрослой и в быстрой смене взглядов. Мысль, которую Коля высказал последней,
только еще начинала тогда варьироваться в обществе. Причем здесь провинция даже
шла впереди столицы, ибо в провинции, как уже видно, хаос, вызванный хрущевскими
разоблачениями, раньше начал упорядочиваться и подавляться силой, и провинция
раньше начала от прежних противоборств переходить в определенных кругах от
нелегальной оппозиции к легальной, то есть к славянофильству как естественному
продолжению всякой русской оппозиции в России любой власти. Ибо славянофильство
всегда соответствует духу национального свободолюбия и не соответствует своим
национальным анархизмом любой власти - от народной до самодержавной. Но в
столице, где прямые антисталинские тенденции, смакование разоблачений и
собственное покаяние еще были крайне сильны, славянофильские тенденции еще
только пробуждались, причем главным образом в кругах крайней молодежи, в которых
и вращался Коля. Эти крайние круги не могли жить без ежедневной новизны,
сенсаций и обновления своей оппозиции, а обычная антисталинская тенденция,
приобретшая уже консервативный и официальный характер, здесь попросту
поднадоела. Как выражались в этих кругах, надоел нам официальный
социалистический антисталинизм, требуем антисталинизма национального...
Говорят, идеи носятся в воздухе и охватывают сразу многих и в разных местах,
Щусев, сам носитель таких тенденций, безусловно знал об их существовании и в
иных местах и учитывал это, готовя свое "всероссийское дело".
- Кстати, сказал Коля, глянув на часы, мы ведь сегодня собираемся у памятника
Пушкину... Они собираются у памятника Маяковскому, а мы у памятника Пушкину (кто
это "они", а кто "мы", я решил не спрашивать... Там на месте пойму). Пойдемте,-
сказал он мне.
- Пойдем, ответил я, помни, Коля, ты единственный во всем мире сейчас знаешь о
моем замысле... Тебе единственному я доверил...
- Понимаю, - сказал Коля. Я умею хранить тайну... Даже мой отец, который стал
теперь так недоверчив, он мне иногда в таком открывается... Лучше б он этого не
делал... Но об этом не теперь... И знаете, чему я особенно рад... Тому, что вы наконец
познакомитесь с Ятлиным. Вы так необходимы друг другу.
"Опять этот Ятлин, уже попросту с негодованием подумал я, - да не издевается ли
этот мальчишка надо мной?... Неужели то, что я открыл ему свое "избранничество",-
трагическая, неисправимая ошибка?... Нет, конечно же, о Ятлине он от наивности",-
успокоил я себя, глядя на девичье, нежное, как цветок, личико (не лицо, а именно
личико) Коли.
Мы встали и отряхнули пыль с наших рубашек, пыль Кремлевской стены, которая
пачкалась так же, как и провинциальная пивная, о чем я, конечно, не упустил
возможность заявить. В заявлении этом я не сумел найти остроумную формулу и
смешное сравнение, но тем не менее Коля рассмеялся, очевидно от избытка чувств.
Мы пошли по набережной и вдоль парапета дошли до автобусной остановки. За билеты
платил Коля, но он сделал это так естественно, что я почти поверил, что оплата
билетов меня не занимала, и лишь какая-то мелкая мыслишка по традиции
шевельнулась относительно экономии личного моего денежного фонда, о котором не
знал даже Щусев. Но мне тут же стало стыдно этой мыслишки, и, чтобы от нее
избавиться, я затеял с милым, добрым Колей, которого я с каждой минутой все
более любил, автобусный разговор намеками, которым хотел также выделить себя и
Колю из среды автобусных пассажиров, среди которых было две или даже три
приятных женщины. Между прочим, человек, задумывающийся о себе, весьма дорожит
общественным мнением даже случайно и временно сложившегося общества, коим
являются пассажиры автобуса, особенно столичного автобуса. Дорогу скоротали за
этим мелким разговорчиком и невольной ловлей женских взглядов. Я по этой части
специалист. Умею так поймать женский взгляд с безразличием и онегинской скукой
на лице, что пойманная и не поймет, кто ж это обратил внимание: я на нее или она
на меня, а даже наоборот, засомневается и опять обязательно посмотрит раздругой.
Тут уж сумей довести безразличие до предела, можно даже исказить лицо
гримасой, точно у тебя побаливает зуб и только им и занят... А когда уловишь на
себе ее взгляд, улучи момент и, как говорят рыболовы, "подсеки". Именно в этот
раз все состоялось настолько удачно, что я "подсек" двоих: девушку и Колю. Колю
я окончательно этим к себе приручил и восхитил, вот в каком смысле: несмотря на
свою чистоту и совершенно девичью нежность, а также на начитанность, Коля в то
же время был юношей в том возрасте, когда в нем начинали бродить и пробуждаться
соки. И хоть был он весьма стеснителен и явно из тех ребят, которые не женятся,
а выходят "за жену" (чье это выражение, не помню), так вот, хоть он из таких,
но, уверен, по ночам девушки ему снились, да и, кроме того, такие робкие весьма
влюбчивы, конечно тайно, и уважают друзей в смысле женщин дерзких. (Уверен,
пресловутый Ятлин дерзок и также и этим его окрутил.) И действительно, в
автобусе Коля вдруг прервал разговор, наклонился ко мне, и, стыдливо как-то
хихикая, отчего лицо его стало совершенно не похожим на себя и глупеньким, он
прошептал:
- А та, черненькая, она на вас смотрит...
- Какая? - безразлично спросил я.- Эта?... Ах, та...
Это была маленькая и весьма миленькая девушка, похожая на мышонка, которую я
растревожил своими взглядами. Сидела она за три места от нас, и рядом с ней на
остановке как раз освободилось место.
- Хочешь познакомлю? - сказал я Коле развязно, по-уличному улыбнувшись.
- Ах, не надо, - испугался Коля, покраснев, - то есть потом, не сейчас.
- Потом она сойдет, - вел я свою игру, осмелев оттого, что Коля не соглашается,
ибо для меня, человека идеи, главное - это произвести впечатление. Подойти,
пристать - это значит унизить себя и поставить ее выше, тем более что,
откровенно говоря, в этом смысле опыта у меня не было. Но я уверен был, что Коля
не согласится (я психолог неплохой), и поэтому вел свою игру.- Так
познакомить? - снова спросил я.
- Ну хорошо, - сказал неожиданно Коля, - познакомьте.
Меня попросту холодным потом прошибло. Но психология и анализ здесь не обманули
меня, а как раз подтвердили ту истину, что с ними следует считаться и их уважать
постоянно. Спросив Колю второй раз, я явно переиграл и вогнал Колю в такую
краску, что стыд за свою мужскую нерешительность взял верх над робостью. К
счастью, какая-то старушка села рядом с девчонкой, загородив ее от нас.
Ну вот, облегченно внутренне вздохнул я, надо ж было раньше соображать.
- Ничего не поделаешь, - совершенно явно не умея, по наивности, скрыть чувств,
сказал с облегчением Коля, - тем более возиться с ней некогда... Нам на следующей...
Мы встали и пробрались мимо чужих спин и локтей к выходу. Мы оказались на улице
Горького, шумной центтральной улице Москвы, которую я сразу же узнал, к счастью,
по открытке из "Видов Москвы". К счастью, поскольку не мог выглядеть перед Колей
провинциалом, попавшим сюда впервые и восхищенным Я пошел дслово и совершенно не
оглядываясь по сторонам, но Коля меня окликнул и спросил:
- Вы не голодны? У меня попросту желудок подводит.
Действительно, уже вечерело, кое-где уже загорелись витрины, неоновые надписи. В
провинции в те годы неоновые надписи еще только входили в моду, здесь же они
были бытом и обыденщиной. Одна из неоновых зеленых надписей привлекла мое
внимание еще издали, и я не ошибся. Это было действительно кафе.
- Где-то здесь кафе поблизости находится, - сказал я, отводя рассеянно от
надписи взгляд.
- Нет, это квартала два надо идти, - сказал Коля,- может, подъедем остановку?
Я обрадовался: значит, он, москвич, не знал, и тут-то я могу взять верх и
доказать факт моего частого пребывания в Москве и знания столицы (собственно,
Коля этих доказательств от меня не требовал). Я сам затеял эту игру и сам
доказывал себе же. Со мной такое бывает, и мне часто удается доказать себе,
конечно, не просто и с изобретательностью, но удается доказать то, чего не было.
- А я знаю, что где-то здесь поблизости есть кафе и никуда ехать не следует, -
вел я свою линию, направляясь как бы невольно к зеленой неоновой надписи.
- Да вот же оно, - сказал и Коля, заметив, - действительно, об этом кафе я
забыл... Там долго был ремонт.
"Оправдывается",- подумал я про себя с усмешкой.
Мы вошли в кафе, сели за столик и заказали сосиски с зеленым горошком, кефир и
пирожные. Сосиски и кефир заказал я, пирожные же Коля, и после этого Колиного
заказа я понял, что платить намерен он, ибо, в противном случае, он бы пирожных
не заказывал. Поэтому ел я успокоенный, с удовольствием, без анализа и расчетов
(ибо, заказав сосиски, я тут же заметил в меню жареную рыбу и упрекнул себя,
поскольку жареная рыба была дешевле, но подавалась с картофелем, то есть была
сытней и выгодней). И действительно, мы еще только доедали сосиски, а Коля
вытащил уже довольно крупную ассигнацию (которую отец явно давал ему на
карманные расходы) и положил эту ассигнацию на краешек стола еще до прихода
официантки. Так что когда официантка посчитала, то сдачу она положила возле
меня, человека, более соответствующего по возрасту этой сумме. Произошла легкая
заминка и неловкость, но Коля нашелся и сказал:
- Пусть пока полежат у вас, я их вечно теряю.
- Ну, пусть полежат, - сказал я, небрежно взяв деньги и сунув их в верхний
кармашек на рубашке (затем, улучив момент, я тщательно переложил их в задний
карман брюк и застегнул пуговку).
Этот крохотный инцидент окончательно установил между мной и Колей домашний
характер отношений. Я был восхищен его деликатностью. Позднее я узнал, что Коля,
как и отец, старался по возможности поддержать материально своих товарищей,
особенно пострадавших и реабилитированных. Тем более поддержать было чем, ибо
сумма карманных денег, которую получал Коля, превышала весь мой неприкосновенный
запас, который тайно от Щусева был зашит в подкладке моего пиджака. Ныне же этот
запас увеличивался почти вдвое, даже если часть денег, полученных со сдачи,
придется израсходовать сегодня на Колю. Но это какие-нибудь сладости, мороженое,
соки, в крайнем случае такси. Так что останется еще серьезная сумма, которую я,
конечно же, приобщу к неприкосновенному запасу. Так думал я, доедая пирожное,
такое вкусное, что от аромата его становилось радостно, и во время еды я даже не
сдержался, сладко причмокнул и улыбнулся. Затем, сытые и довольные, мы вышли на
улицу, где уж совсем потемнело, прошли некоторое время пешком мимо светящихся
реклам, вышли на какую-то ярко освещенную площадь, и тут-то обывательски-сочная
и консервативная жизнь прервалась и я увидел Москву оппозиционную, Москву
вольнодумную и явно антисталинскую, которая открыто шумела вокруг огромного
памятника мужчины в тяжелых бронзовых брюках. Приглядевшись, я понял, что это
Маяковский. (В открытках - "Видах Москвы" был этот памятник, но сейчас я увидел
его под необычным ракурсом в необычной обстановке и не узнал.)
Густая толпа молодежи стояла вокруг, и какой-то юноша, довольно, кстати,
провинциального вида, в ковбойке, что-то говорил, но его заглушал поток
несущихся неподалеку автомобилей. Мы подошли ближе, но юноша уже кончил, и
вокруг зааплодировали.
- А Арский здесь тоже бывает? - спросил я как бы невзначай.
- Бывает, бывает, - неожиданно презрительно усмехнулся Коля, - вообще-то его
место именно здесь, но он нюхом учуял и к нам переметнулся... Однако и тут у него
не вышло... По-моему, сейчас он редко выходит, чтоб вот так, по-настоящему, на
улице... Он более в Политехническом, по билетикам... Перед провинциалами и бригадами
коммунистического труда... Ну, сейчас запоет, - толкнул Коля меня в бок, -
смотрите, полезла...
На пьедестал памятника поднялась тоненькая девушка с белым цветком в руках...
- Сейчас комсомольские стихи запузырит... Это не наши... Я просто сюда подошел
понаблюдать. Вначале, два года назад, еще только все начиналось, наши первые
начали собираться, и именно здесь... У Маяковского... Но потом эти попримыкали...
Потом все это в комсомольский диспут вылилось... Они ведь со Сталиным
комсомольскими стишками борются, причем иногда даже из сталинского периода... Мы с
ними давно порвали, уже месяцев пять, с весны... Теперь мы враги... Мы у памятника
Пушкину собираемся...
Говоря все это и вообще очутившись здесь, Коля совершенно преобразился, и
доброе, нежное личико его перекосило нечто упрямое, какое бывает у таких юношей,
когда их несправедливо наказывают, чуть ли не секут ремнем, а они упорствуют и
стоят на своем, отчего в лице их появляется даже злоба, свойственная упрямым
мученикам. И действительно, я впервые увидел злое выражение на Колином лице.
- Сейчас она комсомольское что-то прочтет, ты послушай, - сказал Коля.
Он в злобе и волнении сказал мне "ты" впервые за все время нашего знакомства, и
я даже поглядел на него с опаской и подумал, что мое влияние на него неожиданно
оказалось под угрозой. Надо было что-либо срочно предпринимать.
- Ты послушай, - говорил Коля, - сейчас она про героев-комсомольцев...
Но девушка, прижимая к груди цветок, совершенно искренне, однако, как было видно
со стороны, несколько картинно, начала читать:
В этом мире я только прохожий,
Ты махни мне веселой рукой.
У осеннего месяца тоже
Свет ласкающий, тихий такой...
- Есенин, - сказал Коля, - прогресс в их обществе... Миновали уже Багрицкого и
дошли до Есенина... Вот их диапазон... Сталин тоже любил Есенина... Это семь слоников...
Если на лакировочной героике обыватель работает, то на Есенине он отдыхает... От
седла до гамака и гитары с бантиком...
Я ничего не понял толком из того, что говорил Коля. Какие семь слоников, какое
седло, какой гамак, какая гитара с бантиком? Должен признаться, человек я, к
сожалению, сентиментальный и от ущемленности и тяжелой жизни во многом еще не
пресыщенный. Стихи эти я слышал впервые, и они мне понравились. Но я великолепно
по-актерски изобразил насмешку, тем более что девушка, читавшая эти стихи, мне
не понравилась. Бледная, с длинным, белым, как у мертвеца, носом.
- Ату ее! - сложив руки рупором, звонко крикнул Коля. - Альбомные стишки читает...
Какие- то в ковбойках, стоящие вокруг, посмотрели на Колю неодобрительно.
- Женихов себе искать надо на танцплощадке, а не на общественном митинге, - не
унимался Коля.
- Помолчи, сопляк! - сказал какой-то в ковбойке.
Тут уж я понял, что наступил мой черед как физически сильного друга, и из-за
этого внутренне подосадовал и даже разозлился на Колю. (Вообще он мне не
нравился с тех пор, как мы очутились у Маяковского.) Он вел себя явно заносчиво,
понимая, что расплачиваться буду я. А эти, в ковбойках, были довольно физически
развиты. Тем не менее я поискал глазами самого из них щупленького и толкнул его
в плечо.
- Ты чего? - удивился он.
- А ничего! - с вызовом ответил я.
- Ладно, - сказал Коля,- черт с ними.
Таким образом, за "сопляка" в Колин адрес я как будто рассчитался и в то же
время без драки, весьма в этой обстановке для меня опасной. Правда, "сопляка"
сказал не щупленький, а наоборот, широкоплечий, стриженный по моде бобриком. Но,
тем не менее, это из одной компании, да и демонстрация моя была публична, так
что ее, наверное, и широкоплечий видел, но промолчал. "Сейчас главное унять
Колю, - соображал я, - ибо если он еще раз спровоцирует, тут уж может так легко
не сойти". Но не успел я еще даже до конца домыслить, как Коля с веселой злобой
крикнул:
- А теперь прочтите "Стихи о советском паспорте"... Просим, просим, девушка...
Продекламируйте... и зааплодировал.
Широкоплечий снова обернулся и посмотрел на Колю так, что у меня в животе
похолодело, в то время как он, дурачок, веселился. Хотя какой он дурачок -
эгоист... Знает, что не ему, слабосильному, расплачиваться придется... К счастью, на
этот раз широкоплечий Колю не оскорбил, а сказал назидательно:
- Это же Таня Судецкая... Ее из университета в прошлом году исключили за то, что
она на лекции по политэкономии публично потребовала роспуска колхозов... О ней
даже фельетон был в газете...
- Это она для того, чтобы обратить на себя внимание мальчиков, - совсем уж
закусил удила Коля, - такие используют политику, чтоб замуж выскочить...
Не знаю, чем она ему так не угодила. Вероятно, девичье уродство оратора тоже
раздражало Колю, а он, как натура непосредственная, дал этому выход и не мог
остановиться. К тому ж политическая антисталинская борьба была для него смыслом
жизни, святыней, и к каждому недостойному даже по своим физическим внешним
данным он относился с ревностной злобой. После этой крайней выходки Коли я
ожидал скандала со стороны широкоплечего, терпение которого наконец должно было
лопнуть, но скандал пришел неожиданно со стороны щупленького. (Возможно,
влюбленного в Таню, ибо и сам он был урод.) Этот щупленький огрел Колю по шее, а
я тут же схватил и дернул щупленького за ковбойку. К счастью, нас тут же разняли
каких-то двое.
- Что там такое? - крикнул парень еврейского или армянского типа, стоящий у
пьедестала памятника.
- Шумят, - ответил распорядитель (оказывается, толпа эта не была бесформенной. В
ней были свои распорядители и вообще признаки организованности).
- Кто шумит? - спросил еврей (или армянин).- Стукачи? (Так прямо и сказал,
громогласно, причем, мне показалось, чересчур громогласно и бодрясь.)
- Нет, - ответил распорядитель, - эти, от памятника Пушкину, русофилы...
- Ах, это вы, - поднимаясь на цыпочки и узнав Колю (оказывается, он был фигура
известная), сказал еврей (или армянин),- милости просим... Может, хочешь
выступить? Мы готовы... Мы ответим...
- Нет уж, - остро, беспощадно и зло сказал Коля, - нам с вами спорить не о чем...
Ешьте свои комсомольские стишата и альбомными закусывайте... А мы к себе... Мы к
Пушкину...- И, повернувшись, Коля начал выбираться из толпы.
Я полез за ним.
- Сволота, - сказал Коля, когда мы несколько отошли, и тут же добавил в их адрес
крепкий мат.
Этот мужской мат так же шел его юношескому девичеству, как шла бы ему жесткая,
твердая щетина на нежном румянце (он еще не брился). Мат из уст Коли меня не то
что удивил, а скорее испугал, наподобие того как мог бы испугать меня говорящий
младенец. Коля заметил мой испуг, но истолковал его по-своему, как обычное
неодобрение.
- Ты чего? (Он по-прежнему развязно от своего озлобления говорил мне "ты".) Ты
чего?... Понравились они тебе?
- Да не то чтоб понравились, - ответил я, - а все ж люди тоже ведь ведут борьбу...
- Борьбу? - передразнил меня Коля. (Это было уже слишком, но я понял, что Коля
действует в забытьи, на эмоции.) - Борьбу? - продолжал Коля.- Спасители
отечества... То, что ты видел, есть не что иное, как последний оплот сталинизма,
но принявший антисталинскую форму... Это хрущевцы... Большинство из них с
комсомольскими песнями на целину ездило... И Судецкая тоже ездила замаливать
грехи... Я ее не знаю, что ли?...
В это время я увидел другую толпу возле другого памятника, расположенного от
первою минутах в десяти ходу.
- А вот и мы, - сказал Коля, кивнув на толпу, и лицо его сразу успокоилось и
посветлело,- вот вы (снова "вы" - значит все уладилось), вы убедитесь, какая
разница.
И действительно, разница была. Толпа здесь была менее густая, но и менее
случайная. Скорей ее можно было назвать не толпой, а группой. Здесь было больше
интеллигентных людей, хоть были и из народа, но, так сказать, тронутые
размышлением и самостоятельные. Памятник Пушкину я узнал сразу, он был точно
таким, как в "Видах Москвы". И оратора, который стоял у памятника, я также узнал
сразу, хоть видел его впервые. Это был безусловно Ятлин, и он совершенно
соответствовал тому эмоциональному портрету, который я себе нарисовал. Что же
касается портрета внешнего, то, как я теперь понял, у него должен был быть
именно такой вид, чтоб соответствовать и отвечать эмоциональному портрету. Это
был парень чуть выше среднего роста (именно тот рост, который любят женщины, не
"жердь", но высок), мастью он был блондин, но отдающий в рыжину, ибо для обычных
блондинов волосы у него были, даже по виду, жестковаты и курчавились. Лицо же
плоское, но с толстыми, несколько негроидною типа губами, над которыми в
ложбинке росло какое-то подобие ржаных усиков, какой-то клочочек, точно забытый
при бритье. Намечалась также и бородка (и это в те-то годы, когда бороды толькотолько
еще входили в моду даже среди русофилов). Глаза у Ятлина были серые,
густые, яркие, отдающие в голубизну, и я не сомневаюсь, что Ятлин ими гордился,
ибо это было у него единственное, полностью соответствующее представлению
русофилов о славянском типе. В остальном, и это я про себя отметил, он скорее
напоминал тип светлого негроида.
Когда мы подошли, он, так же как и те, у памятника Маяковскому, читал стихи, но
тут Коля остановился с благоговением, и лицо его приняло вновь выражение
юношеское и доверчивое, из чего я лишний раз убедился, как сильно влияние Ятлина
на Колю и как трудно мне в этом смысле придется. Впрочем, стихи действительно
были иные, и оратор читал их в ином ритме, задумчиво, тяжело, а не звонко, покомсомольски.
Пожелаем тому доброй ночи,
Кто все терпит, во имя Христа,
Чьи не плачут суровые очи,
Чьи не ропщут немые уста,
Чьи работают грубые руки,
Предоставив почтительно нам
Погружаться в искусства, в науки,
Предаваться мечтам и страстям...
- Это Ятлин,- шепнул влюбленно совершенно п
...Закладка в соц.сетях
