Жанр: Драма
Место
...ой
из версий) в какой-то литературной компании. Компании эти в Мексике такие же,
как в России, где люди сходятся часто не на подлинной, а на условной
литературной основе. Рамиро начал бывать в доме у Троцкого, к нему привыкла
охрана. Правда, самого Троцкого он видел лишь несколько раз мельком, при этом
возникали такие ситуации как бы случайно, однако весьма умело и подготовленно, и
он был таким образом нейтрализован, как бы невзначай, но понимал всю трудность
перехода от подготовительного этапа, который прошел успешно, к решающему. В
Москве Рамиро кончил курсы, хоть и краткосрочные, и потому многое понимал и
замечал из того, что неясно дилетанту. Собственно, в основном дилетантом он и
оставался (на это как раз рассчитывал Котов), но с какими-то элементами
профессионализма.
Между тем в центре начали нервничать, ибо время шло и миновали все
запланированные сроки. Была получена шифровка весьма неприятного свойства, даже
с элементами грубости и угроз. Котов понимал, что в центре не правы и не
учитывают тонкость и сложность ситуации. Он знал, сорвись сейчас операция - и о
повторении нельзя будет и думать. До него доходили слухи, что некоторые
сторонники Троцкого требуют ухода его в подполье, при этом кощунственно (он так
и донес в центр) сравнивают обстоятельства с теми, которые заставили уйти в
подполье Ленина в 1917 году. Правда, ему было известно, что Троцкий отверг это
предложение, но не было никаких гарантий, что он его все-таки не примет рано или
поздно, особенно если намеченная операция пройдет неудачно. А конспиратором
Троцкий был хорошим, и тогда возможность не то что ликвидации, но даже
обнаружения его была бы минимальна. Котов видел оторванность от практики и
волюнтаризм центра, но тем не менее он был обязан довести требование центра до
сведения Маркадера и от себя добавить, что действия Рамиро не совсем решительны,
правда, тут же смягчив это словами о необходимости и в дальнейшем при расчетах
не проявлять безрассудства, как якобы одновременно рекомендует центр. Во время
этого разговора Маркадер был крайне мрачен, а в конце потребовал предоставить
ему к следующему посещению несколько гранат, желательно итальянских, осколочных,
обращение с которыми ему хорошо знакомо и которые более иных миниатюрны и
просты. Он надеется, что его обыскивать не станут, ибо к нему привыкли и считают
eго чуть ли не своим, женихом их собственной сотрудницы. Идея с гранатами была
Котовым сразу же отвергнута по ряду соображений. Во-первых, он не верил в
техническую возможность ее осуществления, а во-вторых, время становилось все
более сложное, в Москве готовился договор с Германией, ситуация изменилась, и
вряд ли был бы ныне одобрен громкий антифашистский процесс, коим должно было
завершиться столь шумное, со взрывами убийство Троцкого, процесс, на котором
была бы доказана связь троцкизма с фашизмом и к которому могли бы быть
привлечены в качестве свидетелей многие западные прогрессивные деятели. В этой
ситуации, когда в советской прессе начали мелькать выражения "близорукие
антифашисты", в этой ситуации необходимо было срочно перестраиваться, ибо,
поскольку операция по уничтожению Троцкого не была отменена, уничтожить его
теперь надо было тихо, как бы подпольно, без излишнего шума и по возможности с
уголовным, личным уклоном. Вот где великолепно отыгралось предвидение Котова в
смысле выбора кандидатуры, ибо если бы была утверждена кандидатура старого
революционера или профессионального разведчика, то операцию пришлось бы
отменить. Об этом, то есть об условиях ликвидации Троцкого, которые следует
соблюсти, и информировал Котов Маркадера. Маркадера это потрясло, ибо, будучи
натурой неудовлетворенной, озлобленно-капризной и поэтичной, он искал шума,
политических лозунгов и мученичества. Тем не менее, он сказал, что новые
требования понял, но ему необходимо еще некоторое время на перестройку и
обдумывание. И почему-то попросил разрешения съездить к матери (мать его к тому
времени выехала в Париж). Котова это насторожило, так что он чуть не потерял
самообладание, и он, профессиональный разведчик, прибегнул даже к элементарным
грубым угрозам, на что Марка-дер как-то нехорошо усмехнулся и якобы сказал порусски
(он уже довольно сносно говорил по-русски):
- А жаль, что я тебя на свадьбе штыком не зарезал...
В общем, между ними произошла опасная размолвка в самый напряженный момент.
Правда, Котов тут же нашелся, сумел замять дело и чуть ли не извинился перед
Рамиро.
- Хорошо, - сказал Рамиро, насладившись, очевидно, извинениями своего бывшего
властелина, которому он так втайне и не простил любви и близости к своей
красавице матери,- хорошо... Завтра я встречаюсь с моей невестой и попробую
выяснить план расположения комнат...
- Ни в коем случае,- крикнул Котов,- ты с ума сошел!
- Я это сделаю осторожно.
- Не говори глупостей... Да ты что, всерьез?...
- А что же делать, ведь ты торопишь...
- Туалет,- сказал Котов, - выясни все относительно туалета... Расположение,
подходы, запоры, время уборки... Одного видного белогвардейца нам удалось
ликвидировать именно в его туалете... Правда, это наверняка известно Троцкому. О
всех случаях и разновидностях проводимых нами операций ему, конечно, известно.
Но времени мало, надо попытать счастья именно в этом направлении. Третий раз не
получится, а два раза вполне возможно... Когда подопечный остается наедине... Вряд
ли туалет охраняется...
- Но охрана может быть в коридоре,- сказал Маркадер.
- Во всяком случае, это направление, в котором следует искать.
Котов был взволнован. Очевидно, он по-прежнему не мог забыть просьбу Маркадера
съездить ненадолго к матери в Париж, и его мучили подозрения и страх за себя.
Ибо он знал, что случится с ним, если операция против Троцкого окончится
неудачно, не говоря уже о скандале и публичных разоблачениях. Возможно, он даже
колебался в своих намерениях относительно Маркадера, в его вариантах были и
действия крайнего толка. Если б Маркадер был ликвидирован во избежание
предательства и публичных разоблачений, то его, Котова, при таком объяснении
центру, если и не поощрят, то во всяком случае могут простить: операция хотя и
провалена, но концы умело спрятаны в воду. И все-таки, поколебавшись, он решил
рискнуть (так он писал об этом впоследствии в своих записках, которые пытался
издать за рубежом).
Если до сих пор все пересказывалось мной так, как я запомнил изложение событий
Горюном, то далее имеется копия показаний из синей папки, которую подготовил
Горюн, якобы, по его словам, из вторых надежных рук, то есть за достоверность
этого куска он особенно ручался (по одной из версий, этим куском пользовался и
адвокат, защищавший Маркадера на суде).
"День, когда я отправился на виллу Троцкого (а это была настоящая вилла),-
сообщает Маркадер,- был чрезвычайно жаркий, даже для такой страны, как Мексика.
Все было белым от зноя, и одежда липла к телу. Последнее время, отправляясь на
виллу Троцкого, я, несмотря на предостережения и запреты Котова, проявляя
вольнодумство, всякий раз прятал под одежду маленький браунинг, ибо был уверен,
что меня обыскивать не станут. Но сейчас, в жару, спрятать его под легкой
одеждой было невозможно, а оденься я в такую жару поплотнее, такая деталь могла
бы вызвать подозрение. Поэтому шел я, чтоб поговорить с моей невестой и, улучив
момент, выяснить кое-какие детали, необходимые мне для плана, который давно
созревал и который был лично моим, с Котовым я не делился (к счастью, план этот
не осуществился, ибо ныне я понимаю его бредовость и опасность).
Вилла Троцкого окружена была большим садом с клумбами цветов, беседками,
песчаными дорожками и даже озером, в котором плавали лебеди. Вообще Троцкий был
человек состоятельный. Моя невеста утверждала, что он получает баснословные
гонорары за свои литературно-политические труды. Мне же кажется, что на егоПройдя центральной аллеей, я увидел мою невесту, которая шла куда-то с бумагами.
Я хотел окликнуть ее, но почему-то, опомнившись (перст судьбы), сдержался и
пошел следом, решив, что если она оглянется и увидит меня, то скажу, что пошутил
и хотел ее испугать. Она свернула на боковую маленькую аллейку, и я потерял ее
из виду, так как послышались шаги кого-то из охраны и я отступил в кусты, хоть
это и было опасно, ибо, найди меня там охранник, все кончилось бы и для операции
и для меня. Тем не менее меня не заметили. Я постоял там некоторое время и вдруг
увидел свою невесту крайне встревоженную и в расстегнутой у ворота блузке,
которая быстро шла, почти бежала к дому, и я, человек влюбленный (я ее любил),
безошибочно угадал, что произошло. Благоразумие окончательно покинуло меня (этото
и послужило успеху операции, как я понял впоследствии). Я вышел из кустов и
почти бегом направился по узкой аллейке, пока не увидел беседку, увитую зеленью.
В беседке сидел Троцкий и что-то быстро писал. Очевидно, сильная жара (которая
помешала мне спрятать под одежду оружие) тут пошла мне навстречу и в виде
компенсации заставила Троцкого покинуть свой кабинет и пренебречь осторожностью.
Наверное, мою невесту, свою секретаршу, которая принесла ему бумаги, он пытался
то ли обнять, то ли чересчур горячо пожал ей руку, так что она поняла этот жест
выходящим за рамки товарищества. Ясно одно, он что-то игривое совершил, но сам,
как эгоист и человек занятый собой, не считал это бог весть чем серьезным, ибо
был совершенно спокоен и сосредоточен, хоть невеста моя бежала в полном
расстройстве и, кажется, со слезами. Я не знаю, откуда взялся на песчаной
дорожке небольшой садовый ломик, возможно, он был забыт садовником, а возможно,
и подброшен судьбой (испанцы, даже и материалисты, в удаче и неудаче всегда
суеверны). Я схватил этот ломик и безрассудно шумно пошел, чуть ли не побежал к
беседке. Но Троцкий настолько был увлечен работой, что поднял на меня глаза лишь
в тот момент, когда я занес ломик правой рукой, левой, для крепости удара,
ухватившись за стойку беседки. Мы оба были испуганы, он понятно чем, я же
возможностью неудачи, ибо ревность помогла мне решиться на действие, но когда я
схватил ломик, то совершенно забыл обо всем и помнил только о механическом
действии, которое должно совершиться. От всего этого я ударил первый раз
неудачно, и ломик лишь скользнул по лысине Троцкого, поранив его явно не
смертельно. Он успел закричать, толкнуть меня в грудь руками и попытался
выхватить из ящика стола револьвер. Тут-то и помог мой расчет, когда я схватил
ломик не двумя руками (первоначально я его именно так держал, рассчитывая
сильнее ударить, однако сообразил, что при промахе я буду беспомощен и сорву
операцию), тут-то помогло то, что ломик я держал в правой руке, левой же
ухватился за беседку. Я устоял от толчка, к тому ж вид крови в людях нервноагрессивных
пробуждает гнев по отношению к жертве и силу. Я ударил второй раз и
понял по мягкому звуку, с которым ломик погрузился в череп, совершенно не вызвав
нового потока крови, что этот удар хорош и смертелен. Повернув голову и все еще
не выпуская ломика, я увидел бегущих людей. Жену Троцкого я узнал в первое
мгновение, остальных не помню. Жена Троцкого, пожилая женщина, бежала ко мне и
плакала. И вот тут-то я совершил ошибку. Когда тело Троцкого упало, вернее, вяло
сползало со скамейки, на которую он первоначально повалился, я крикнул в злобе:
- Смерть фашизму,- так что с этой фразой моему адвокату пришлось потом здорово
повозиться, доказывая, что я был в беспамятстве от ревности и выкрикнул
политический лозунг как обыкновенное ругательство. Меня сильно и умело ударили
по почкам сзади несколько раз (я лежал в тюремной больнице именно с болезнью
почек и думаю, это следствие тех ударов), потом меня повалили, но тут же явилась
полиция, которую вызвала моя невеста, и меня повели. Я чувствовал сильную
усталость, которая притупляла даже радость от успешного завершения операции.
Больше колебания и сомнения меня не мучили. Я выполнил свой долг, внес свой
вклад в борьбу с фашизмом и считал, что не зря прожил жизнь. (А это для меня,
человека неудовлетворенного во многих отношениях, крайне было важно.) Наиболее
ответственный этап был завершен, и предстоял судебный процесс".
С судебным процессом, продолжал излагать свою версию Горюн, основываясь, как он
утверждал, на сведениях достаточно достоверных, чуть ли не на записках самого
Котова, с судебным процессом и произошла серьезная заминка, вызвавшая
беспокойство центра, так что он потребовал от Котова чуть ли не невозможного.
Если первоначально все задумывалось и готовилось так, чтобы придать процессу
громкое политическое звучание, окончательно связать троцкизм с националсоциализмом
и фашизмом, привлечь к защите обвиняемого крупнейших антифашистовдемократов,
то ныне политическая окраска никак не была выгодна, поскольку
антифашистские выступления были теперь несвоевременны. Влюбленность Маркадера в
секретаршу Троцкого и ревность первоначально замышлялись лишь как практическое
подспорье, которое в ходе процесса должно быть отброшено и забыто, ныне же этому
придавалось первостепенное значение именно как возможность уменьшить резонанс
дела. Более того, не было никаких гарантий, что в кругах западных коммунистов и
вообще прогрессивной общественности Запада, в результате многолетней агитации и
инструкций, исходящих из Москвы и призывающих к разоблачению связей троцкизма с
фашизмом, не было гарантий, что процесс в этих кругах не вызовет стихийно новой
волны антифашистских выступлений, особенно под впечатлением испанских зверств
фашистов. И то, что убийцей Троцкого был испанский республиканец, факт, ранее
весьма одобряемый центром, теперь, когда ситуация резко изменилась, чуть ли не
ставилось в упрек Котову. В дело вступали соображения высокой политики, и по
этому поводу якобы велся разговор между Молотовым, сменившим Литвинова на посту
народного комиссара иностранных дел, и ответственными сотрудниками центра.
Советской прессе были даны указания процесс замолчать. Котову же приказано было
придать ему как можно более локальный уголовный характер и пресекать попытки
империалистической реакции, связанной с Англией и Америкой, превратить процесс в
политический ради усложнения международной обстановки. Задача Котова
облегчалась, правда, теми мерами, какие были приняты им на этот счет в самом
начале, даже на свой риск и вопреки указаниям центра (например, указывалось, что
после убийства должна состояться демонстрация местной прогрессивной
общественности, но Котов еще ранее сделал все, чтобы ее отменить). Однако его
беспокоил, во-первых, сам Маркадер, с которым он не мог встретиться во время
тюремных свиданий (это было рискованно), и потому приходилось действовать через
его мать, которой он доверял все менее, и, во-вторых, беспокоила также бывшая
секретарша Троцкого, которую тоже содержали под арестом и на которую, тем не
менее, успел совершить, правда неудачно, покушение какой-то фанатичный троцкист.
Бывшая секретарша Троцкого, находясь в нервном состоянии под влиянием всего
произошедшего, успела сделать несколько политических заявлений корреспондентам
прогрессивной печати, отрекаясь от своих прежних взглядов, что было смерти
подобно, ибо грозило политическими сенсациями и разоблачениями, на которые
печать прогрессивного направления не менее падка, чем реакционного. Для Котова
настали предельно трудные времена, он не спал несколько суток подряд, он
мобилизовал всю свою волю, энергию, профессиональный опыт (его собственные
выражения из записок). Ему удалось найти хорошего адвоката с умеренными, даже в
какой-то степени правыми взглядами. Ему удалось через этого адвоката, человека
толкового, хоть и несколько циничного и потому точно понявшего ситуацию, удалось
втолковать секретарше, этой нервной женщине, план поведения на предварительном
следствии, а затем и на процессе. "Единственный способ спасти Рамиро - это
доказать, что убийство совершено из ревности, ибо в Мексике за политические
убийства существует смертная казнь". Она поняла это и опомнилась. Тон ее
переменился совершенно. Во-первых, это если и не соответствовало истине, то в
какой-то плоскости касалось ее, во-вторых, она вообще была человек
сообразительный. Ситуация складывалась гуманная, хоть и попахивающая буржуазным
индивидуализмом (обвинение какой-то местной, анархо-левокоммунистической
газетенки, вышедшей из-под контроля) - то есть во имя личного, во имя спасения
жизни человека пожертвовать долгом и общественным звучанием процесса. К тому ж,
возможно под влиянием посещения матери (ход был верным), в Рамиро проснулась
жажда жить (был момент, страшно напугавший Котова, когда Рамиро решил до конца
испить чашу политического борца и войти таковым в историю). На следствии, а
затем и на процессе Рамиро вел себя точно, умело подыгрывал адвокату, хорошо
взаимодействовал с бывшей секретаршей Троцкого, причиной своей ревности и
крайнего поступка в состоянии невменяемости. В конечном итоге требование
прокурора о смертной казни было отклонено и заменено двадцатью годами тюрьмы.
Тем не менее не все прошло гладко, вокруг процесса носились всевозможные
неприятные завихрения, стихийные антифашистские выступления, весьма скользкие
слухи и т. д. Центр был не совсем доволен, хоть в принципе Котова поздравили с
успехом. Однако Котов был опытный профессионал, давно работавший в данной
системе. Он взвесил и проанализировал обстоятельства, и, когда следующей
шифровкой его вызвали в Москву, он собрал чемоданы и поехал в Париж, где,
проживая в дешевых незаметных гостиницах, писал свои записки, надеясь их издать,
тем более что после договора с Германией отношение к России изменилось к
худшему.
Но, как бы там ни было, фашизм наступал, а прогрессивный деятель, к которому
Котов обратился (он сделал ошибку, приняв критику этого прогрессивного деятеля в
адрес Советского Союза за полный отход на иные позиции), деятель этот, во-первых
(как он заявлял даже иногда публично и вот что было упущено Котовым), во-первых,
понимал, что Россия по-прежнему сила, противостоящая фашизму, мирный договор с
ним - временный и будет фашизмом нарушен, а во-вторых, вообще все написанное
принял за грубую фальшивку, настолько оно расходилось с его взглядами и
представлениями о прогрессивно-демократической основе Советского Союза. Так как
в данный момент прогрессивный деятель этот был в ссоре с Советским Союзом и не
имел контактов с советским посольством, он действовал через третьи руки и
передал эти записки одному уважаемому поэту, разумеется, прогрессивному, который
хоть и подписал протест против договора России с Германией, но все же сохранил
связи с местными коммунистами. Они-то и передали записки в посольство. И также,
опять идя по цепочке от прогрессивного поэта к прогрессивному деятелю, люди
центра, бывшие сослуживцы, выследили Котова (его давно искали). Котов вскоре был
убит (может, по совпадению, согласно его собственной идее, то есть в туалете
гостиницы), а записки, разумеется, далеко запрятаны или даже ликвидированы, но
вполне возможно, что копии с них были сняты, и Бог весть каким путем часть их
попала в руки Горюна, троцкиста, специально посвятившего себя поискам и
восстановлению обстоятельств смерти Льва Давыдовича Троцкого. Что касается
Маркадера, то сумей он скрыться после совершения убийства, его безусловно
постигла бы тогда, под горячую руку и по горячим следам, участь Котова. Но
поскольку он был арестован и защищен от ликвидации тюремной камерой в Мексике,
то когда постепенно все вошло в свое русло, Троцкий был мертв и никаких особых
побочных явлений это не вызвало, а поведение Маркадера в тюрьме с точки зрения
интересов дела было безупречным, учитывая серьезные заслуги Рамиро, ему
присвоили тайно звание Героя Советского Союза, о чем ему сообщило доверенное
лицо во время одного из свиданий. (По другой версии, он получил это звание уже
при Хрущеве.) Что касается судьбы его матери, то она неизвестна, и после
ликвидации Котова о ней нигде не упоминается, во всяком случае, у Горюна о ней
сведений не имелось. О Маркадере же известно, что за двадцать лет тюремного
заключения он великолепно выучился играть на бильярде, что неоднократно
доказывал потом в Москве, в клубе испанских политэмигрантов, где Горюну и
удалось его увидеть...
На этом оканчивались записи в синей папке, но в ней имелось несколько чистых
листов, и, показав их мне, Горюн сказал:
- Эти листы предстоит заполнить нам с вами и поставить точку (он, оказывается,
не лишен был символических жестов, что выдает в нем человека тщеславного.
Впрочем, в нашей ситуации и политической борьбе это такое качество, о котором и
упоминать не стоит как о безусловно разумеющемся).
Помню, когда Горюн закончил чтение отрывков дела Рамиро Маркадера, дополняемое
его устными обширными комментариями, было уже утро в самом расцвете. Мы сели
читать в ночной тьме и прохладе, а окончили у раскаленного солнцем подоконника.
Я посмотрел на Горюна и увидел перед собой усталое сонное лицо. Очевидно, го же
выражение было и у меня. Горюн потянулся, хрустнул костями, зевнул широко,
показав нездоровые зубы и неприятно дыхнув мне в лицо, и прикрыл глаза левой
рукой, искалеченной пыткой. Жест этот он совершил, пожалуй, невольно, как всякий
усталый человек, но мне показалось, что искалеченную левую руку свою он
продемонстрировал, чтоб упрекнуть меня или попугать. Зачем это ему, не пойму, то
ли это какой-то сложный план, то ли элементарный просчет, ибо тут же он
предложил мне (как я и догадывался) заключить с ним союз вне организации на тот
случай, если в результате интриг Щусева кандидатура Маркадера не будет
утверждена. При таком обороте дела он предлагал мне выехать в Крым (в Крыму я,
кстати, никогда не был и моря никогда не видел в разумном возрасте), выехать в
Крым, где, по словам Горюна, в настоящее время Рамиро Маркадер отдыхал в одном
из закрытых санаториев в районе Ялты.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Должен ради справедливости заметить, что дело Маркадера произвело на меня весьма
сильное, хоть и противоречивое впечатление. Тем не менее, организация, несмотря
на то, что первоначально Горюн получил известное преимущество, в конечном итоге
дело действительно не приняла и забраковала, отдав предпочтение кандидатуре
Щусева, то есть Молотову. Кандидатура эта была признана более серьезной,
целесообразной для России (в последнее время в организации мыслили только такими
категориями). Что же касается подготовленного Горюном дела Маркадера, то оно
было попросту названо Щусевым в большинстве своем сфабрикованным и несерьезным.
Причем в заседании организации на этот раз приняли участие несколько человек,
которых я никогда не видел, очевидно, они были с периферии, и которых Щусев
срочно пригласил. Единственным человеком, который поддержал Горюна, был я.
Висовин же воздержался. На том и порешили. Щусев предупредил Горюна, что он
обязан подчиниться большинству. Горюн дал обещание, но видно было, что Щусев
обещанию не верит и обеспокоен. Я пытался с Висовиным заговорить о Горюне, но он
вдруг о нем отозвался со злобой, ему не свойственной, и в самом что ни есть
питерском пролетарском духе обозвал его "подлым троцкистом". Мое отношение к
Горюну было весьма противоречиво и более дурно, чем хорошо, особенно после
проведенной у него в квартире ночи, но тут уж во мне из одного противоречия все
изменилось.
- Что, Христофор, - крикнул я, - сталинская питерская косточка взыграла?...
- Да пошел ты, - угрюмо огрызнулся Висовин.
Впрочем, спорить со мной не стал, а просто постелил себе (он спал на диване, а я
на раскладушке) и лег, отвернувшись. Оба мы лежали без сна, чего-то ожидая. И
действительно, под утро вновь явилась Варя и пригласила немедленно прийти к
Щусеву. Мы шли, уже будучи твердо уверены, что случилось неприятное, и,
казалось, были ко всему готовы. Однако, когда Щусев сообщил нам о том, что Горюн
арестован и есть предположение, правда, не подтвержденное, что он дал уже первые
показания против организации, я попросту и недвусмысленно задрожал, словно в
ознобе. Все могло стать крайне серьезным. Висовин и Щусев также были бледны и
заперлись на кухне, откуда долетали их возбужденные голоса, где явно шел
неприятный, а может даже грубый, спор. Рядом со мной сидела Варя и укачивала
младенца, но у меня было такое впечатление, что она посажена неспроста и за мной
наблюдала. Зачем это, не пойму. Вообще Щусев уже некоторое время ко всем
проявлял крайнюю подозрительность и недоверие, после же ареста Горюна, надо
полагать, это недоверие особенно возрастет, тем более он чувствовал падение
своего авторитета в организации... В споре, доносящемся из кухни, мне даже
почудилось слово "подлец", произнесенное Висовиным, очевидно, в адрес Щусева. Но
вскоре голоса стихли, очевидно, они опомнились, примирились или договорились.
Висовин довольно часто начал выпивать последнее время и, выпив, как-то по-бабьи
- горько, взахлеб, сладко - плакал, не стесняясь меня, как может плакать только
русский человек, потерявший, по его собственному выражению, "истинную Россию".
Ту Россию от дедов-прадедов, которая существовала (и опять же по его словам) при
Сталине и которая исчезает всякий раз, когда в народе исчезает простота и
ясность в понимании своих обязанностей, своих врагов и своих целей. Вообще он
начал все чаще, подобно Щусеву, поругивать Хрущева, и тут между ними была
общность. Противоречия возникали лишь относительно Сталина, которого Щусев
нанавидел, и самое интересное, что он толком не мог объяснить за что, то есть те
объяснения, которые сейчас были распространены и стандартны, относительно культа
и т. д., он не принимал и не разделял, во-первых, дабы не быть солидарным со
всей этой "нерусской сволочью" (так его разок прорвало, но он тут же это
выражение замял), а во-вторых, объяснение тут было иное, но какое, он то ли
скрывал, то ли не мог объяснить. Впрочем, оба они путались, ибо Висовин попрежнему
признавал, что Сталина ненавидит,
...Закладка в соц.сетях
