Жанр: Драма
СКОТОМИЗАЦИЯ Диалоги с олегом куликом
...туаций.
Изначальная наша любовь и влечение друг к другу никуда не ушли, они просто стали
несколько иными. У меня трудный период. Сирены поют... Особенно важна была эта
близость, когда мы жили в деревне. У любой семейной пары возникают проблемы и
стрессы. В деревне от них уйти некуда, и потому там они переплавляются в иное
качество. Ты не уходишь от проблем, ты вынужден их решать на месте. Принимать,
примиряться, понимать. Когда встречаются два взрослых человека, наверняка ведь
возникают проблемы психологической совместимости-несовместимости.
Сколько вы прожили в деревне?
Четыре года. За это время мы так спаялись, притерлись, что и позже, уже в городе,
когда больше не было такой близости нос к носу, у нас установились прекрасные
отношения. Любой молодой семейной паре важно пожить в деревне. Можно даже не
четыре, но хотя бы два года.
Ага, как в армию сходить.
Там люди прикипают друг к другу какими-то важными психологическими местами, и
их уже ничто не может разбросать в разные стороны. И напротив, когда молодая пара
живет в городских условиях, в относительном комфорте, папы-мамы вокруг, многие не
выдерживают минимального... насморка в семейном здоровье. От любой несостыковки
возникают пожары... У молодых людей всегда столько психологических и сексуальных
раздражителей... А в деревне мы жили как на острове. Вокруг были русские крестьяне,
внутри духовные, а снаружи монструозные, пьющие и орущие.
Вы что там делали?
Читали книги.
Именно это вас и спасло?
Ну, еще и то, что мы были дико интересны друг другу. Вокруг был агрессивный и не
очень доброжелательный мир... Хотя, с другой стороны, это было самое чистое, самое
счастливое время моей жизни. Как никогда потом... Я человек, склонный к влияниям, а в
деревне меня ничто не отвлекало от Люды, моего света в окошке. Там я сформировался,
поэтому она для меня этим светом на всю жизнь и останется. Даже если случится так, что
мы расстанемся. Она для меня первая женщина. И единственная.
Как ты относишься к изречению одного из битлов, что за каждым гениальным
идиотом стоит гениальная женщина?
Это может стать эпиграфом к моей жизни.
Вы так плотно с Людой срослись, что деятельность ваша воспринимается как некий
кооператив "Кулик и Бредихина". У вас даже электронный адрес выглядит как "Kulik &
Mila". Как действует ваш кооператив? Вы, например, никогда не думали о производстве
сувениров? К примеру, классно же после вернисажа унести домой рожки Кулика.
Еще не пришло время.
Рожки, копытца, презервативы для животных... Можно же придумать все, что
угодно...
Сувениры все-таки делают для массового потребителя.
Ну, да, для меня, например. Я же пока еще не в состоянии купить твою работу. А
самыми богатыми оказываются производители не золотых унитазов, а жевательной
резинки...
Дело не в этом. Массовой аудитории нужны более сладкие веши. В каком-то смысле
мои последние мультипли можно рассматривать как дорогие сувениры, концептуальная
заостренность из них уходит.
И на первом плане оказываются игры с гламуром - как в серии "Музей природы, или
Новый рай", которую ты выставил здесь, в Челябинске.
Параллельно я веду как бы два проекта, когда экономическая составляющая выходит на
первый план, и более радикальный. Пока не складывается ситуация, в которой искусство
и бизнес сходились бы в единой точке.
В твоем случае они оказываются разведены?
Ну, это не совсем бизнес...
Статья В. Курицына в каталоге к берлинской выставке актуального русского
искусства "Давай! Davaj!" предлагала рассматривать формы нового искусства,
деятельность современных художников как предпринимателей-индивидуалов, продающих
плоды своего труда обществу. Мне кажется, тебе такая позиция может оказаться
весьма близкой.
Бизнесом это назвать трудно. Хоть какое-то зарабатывание на жизнь. Все-таки я -
независимый художник. В том числе и от экономической ситуации. Позиция Курицына
мне близка, я живу только с продажи своих работ, которые мне не стыдно показать в
любой точке земного шара. Хотя внутри моих проектов есть некая внутренняя черта:
вещи, в которых я уверен абсолютно, и промежуточные работы, в которых элемент
компромисса налицо, есть мусор.
Так как же все-таки функционирует ваш кооператив?
Все-таки главные решения в нем принимаю я. Тут дискуссий быть не может.
Обсуждаться может тактика, но не соотношение качества и концептуальной чистоты.
Многие твои перформансы заканчивались арестом. Достаточно травматичная
процедура. Опыт кратковременной, но все-таки несвободы, что он добавил к гамме
твоих жизненных впечатлений?
Начиная с первого ареста в Цюрихе, появление полиции вызывало у меня физическое и
моральное облегчение. Это же отличное завершение перформанса... Стресс от неудачного
конца был бы сильнее ареста.
Жанра, который выходит на улицу, но при этом не является чем-то сугубо
театральным. И оттого зачастую не имеет конца. Логического завершения.
Срежиссированного разрешения. Жизнь сама должна придумать финал. Появление
полиции - идеальная точка в конце этого жеста.
И вмешательства жизни на территорию искусства.
Как любит говорить Гройс, только наличие полиции отделяет искусство от
неискусства: если объект охраняется - это искусство. В Цюрихе я 47 минут бегал, прыгал,
кусал и валил людей на холоде, неделю до этого испытывая стрессы от ожидания показа.
Поэтому, когда они пришли, ничего, кроме радости, я не испытал.
Зато на видео видны совершенно замученные, испуганные глаза Бредихиной, которая
не знала, куда тебя увозят. И для меня именно ее глаза и стали финальной точкой
перформанса, как сказал бы публицист, точкой, переходящей в многоточие...
А я не боялся. Пришли санитары леса, которые тебя сейчас уведут, умоют, обогреют. И
у меня никогда не было ощущения, что со мной случится что-то непоправимое.
Ну, подумаешь, больше визу не дадут...
Все-таки я позиционировал себя как художник и всегда рамировал свои жесты. Мы
всегда делали пригласительные билеты. Я никогда не делал партизанских акций!
Ой, ли?! А в московском зоопарке?
Ну, да, делал. Тогда убегал. Та акция была очень странная: акция как ответ на другую
акцию.
Поэтому партизанщина эта оказывалась оправданной?
Именно! Именно внутренние условия проведения акции диктовали такой подход.
Ученые, для того чтобы сказать, как им плохо, обидели орангутана Боню. Выволокли
человека...
Обезьяну, Олег...
Хорошо, обезьяну, выволокли из клетки, чтобы поведать миру, что у них самих нет
квартир. Но в Цюрихе все было иначе: в главной местной газете мы поместили анонс
перформанса и разослали приглашения. Даже если меня посадили бы в тюрьму, то
получалось так, что сажают художника. Вот чего бы я не хотел, так это попасть в русскую
тюрьму, хотя я и к этому в принципе готов. Русская тюрьма - не наказание, но казнь.
Гражданская, физическая, психологическая, какая угодно.
18. Невозможность путешествий
Ты любишь путешествовать?
В основном я путешествую по работе. Крайне редко удается выйти за стены галереи
или музея, в котором ты выставляешься. Путешествовать ради собственного удовольствия
возможности нет. Однажды мы разговаривали с Юрой Лейдерманом, он сказал мне: "Как
я люблю ездить на Запад... Хороший отель, хороший город. Я приезжаю, расслабляюсь и
отдыхаю..." А я ему удивлялся. Это же такой стресс: каждая выставка - проверка, экзамен,
это постоянная ответственность. Я все время возвращаюсь с Запада, как шахтер из забоя.
У Юрия Лейдермана была работа - рейтинг самых счастливых и несчастливых мест:
фотографии мест, в которых он был. Какие места оказываются для тебя самыми
счастливыми?
Совсем как у Лейдермана, только с точностью до наоборот: самое счастливое - зал
прилетов в "Шереметьево-2", самое несчастливое - зал вылетов все того же аэропорта.
Если учесть, что, например, во время собачьей акции в Нью-Йорке "Я кусаю Америку,
Америка кусает меня" меня посадили на цепь уже в аэропорту! Мы вышли из самолета
позже всех. Просто на ватных ногах. А когда мы летели обратно, я бегал по самолету,
как... умалишенный. С ощущением выпущенного из тюрьмы.
Какую страну ты посетил самой первой? Болгарию?
Бельгию. Для владельца галереи "Риджина", в которой тогда работал, я покупал
унитазы и прочую сантехнику.
В какой стране ты чувствовал себя лучше всего?
Наибольшим успехом мои работы пользуются в Париже. И я очень люблю Париж, но
все-таки уютнее мне в Вене. Если бы я мог выбирать место жительства, то, безусловно,
выбрал бы Вену. Там у меня проходили выставки, и я прикипел к этому месту: глубинная
извращенность венских жителей с памятью о докторе Фройде плюс окружающая красота
и общее спокойствие - постимперский, умиротворенный стиль.
Ты чувствуешь настороженную разницу между Европой и Америкой?
Очень остро. Но при этом я знаю, что есть ведь и оппозиции внутри Европы. Между
городами, между странами. Есть Марсель, а есть Париж, есть Кёльн, а есть Берлин...
Кроме этого, есть Балканы и Скандинавия.
Вся Европа раздираема внутренними любовями и ненавистями, конкуренцией. На это
накладывается страх России, нелюбовь к арабским эмигрантам, американская экспансия,
да мало ли еще что. Все это переплетено, как в любом комьюнити.
Самая экзотическая страна, в которой ты был?
Турция. На стамбульской бьеннале у меня выставлялась радикальная работа "Семья
будущего", которую сопровождала неадекватная реакция мужской части турецкого
населения.
Для тебя страны завязаны не на достопримечательности и не на климат, а на твои
работы?
Именно так. Если выставка проходит там удачно, то и страна нравится.
Что тогда значит удачная выставка?
Когда ты задеваешь серьезный нерв гения места, когда много прессы и людей, когда
благодаря этому процессу ты входишь в более тесные отношения с этим местом. После
особенно удачных выставок я посещаю пять-шесть загородных вилл, куда не то что
русские, но даже западные звезды проникнуть не могут. Специфическая атмосфера,
особые люди...
Любители животных?
В таких местах происходит сильное обнажение. Не физическое, но духовное. Я
смотрю, как люди едят, пьют, какая у них обслуга. И начинаю дурачиться и кривляться,
прыгать в бассейны, то есть вести себя как и положено звезде современной арт-сцены. И я
могу там расслабиться, потому что есть где. Странные ощущения...
Усадьбы с парками?
Частные владения, богатые, приватные пространства. Однажды я попал в дом возле
Версаля. Его хозяева имели огромную территорию. Она - колумбийка, он -
пуэрториканец. Но французы. Говорят, что занимаются скупкой секонд-хендов и
перепродажей их по другим странам мира. Я увидел такие немереные деньги, что если все
секонд-хенды мира продать и перепродать, то не получишь и десятой доли этого
богатства. На участке росли деревья в пять охватов. Травка была стрижена так, что я был
уверен: она синтетическая. Огромный бассейн вровень с травкой, ровный, теплый... Дом в
конструктивистском стиле, огромное количество темнокожей, вышколенной обслуги и
шикарные дамы лет 50-ти с "косяками". После одной затяжки я впал в кому. От сильного
прихода я просто чуть не замерз. Потом прыгал по антикварной мебели, падал в бассейн,
пытался трахнуть их собаку... Но в столовой у них висела моя огромная работа с флагом, в
прихожей - с бульдогом, а рядом висели Кифферы, Бойсы, всякая прочая живность. Я
ощущал себя почти на небе. Когда ты приезжаешь в ту же Францию, ты этого не увидишь.
Очень закрытые места. Просто это семейство коллекционирует мои работы уже лет пять,
вот они и вводят меня в свой мир. Только так и можно понять "гений места". Гуляя по
накатанным туристическим маршрутам, ты этого никогда не поймешь. Надо быть или
таким, как они, или быть им чем-то интересным. Все-таки понятно, что я псих. Эффект
скандальности оставляет у них послевкусие посильнее, чем у меня от их старого вина.
19. Мимо столиц
Я воспитывался в семье киевского партийного руководителя, поэтому не воспринимал
советскую действительность как депрессивную или репрессивную. Мать преподавала
французский и английский, в доме почти не существовало запретов, я мог смотреть
порнографию: мама часто изымала у студентов разную печатную продукцию, поэтому я
был знаком со многими "секретными материалами". У нас был и Солженицын, какие-то
другие трудные книги, изымаемые во время карательных экспедиций.
Я не очень переживал за свое будущее, напротив, считал, что жизнь слишком хороша. В
школу меня возили на "Волге", всегда были какие-то дачи, поездки. Я ездил отдыхать за
границу во времена, когда это даже трудно было представить.
Поэтому и восприятие жизни у меня достаточно радостное и светлое, чистое. Потом,
когда я решил порвать с родителями, отца посадили в тюрьму за взятки, казнокрадство,
мать попала в больницу, началась школа жизни. Но опять же без детских травм. Как
школа жизни у человека, который более или менее сложился. Я никогда не чувствовал,
что недоел банан или мясник меня обокрал, меня не били в школе.
После ухода из отчего дома началась нормальная жизнь. Я выписался из Киева, уехал в
деревню. Совершенно нестандартный путь для карьерного художника, каким я многим
сейчас кажусь.
Но я считаю, что Москва забита тухлыми карьеристами, не знающими, что такое вкус
жизни, не представляющими, что такое настоящая борьба. Мой стиль поведения
воспринимается ими как стиль выскочки-карьериста.
А я в 19 лет уехал в глухую деревню и прожил там четыре года. Прожил бы еще больше,
но меня забрали в армию. И я служил два года. Спроси, у кого в Москве есть еще такая
биография.
Ни у кого.
Значит, мне плевать на эту Москву.
Я вижу тебя во внестоличной ситуации уже не первый раз. Если ты помнишь, мы
уже работали с тобой на курицынских чтениях в Екатеринбурге (1997). Какие у тебя
ощущения от провинции?
От глубинки у меня всегда остаются самые светлые воспоминания. Я часто бываю на
Западе, поэтому для меня вся Россия - одна большая провинция.
Одна сплошная деревня, из которой, получается, ты так никуда и не уехал?
Быть первым в провинции - значит, быть главным провинциалом. Когда в Москве
говорят, что "мы - столица мира", мне кажется, что кричат: "я - первый сзади".
Для меня подобные твои высказывания не новость. На пленке, записанной на первых
курицынских чтениях, ты уже формулировал стратегию успеха, в которой местный
арт-рынок занимает едва ли не последнее место. Тем не менее это наша родина, и мы
тут живем.
Общаясь с местными интеллектуалами, Рабиным или Новичковым, твоими друзьями
Таней или Айваром, я понимаю: неважно, где и как появляются такие люди. В Москве я
вижу столько тупых идиотов, что Челябинск в этом смысле качественно от других городов
не отличается. Но когда я приезжаю в Челябинск, я же не общаюсь с людьми,
торгующими на рынке. Точно так же, как я с ними и в Москве не общаюсь.
Почему в провинции практически нет актуального искусства?
Для любого типа деятельности нужна критическая масса людей и денег. Для того
чтобы можно было покупать дешевую фотопленку, в городе должна работать тысяча
фотографов. Если здесь будет жить один фотограф, то пленка, продающаяся в Москве за
три доллара, тут будет стоить все тридцать.
В Москве существует критическая масса людей, слово "столица" и переводится как
буквальное "столиц".
Пока это единственный город. Ну, может быть, еще Киев сейчас начал подтягиваться.
Ты забыл еще Питер, где есть Русский музей, серьезно занимающийся современным
искусством.
Я не уверен, что Киев и Питер можно сегодня поставить вровень с Москвой. К
сожалению. В них плохо сосуществуют самые разные группировки, из борьбы которых
возникает плюрализм эстетик.
Негде развернуться. Хотя ими нарабатывается слой адекватности, который когданибудь
перейдет в новое качество.
А в Москве очень много всего-всего. Я уже не говорю про всякие МОСХи, Глазуновых
и прочие вне-положенные современному искусству институции, которые тоже борются за
место под солнцем. Выставки открываются каждый день. Каждую субботу-воскресенье
появляется Шемякин, ругающий Кулика, возникают люди, ругающие Шемякина... В
Москве есть приблизительно пять тысяч человек, интересующихся современным
искусством, они и составляют нашу референтную группу. Я включаю в это число всех -
музейщиков, критиков, коллекционеров, художников и членов их семей, тусовщиков,
клубную молодежь, продвинутый средний класс, а в Челябинске таких людей где-то к
полтыще.
Ты нам льстишь.
А сколько народу пришло на мою лекцию, на вернисаж, посмотрело выставку в первые
дни работы? Я говорю вообще обо всех них. И это мало.
Ты понимаешь, что даже между Екатеринбургом и Челябинском серьезная разница?
Я не увидел разницы между ними. На меня они произвели впечатление интересных
городов со своей средой, где человек, ищущий общения, не задохнется. Например, в Киеве
я задыхался. У меня не было своей среды. Самыми продвинутыми людьми в моем
окружении были преподаватели, погрязшие в склоках и интригах. Они бились за
зарплаты, и особенно духовной деятельности я там не наблюдал.
А в Москве?
Сразу же попал в такую духовку... Меня это просто потрясло. Но точно такую же среду,
какую я застал в столице, я увидел и в Свердловске, и в Челябинске - людей, чье
эрудированное и вполне критичное восприятие мира связано с собственным культурным
самоощущением.
Критичным быть нетрудно. Особенно здесь. Но критичность не всегда
результативна.
Тем не менее все здесь происходящее явно имеет корни и фундамент, будет и дальше
развиваться и процветать. И уже потом иметь поддержку и в бизнесе, и у официальных
структур. Процессы эти невеликие, но достаточные для того, чтобы все продолжалось.
Просто здесь еще, может быть, нет новых культурных институций, а те, что есть, тянутся
из советской жизни. Театры, выставочные залы - все это сейчас либо запущено, либо
пущено на самотек, заполнено лотками. Но, тем не менее, оно обозначено на карте в
качестве центров культуры и искусства. Если ситуация стабилизируется, все окажется
востребованным и заполненным. Потому что люди-то, они здесь есть. Более того, я
уверен: если появляется адекватный мэр или губернатор, многие талантливые люди,
эмигрировавшие в центр, смогут вернуться.
И для всех тогда наступит счастье.
Не нужно иронии. Покрутившись в Москве или в Питере, подняв свой культурный
статус, такие люди поднимут ситуацию и на местах. Я понимаю твой сарказм. Конечно,
если бы я без приглашения приехал в какое-нибудь Кемерово, то столкнулся бы с
примитивными бытовыми сложностями: бедностью, тупостью, ментами. Никто не стал
бы со мной разговаривать. Очень важно, что в глубинку я попадаю по неким каналам. Как
кровеносная система, они покрывают территорию страны... А через суперактивных людей
мы выходим и на мировое сообщество. Да, пока эта система работает плохо, забита
холестериновыми пробками, но, тем не менее, организм живет, дышит и даже на что-то
претендует.
И даже функционирует. То есть ты предлагаешь себя в качестве метафоры
отношения к современному искусству. Кулик как тест на вменяемость и адекватность.
А в каком еще качестве я могу предложить себя как современный художник?
То есть ты собой как бы сшиваешь пространство?
Эта мысль зародилась во мне еще до перестройки, когда я жил в деревне и видел
людей, читающих там Борхеса. Я видел, как в деревенской библиотеке колхозники
интересовались новинками зарубежной литературы, читали "Литературную газету"
(поскольку дело было еще в советские времена) просто в запой.
Прямо у доильного аппарата.
Конечно, не на ферме и не доярки. Но я же общался там с учителями, медиками,
инженерами.
Подобное высокомерное ощущение столичного жителя понятно, когда ты живешь в
Москве и не видишь этого каждый день. Все-таки тут я с тобой не могу согласиться,
ты явно преувеличиваешь. Мне тоже хотелось бы так думать. Челябинск - не деревня,
но ему, городу моему, ничего не нужно. Я не чувствую себя востребованным этим
полуторамиллионым мегаполисом. А в качестве умиления своим боевым прошлым, в
качестве рождественской открытки, полученной от друга, живущего в пределах
Московской кольцевой, увиденной в фильме Никиты Михалкова про нутряную русскую
духовность, все, что ты говоришь, очень даже капает.
Я не говорю, что все хорошо. Я просто выделяю некоторый сегмент, который все-таки
есть. Узкий и в процентном соотношении катастрофически небольшой - один-два
процента. Это не положенные пятнадцать, но я-то обитаю и общаюсь именно среди них.
Среди вас.
Прослойка, может, и существует, но она лишена воли. И как следствие,
результативности. В наших городах действительно никому ничего не нужно, кроме
телевизора. Нет серьезных СМИ, нет нормально функционирующих культурных
институций. Все держится на энтузиастах. Уйдет главный режиссер, и театр
гикнется, уедет единственный вменяемый в регионе художник (как это произошло с
Александром Шабуровым, изнутри взорвавшим свердловскую ситуацию) или грамотный
галерейщик, и культурная жизнь снова погрузится в летаргический сон.
Я не политик, чтобы спасать всю нацию, я думаю о себе. Мне нужна среда
нормального существования. Но ее, как ни странно, я нахожу везде. Если я волей судьбы
попаду в Челябинск, то, кажется, смогу быть здесь вполне счастливым. Может быть, я
здесь питался бы плохо, а прыщи мазал тройным одеколоном, но, тем не менее, общаться
и (ухмыляется) любить я мог бы и здесь.
У меня тоже есть такой принцип: где я, там и солнце. Именно поэтому мы и
записываем эту книжку здесь, на Южном Урале, а не в Москве. А ты мог представить,
что на твою лекцию в "Робин-Бобин" придет несколько сотен человек?
Для меня это приятный сюрприз, доказывающий, что все-таки воля у местных
культуртрегеров присутствует. Число пришедших перекрыло все мои предварительные
расчеты. Думаю, Никита Михалков сдох бы от зависти.
Он приезжал к нам с каким-то из своих фильмов. Зал театра был забит полностью.
На него пришли посмотреть не как на режиссера, а как на политика и сгусток
медиальной энергии. Пусть приедет кто-то другой...
Ну, да, для местной публики ты - вещь в себе, нечто непонятное и не елозящее ни в
какие рамки, градации и номинации. Они тебе доверились. Точно так же, как мы. Точно
так же, как все те, кто сейчас держит в руках эту книгу.
20. Детство, отрочество, юность
На первых курицынских чтениях Люда Бредихина рассказала мне об идее
художественного опыта как мастурбационном проекте. На что я предложил ей
альтернативу: воспринимать творческий процесс как нечто схожее с менструальным
циклом. Желание артиста понравиться публике схоже со стремлением женщины
понравиться мужчине. Для этого она красится, завивает волосы, надевает яркое
платье. Желание понравиться другому не есть ли проявление в мужчине женского
начала, хотение женить на себе публику? Короче, расскажи о своем первом опыте
мастурбации.
Из-за моих родителей я мало общался со сверстниками. Дурные привычки, которые,
как правило, наличествуют у подростков, приходили ко мне с опозданием на два-три года.
Ты понял меня слишком буквально. Я-то хотел расспросить тебя о том моменте,
когда ты решил, что ты художник, и дебютировал в этом непростом качестве. Хотя,
если ты решил поговорить об онанизме, нашей книжке это пойдет только на пользу.
Я и говорю, во всех своих человеческих и творческих проявлениях я отставал от
сверстников. Так, подглядывать за девочками в раздевалке я вообще начал лет в
четырнадцать.
Заметь, Олег, за девочками, а не за кошечками или собачками!
За этими божьими тварями я партизанил всегда! Когда я начал подглядывать в
женской раздевалке, то не очень знал, что же мне там следует увидеть: ну, стоят тетки,
все в мыле... Может быть, поэтому вид женской помывочной меня не очень возбуждал.
Однажды ко мне подошел школьный приятель Володя Лукьянченко и спросил: "А ты
дрочишь?"
Но если верить твоим рассказам, ты же тогда еще был совершеннейше невинным
человеком?
Потому я и подумал, что он говорит о слесарном инструменте. Смутился, признался,
что нет, не дрочу. "А ты?" - спросил я Вову, и он гордо признался мне, что уже давно
встал на эту скользкую тропинку.
Вся информация приходит к нам извне, из социума. У Бунина в начале романа "Жизнь
Арсеньева" есть важная фраза о том, что если бы он с самого рождения жил бы на
необитаемом острове, то, возможно, никогда бы не узнал о существовании смерти.
Просто одноклассники решили меня разыграть. Но я ничего не подозревал и вежливо
поинтересовался, как это делает он. Он сказал (а другие подтвердили): "Пизда - она же
как щетка". И дальше проинструктировал: "Беру одежную щетку, оттягиваю кожурку и
тру". Тут Володя закатывает глаза: "Это так здорово!.." Я долго переживал его рассказ,
крутил, изучал щетку и однажды решился. Я хорошо помню этот день... Дома никого не
было, вечером я встал перед зеркалом, снял трусы, вытащил членчик, стал его тереть.
Очень важно, что перед зеркалом. Задатки здорового эксгибиционизма существовали
в тебе, видимо, всегда. Плюс естественно-научный интерес...
Мне же нужно было руководить процессом со стороны... Я тру член щеткой, выходит
весьма больно. Стал обихаживать его со всех сторон... Я же человек волевой и упрямый,
поэтому стараюсь изо всех сил. Надеюсь, что сейчас что-то произойдет. Обязательно
должно произойти! В итоге я натер свой писюлек так, что он заболел, и я решил его в воде
отмачивать. Ночью я не мог уснуть от боли, а на утро пенис покрылся волдырями,
разбух... Я очень боялся реакции мамы. Конечно, никому ничего не рассказал. На
следующий день пришел в школу и сказал Лукьянченко: "Ты знаешь, у меня ничего не
получилось, А как это происходит у тебя, что в конечном счете должно выйти?" Они в
ответ начали ржать. Как вы сейчас. Потребовали показать член. Я не показал, сдержался.
А дома намазал его зеленкой. Этот случай надолго отбил у меня охоту самовольничать!
Этим я занялся позже, где-то через год, когда многие мои сверстники уже и невинность
потеряли. Я сам додумался, как это нужно сделать. Я нашел учебник по акушерству и
гинекологии, долго изучал иллюстрации, как
...Закладка в соц.сетях
