Жанр: Драма
СКОТОМИЗАЦИЯ Диалоги с олегом куликом
...все средства хороши. Может быть, художник делает это с живописью, пожалуйста (хотя я
в это не верю), можно сделать какие-то сдвиги в культурной среде. Но я и в это не очень
верю. Я считаю, что сейчас актуален только жест.
Фотография - это тоже жест. У меня была выставка, где публика сосала мою
фотографию, изображавшую, что я лежу на скотном дворе. На моем теле были выделены
соски, а сверху поставлены бутылки водки. И каждый мог искать там свою водку,
переходя от соски к соске. А потом сказать, что он сосал у меня, или у фотографии, или у
водки. Или, может быть, вообще не сосал.
К этому "оскорблению" я не имею никакого отношения. Это же был определенный
жест и одновременно традиционное станковое произведение. Контакт был завязан на
некую реальность или на условия, находящиеся вне стен этого выставочного зала.
Условия эти можно назвать социальными, общественными, но только не культурными.
В любом жесте должна учитываться общественная проблематика. Лучший стиль
поведения - живое реагирование. Художник идет по улице, видит: стоит толпа. И он
должен что-то сделать - выступить, спровоцировать действие. Я считаю, что Москва
должна наполниться такими художниками.
Чем они будут отличаться от сумасшедших городских? Только тем, что они не
сумасшедшие. Визуально ничем. Тем, что в их действиях есть определенная логика, что
они могут поговорить о насущном и с критиком, и с обывателем. Институт юродивых,
святых огромен и выполняет важнейшую социальную функцию. Чем Ван Гог отличается
от святого или сумасшедшего? В нем все это объединено. Просто функция юродивого
меняется и по-разному называется. Вот они и оформляют жизнь, обозначают в ней
территорию иррационального. Какими средствами, неважно. Но это напрямую связано с
жизнью, с самоощущениями страны.
Есть определенная профессия - живописец. Сейчас искусство, писание картинок,
делание скульптуры - это ремесло. А великими художниками были единицы,
раздвигавшие рамки дозволенного. У Леонардо да Винчи дюжина картинок всего
осталась. При этом сколько он сделал - идею самолетов придумал, формулу красок вывел,
оружие рассчитал, эскизы одежд рисовал. Везде себя проявил. Вот это, я понимаю,
фигура. Рубенс прежде всего ассоциируется у меня с политиком, шпионом, интриганом,
царедворцем. Да, с точки зрения Макиавелли, интрига - высокое искусство. С этим я
согласен: умение закрутить сюжет, некую драматургию, сцену, но при этом все сыграть
как в реальной жизни.
Современный художник должен уметь рисовать?
Необязательно. Он должен уметь проективно думать. И как правило, многие этого не
умеют, при этом умея рисовать.
С чем связан крен современного искусства в фотографию? Может быть, именно тем,
что нынешние художники не умеют рисовать? Не хотят трудиться?
Если художник не умеет рисовать, то, как правило, он оказывается и плохим
фотографом. Фотография - это же не кнопку нажать. Фотография получается, только если
ты видишь и мгновенно "обрисовываешь" все пространство. А для этого ты должен быть
очень хорошим рисовальщиком. Вопрос в том, что значит быть сегодня хорошим
рисовальщиком. Тот, кто умеет видеть. Часто люди смотрят, но не видят. Многие,
пообщавшись с тобой, даже не вспомнят, в каких ты был очках. И был ли ты в очках... И
была ли у тебя борода... И какого цвета у тебя глаза... Люди не умеют видеть, а это
главное профессиональное качество художника. Это как тренинг, когда ты постоянно
заставляешь себя замечать форму и соотношение объектов между собой. Нужна
постоянная, напряженная работа головы, похожая на работу детектива. Хороший
художник - не тот, кто умеет ставить выдержку или рисовать то, что ему скажут, но тот,
кто, снимая натуру, заранее срисовывает (сканирует) ее своим сознанием.
Картина как вид искусства находится в жутком кризисе, постепенно вырождаясь в
декоративно-прикладное искусство, в дизайн. Этот жанр умирает?
Все смерти в искусстве виртуальны. Полемическая фигура речи. Как Бог, который
умер. В этом смысле Бог и не рождался. Умирают определенные, накатанные темы.
Живопись отрабатывает какие-то темы, переходит к следующим. Чтобы затем на новом
витке снова вернуться к тому, что было. Так будет бесконечно. Сегодня мы говорим о
"новой наивности", завтра будем говорить о "новом цинизме". После этого снова о
наивности... Как завтрак и ужин. Перед обедом мы голодные, после него мы сытые.
Но разве современная картина в подавляющем большинстве своем нужна не для тога,
чтобы дырку в обоях закрыть? Отчужденное оформление офисов, которое не трогает и
не может трогать.
Период жизни и смерти картины напоминает рождение и умирание человека:
некоторые живут два десятка лет, некоторые - более ста. Но все равно всему приходит
конец. Для этого существуют музеи и архивы. Сила искусства в контексте, который
работает, пока он жив. Но когда контекст рассасывается, вместе с ним исчезает и
искусство. Остается только цветок в гербарии: без запаха, ярких цветов, воспоминание об
ушедшей жизни. Значит, на смену ему должно прийти иное искусство. В этом смысле
нынешняя ситуация, с одной стороны, выглядит печально, но она же и продуктивна тем,
что в отличие от искусства прошлых веков оно умеет назвать себя искусством еще при
жизни самого художника. Сейчас искусство приносит счастье, радость зрителям и самому
художнику много больше, чем раньше. Но зато ныне оно редко переживает самого
художника. Или переживает его на какой-нибудь незначительный промежуток времени.
На два-три десятка лет.
Тебе в музеях не скучно?
Современные музеи сейчас сильно меняются, зачастую выполняя функцию
выставочных пространств. А что касается традиционных музеев... В них я тоже не скучаю.
Тем более что у нас есть дефицит музейной жизни, и я не так часто оказываюсь в хороших
музеях. Мне неинтересно в Музее имени Пушкина, среди гипсовых слепков, мне скучно в
нем потому, что он функционирует не как музей, а как дорогое кладбище.
А мне как раз скучно в музеях современного искусства - больших и холодных
пространствах, едва-едва заполненных фригидными инсталляциями. Как у Чехова:
холодно, холодно, холодно. Пусто. Пусто. Пусто.
Ты говоришь про устаревшие модели музейного пространства. Они изжили себя,
потому что были слишком холодными и эзотерическими, слишком закрытыми и
снобистскими по отношению к обыкновенному зрителю. Зачастую современные музеи
показывают сами себя: смотрите, какие мы шикарные, у нас роскошный свет и дорогое
оборудование... Кроме этого, показывать им нечего, поэтому художественные объекты
призваны лишь обозначить музейную территорию. Эта тенденция уходит. А Хельсинки, о
котором ты вспомнил, всегда был жопой современного искусства. Белая жопа этих залов -
tabula rasa, никакой особой жизни там не было и нет. Хотя даже и в Хельсинки иногда
проходят живые, динамичные выставки...
Мне кажется, главная проблема актуального искусства в том, что оно занимается
внешними связями - социальными коммуникациями, мало заботясь о душе, о персональной
мифологии, которую разрабатывал классический модерн. Может быть, поэтому из-за
излишней политизации, социализации современное искусство и кажется таким
поверхностным?
Но ведь можно сказать, что по метафизической глубине классический модерн, о
котором ты говоришь, проигрывает Рембрандту и Рубенсу?! А Рубенс проигрывает
Фидию, а Фидий проиграет египтянам... Это вопрос времени: всегда и все говорят об
одном и том же. Но проходит тысяча лет, и форма воплощения вечных вопросов
становится нереальной, какой-то космической... Нам сейчас египетское искусство
кажется фантастически стильным, в сравнении с ними греки оказываются бездарными
мазилами, а Рембрандт вообще словно писал слоновьими какашками. Но если мы возьмем
более ранние культуры - каких-нибудь африканцев или китайские свитки, - красоты и
загадочности во всем этом будет еще больше, чем у египтян. Живопись богов!
Современный объект сейчас кажется фотографией хулигана, но представь - через пять
тысяч лет осталось бы только это изображение. Придет время, когда вместо пальцев у
людей будут сканеры, и для них станет странным и загадочным обычный для нас сегодня
способ изображения: как, неужели они так видели?!
Ты уверен, что современные объекты долговечны?
Например, железяки Ричарда Серра, думаю, переживут всех нас. Ты знаешь историю
про то, как в Испанию привезли работу Серра, которая весила чуть ли не миллион тонн?
Кураторы музея Гугенхайма в Бильбао посчитали, что стоимость перевозки из Америки
этих железяк равнялась стоимости перевозки 700 тысяч испанцев туда и обратно. Правда,
эконом-классом. Но я не уверен, что столько испанцев посетили музей Бильбао за тот
месяц, пока в нем работала ретроспектива Ричарда Серра. Что-то, безусловно, останется.
Не факт, что много осталось, скажем, от древних греков. А то, что осталось, имеет
отношение к искусству весьма опосредованное: фрески из общественных туалетов,
раскрашенных в яркие цвета (потому и выжило). А все ценное и настоящее римляне
украли и уничтожили. А мы теперь ходим и восхищаемся: ах, какой Аполлон!.. А он стоял
в публичном доме, на задворках Эллады, сделанный крепким
мастером-пьяницей, которому платили пять грошиков в день.
Кто сегодня покупает твои работы, например в Москве?
Один активный коллекционер - содиректор русско-немецкой консалтинговой фирмы,
другой - владелец модных бутиков на Кузнецком Мосту, третий - мы называем ее "жена
банков", супруга банкира. Есть у меня в покупателях представитель большой часовой
фирмы из Швейцарии. Условно говоря, все они - представители нормального среднего
бизнеса. Их пока мало.
Что их привлекает в твоем искусстве?
В отличие от представителей мелкого или крупного бизнеса эти люди не задавлены в
тисках политических клише или экономических обстоятельств. У них есть свободное
время и свободные деньги, они умеют ценить искусство и разбираться в жизни. Они
покупают мебель модных западных дизайнеров, немного разбираются в искусстве и в
литературе. Банкир, жена которого покупает мои работы, любит Владимира Сорокина и
пытается завязать с ним контакты.
А малиновые пиджаки и золотые цепи в палец толщиной?
Давно лежат в земле сырой. Вместе с цепями, но без моих работ...
Есть ли люди, про которых можно сказать, что они являются обладателями
коллекции Кулика?
У одного человека есть шесть моих работ, он их методично покупает - даже не у меня
лично, а через галереи, платит серьезные деньги... Между прочим, покупает через галереи
осознанно и очень гордится этим, понимая: таким образом он поддерживает
современный процесс. Он не крысятничает втихаря, но осознает свою культурную
миссию. Некоторые музеи покупают мои работы уже по второму, по третьему разу. Так,
музей в Нанте покупает четвертую мою работу, инсталляцию "Толстой и куры"...
О, расскажи о ней поподробнее.
Это один в один воссозданный кабинет Льва Толстого в Ясной Поляне, в середине
которого восседает сам писатель, сделанный из воска и одетый в соответствующий
костюм. Ему даже конские волосы в лицо вращены, и пишет он роман "Война и мир". А
над ним, на сетке, живут живые куры, которые постепенно покрывают Толстого слоем
гуано и перьев. Происходит стихийная музеефикация классика.
26. Долгая дорога в дюнах
Как сегодня должна выглядеть "народность", почитаемая классическими русскими
теоретиками едва ли не главной доблестью художника?
А я и есть самый народный сегодня художник. Андрей Монастырский назвал меня
"Есениным от изобразительного искусства".
Тебе нравятся ансамбль "Березка", танцы, поставленные Игорем Моисеевым?
Очень. Только я не могу назвать все это истинно народным. Это
суперпрофессиональные группы, которые используют в своем творчестве народные
мотивы.
В твоих размышлениях очень часто возникает Украина, "малороссийский дискурс".
Ты, часом, не националист?
Я - патриот, националистом меня назвать трудно. Трудно отрицать, что Украина дала
русской и мировой культуре много "диаманта дель арт". Те же Илья Кабаков и Борис
Михайлов с Украины. Не говоря уж о Гоголе, Булгакове или Малевиче. Но сам я хохлов не
очень люблю. Исторические и психологические проблемы, существующие сегодня на
Украине, сложнее и тяжелее, чем российские. И я боюсь, что они неразрешимы. Украине,
к сожалению (повторяет), к сожалению, противопоказана независимость. Самое главное,
что есть там сегодня, - "незалежность". "Дайте нам незалежность!" Корова тоже мычит
на лугу, потому что ее надо подоить и хорошо накормить. Корове нужны хороший хлев и
ласковое обращение. Бедную Украину все время использовали то как скаковую лошадь, то
как мотылька, то как бабочку... А нужно-то всего лишь использовать по назначению:
кормить и доить. Ей нужен крепкий уважаемый союзник.
Сейчас в прессе идет активный шорох о буме современного украинского искусства.
Действительно есть некий подъем или это очередная пиаровская акция?
Это действительно так, я и сам участвовал во многих выставках, подтверждающих
вменяемость местных художественных сил. В Киеве и Харькове сегодня существует
большое количество амбициозных художников, их мастерские забиты интересными
работами, старыми и, главное, новыми. Появляются перспективные молодые... Брутальное
украинское барокко, освоившее все современные техники, прет из всех щелей здоровых
организмов и сейчас выходит на очередной виток развития. Конечно, бум этот не в
западном, а в постсоветском понимании: появилась самодостаточная среда, которая более
не нуждается в подпорках извне. В Прибалтике, когда отсутствуют западные интересы,
все сидят (показывает) сдувшись. Так еще недавно было и в Москве: стоит приехать
какому-нибудь куратору с именем, все делают стойку.
А сейчас в Москве как?
Приехал куратор или не приехал, жизнь кипит, бурлит и пенится. То же самое
происходит и в Киеве.
В Москве сейчас интересная ситуация с точки зрения актуального искусства?
Наиболее интересная ситуация в мире. Как это ни странно. Потому что накоплен
невероятный опыт выживания личности и искусства в тоталитарном обществе - в самых
неудобных, кризисных условиях. При этом мы имеем все современные технологии и
драйв. Как только мы осознали свою особость, многие художники стали работать с
местным материалом: с одной стороны, тоталитарность, с другой - новые технологии. Это
дает интересный и продуктивный микс, неповторимое сочетание. Запад должен быть
просто потрясен всеми этими тенденциями (если они, конечно, получат развитие и
поддержку). Но интерес Запада сейчас определяется не массовыми походами критиков и
кураторов на Восток, а изучением индивидуальных путей преодоления конфликта между
обществом и человеком. Новые технологии не приемлют тоталитаризма по определению,
представьте себе: Сталин и интернет, смесь бабочки и лошади.
Разве новые технологии не навязывают новый, еще более жесткий вид
тоталитаризма?
Не будет ли эта лошадиная бабочка немного тяжеловата? Наверное, будет. Но это уже
меньшее зло, потому как это уже не тоталитарность. И это уже не постмодернизм.
Представь, подлетает к тебе бабочка и ржет (показывает, мечтательно задумывается).
Впечатляет? Для жизни груз новых технологий действительно не очень легок, но для
искусства это весьма плодотворный материал.
Ты следишь за судьбой проданных работ?
Конечно, я знаю все коллекции, где находятся мои картины. Хотя есть много частных
одноразовых покупателей, и с ними сложнее: люди приходят в галерею, им нравится, они
тут же покупают... У меня есть работа "Курочка Ряба, или Золотое яйцо": бабка, дедка и
внучка восхищенно смотрят, как бульдог с мрачным выражением лица снес яйцо золотое.
Пришел один человек, говорит, что обошел все галереи и (изображает характерный
выговор) не может купить подарок, нет ли чего интересного... Я начал показывать, и
когда он увидел бульдога, то, не торгуясь, купил его. Но на следующий день вернулся. "Ты
знаешь, все хорошо, классная работа, только нельзя ли бульдога на курицу заменить?" -
"За отдельные деньги вам это сделает любой. Но уже без меня!" Зачем же мне хранить
память об этом человеке?!
Первого своего покупателя помнишь?
Это была очень красивая девушка (большой лоб, широкое лицо, вызывающе
изысканные формы), которая пришла в галерею "XL" купить подарок мужу. 1994 год.
Хотя и до этого были какие-то покупатели, в основном иностранцы или шушера, которая
по мастерским шарила, всех их я не очень помню. А эта девушка назначается мной первой
покупательницей из-за осознанности выбора: у меня тогда висела самая скандальная
серия, которую я потом практически нигде не показывал, - "Конец истории". Ее еще
называли "Кулик в гостях у императоров": там я оказывал сексуальные услуги восковым
изображениям русских императоров. Ивану Грозному делал минет, Пугачев делал минет
мне... А я глумливо скалился в камеру... занавеска сзади, как будто мы где-то на кухне...
Самая скабрезная работа... Но она выбрала именно ее. Даже не торговалась. Что она
хотела сказать этим мужу, я не знаю. И что там за муж такой...
На что ты жил, если не продавал работы?
Как птичка: что Бог пошлет.
Когда ты приехал в Москву, где ты жил?
Это была трехкомнатная квартира на Сретенке. Так мне сказали, когда сдавали. Тогда
были маклеры, бравшие за выполнение заказа тысячу рублей, огромные по тем временам
деньги, за то, чтобы найти "трехкомнатную в центре по цене однокомнатной в Бутове".
Мы заплатили тысячу, не видя квартиры. Получили ключи и оказались на чудовищном
чердаке, куда нужно было подниматься по отдельной лестнице, пройти по чердаку,
спуститься в другой подъезд для того, чтобы попасть в однокомнатную квартиру,
разделенную перегородками на три части. Унитаз стоял прямо возле газовой плиты и
закрывался дверью от соседней комнаты-клетки. Если дверь в комнату, где жил сын
Антон, закрывалась, туалет автоматически открывался. Тут же стоял обеденный стол.
Однажды к нам пришел художник Африка с очень красивой девушкой. Мы сидели за
столом, потом девушка пошла в туалет и аккуратно закрыла за собой дверь. В это время с
прогулки пришел Антон, и я его отправил спать, чтобы не мешал. Он пошел в свою
комнату и, естественно, закрыл за собой дверь. И тут взору нашему открывается девушка
Африки, сидящая орлом... Довольно красивая девушка с красным взглядом. Сильное
впечатление. (смеется). Я видел ее через некоторое время в какой-то компании, и, надо
сказать, с тех пор она похорошела еще больше.
Когда ты купил квартиру в Митино?
Мы долго стояли в очереди, и, когда прошло положенных десять лет, грянула всеми
любимая перестройка, квартиры давать перестали. Чтобы успеть заскочить в последний
вагон, мы дали взятку. Это было в начале 90-х годов.
Ты не собираешься перебираться поближе к центру?
Нет. Поближе к центру (на "Соколе") я ремонтирую мастерскую. А жить в центре
невозможно. Особенно моей собаке, она там просто умерла бы. Я знаю, что многие
владельцы бульдогов перевозят своих псов на дачу, собаки задыхаются в центре, им там
гулять негде. Я не хожу на службу каждый день, поэтому жить в зеленой зоне у озера
гораздо удобнее и приятнее. До центра я добираюсь за двадцать минут. Удобно, если
только не надо выезжать в девять утра. Но утром я выезжаю только на похороны друзей.
Которые, к счастью, живучи как крысы.
Ты ведешь свой архив? Собираешь фотографии и описания работ, акций, статей?
Я сам веду этот архив, хотя уже давно собираю в него только самое важное. Иначе
потонешь. Уже несколько лет я не фотографирую и не снимаю вернисажи, тусовки - в
свое время я делал это очень активно, да тогда это и было весьма важным, и у меня до сих
пор лежат неразобранные материалы. Сейчас как раз мы делаем большую книгу, и больше
двух месяцев мы разыскивали какие-то снимки, раскапывали какие-то сюжеты. Теперь
мой архив - это только мои работы. А публикации я собираю только ругательные. Или
если в статье есть аналитический момент и высказано что-то интересное.
Многие твои инсталляции весьма трудоемки. Какой твои работы проходят путь от
придумки до материального воплощения?
Некоторое время назад у меня были психологические травмы: года два-три я тратил на
тот или иной материал, на то или иное медиа, а потом... Например, я осваивал резку
стекла. Вручную я резал его лучше, чем любой станок, под любым градусом или углом.
Как только я освоил его в совершенстве, тема стекла себя исчерпывала. И я должен был
открывать для себя новые формы медиа. Я осваивал видео, фотографию, живопись... Как
только я технически побеждал тот или иной материал, проекты заканчивались. Когда я
понял природу своего невроза, то решил более ничему глубоко не обучаться, а приглашать
для осуществления своих работ профессионалов, worker'ов. Люди, которые занимаются
сталью или деревом всю жизнь, осуществят мои задумки лучше, чем я. Моя задача -
только придумывать.
У твоего проекта "О прозрачном" существует масса любопытных технологических
подробностей. Кажется, именно они и являются первопричиной твоего интереса к
такому материалу, как оргстекло?
Все технологические особенности работ этого цикла основаны на свойствах самого
стекла. Если я занимаюсь им, то для того, чтобы понять, что с ним можно сделать. И как
правило, прихожу к такому выводу, что со стеклом ничего не нужно делать.
В одном из твоих "прозрачных" каталогов есть фотографии рабочих, занимающихся
осуществлением твоего проекта...
Они его пилят, таскают, компонуют... Приходится врубаться во все стадии
производственного процесса. В работах со стеклом я прошел большую эволюцию - от
резанья и разбивания, клеенья и рисования на нем до использования самой главной его
функции - проводить и отражать свет, быть прозрачным. То есть накладывать
изображения друг на друга, как бы соединяя прошлое и будущее. Вот и нужно сводить
несколько изображений - за стеклом и перед стеклом. Но я шел к этому десять лет.
Теперь, видимо, я стану двигаться от технического разнообразия, в котором шарахался все
последнее время, и стану последовательным и даже монотонным художником. Отныне я
намерен заниматься только одним - сведением нескольких видов реальности. Главная
особенность здесь - не давать изображения человека напрямую. Человек всегда будет дан
у меня только в отражении, как смотрящий на то, что находится за стеклом. Вариаций
здесь бесконечное количество, разнообразие есть, но оно уже оказывается внутренним,
имманентным. Я выстрадал схему конструкции и вышел на тему животности в человеке,
двойственности нашей природы. Может быть, все знали об этом давно, и кто-то скажет,
что так было всегда. Но я вышел на это именно пластическим путем. Я выстрадал и тему,
и материал, а теперь они совпали. Теперь стекло стало для меня чувственной
субстанцией, прикасаясь к нему, я словно прикасаюсь к живому источнику, магической
мембране в моей голове.
Ты все время занимаешься продвинутыми технологиями. Создается ощущение, что
все эти чудеса техники способны делать объекты сами. А что же тогда во всем этом
от самого художника? Какова его творческая роль?
Похожий вопрос задали кинорежиссеру Отару Иоселиани. "Смотрите, сценарист
пишет сценарий, композитор - музыку, актеры идут по тому, что написано сценаристом,
оператор снимает все это на камеру. Но когда фильм выходит, все говорят, что это
картина режиссера Тютькина. Какова же тогда роль режиссера?" - Иоселиани ответил,
что режиссер создает атмосферу.
Раму.
Да, то, на что мы и обращаем внимание. Мы не следим за передвижением актеров или
камеры. Это все средства, о которых мы забываем, если фильм удался. Мы просто
наслаждаемся рассказанной нам историей. И наоборот - очень часто хорошие актеры,
хороший сценарист и оператор создают пустую, коммерческую поделку. Потому что нет,
не возникает самого главного - атмосферы. Есть углы и шероховатости, но не придуман
способ рассказывания истории. Как ее показать? Как свести все отношения на съемочной
площадке в самодостаточный узел?
Очень показательно, что для объяснения роли художника ты выбрал самый
технологический, техногенный вид искусства.
Возьмем пример из другой оперы. Для осуществления своей "обезьяньей серии",
выставленной в Берлине, я пригласил фотографа снять морды мертвых обезьян. Казалось
бы, чего проще?! Исходный момент: чучела маленьких обезьян, сидящих в разных позах.
Если ты видел эту серию - она изображает дюжину животных, которые смотрят вам прямо
в глаза. Мне нужен был только такой ракурс. Когда фотограф принес результаты
фотосессии, все они (изображает) смотрели в разные стороны. Цветные и неинтересные,
черт знает что. Говно, а не проект. Я задумался: что-то тут не то... Пошел, посмотрел сам.
Потом снова объяснил, что мне надо. Фотограф сделал новый вариант. Уже лучше, но
меня и этот результат совершенно не устраивал. Тогда я взял камеру сам и стал
выстраивать композицию буквально по миллиметру. Пока их взгляд не упирался прямо
мне в глаза. Это заняло у меня почти неделю. Сейчас эти фотографии смотрятся как
примитивные паспортные фотографии. Но за этим каторжная работа и напряжение. И
только теперь проект состоялся: человек заходит в зал, где висят эти работы, и сразу
упирается взглядом в их глаза. Мысль простая и очевидная: ты видишь живых обезьян,
подходишь к ним поближе, а они оказываются мертвыми. Но при этом они смотрят тебе
прямо в глаза. Черно-белые изображения, лишенные излишеств и контекста. Только
жесткое изображение мертвой мордочки. Из-за этого зритель не может понять, какого
они на самом деле размера, какого возраста... Я всех их сделал одинакового размера, и вас
уже ничто не отвлекает от их небытия. После нужно было решить проблему рамы. Кстати,
ведь непонятно, как же все это подавать, важно подобрать адекватное обрамление. Вот
мы и придумали большие квадратные рамы белого цвета да на белой стене - вышло как бы
обрамление смерти. Кажущаяся простота потребовала больших трудозатрат. Современный
художник постоянно мучается от недостатка перфекционизма. Исполнители могут все
сделать почти так же, как и автор идеи, но только художник может довести задуманное до
Закладка в соц.сетях
