Жанр: Драма
СКОТОМИЗАЦИЯ Диалоги с олегом куликом
...скусства, обычно связанного с идеей
непонятности, теперь нет и быть не может. Это время прошло.
Непонятность была связана с тем, что существовали художники, запрещавшиеся
советской властью. Вот они вольно или невольно выработали свой птичий язык. Но это
язык подпольщиков, а не актуального искусства.
Есть достаточно широкие массы, интересующиеся современными практиками, они с
удовольствием ходят в галереи. Если художник не может говорить на понятном для них
языке, следовательно, он еще не вышел из подполья. Война кончилась, но такой художник
все еще бегает по лесу и взрывает поезда. И он совершенно не вписывается в
современность.
Перформансы выполняли в России функцию возвращения искусству чувственности.
Все советское искусство так было засушено идеологемами, идеологическими
конструкциями, что художник был намертво отрезан от пластики. Он не имел права
чувствовать. Более того, интимное, интимность, брутальная сексуальность запрещались,
так как это не служило родине, партии и правительству. Самое смешное, что
диссидентствующие художники, в первую очередь концептуалисты, противостоявшие
советской власти, действовали по той же схеме. Они отвечали на идеологические догмы
идеологическими догмами. Чувственное, живое, человеческое, индивидуальное оказалось
задавленным. Неслучайно феноменальный успех ждало все, что выходило за рамки
официоза. Например, достаточно посредственное стихотворение Константина Симонова
"Жди меня, и я вернусь..."
Симонов-то тебе чем не угодил?
Просто стихи плохие. Но общество ощущало такой дефицит интимности, впрыснутой в
публичное обсуждение, что никто не смотрел на качество текста. Ведь всем хочется
только об этом и говорить. Не сдавленно под кроватью обсуждать с Дусей, как ты ее
любишь, но честно рассказать о своих чувствах миру. Но при этом ты встаешь на
партсобрании и говоришь: партия и правительство постановили...
Именно поэтому тебе и понадобились публичные проявления чувств.
Публичное возвращение чувственности происходило в русском искусстве через
перформанс, когда я начал раздеваться...
То есть кайф не в том, что ты - собака, а в том, что ты - голый, обнаженный
человек со своими чувствами?
Люди на меня смотрят, я выхожу и действую на них своими телодвижениями. Какая
первая реакция была на все это безобразие - люди же не говорили о том, хороший я
художник или плохой. Все хохотали. Реакция совершенно нездоровая. Как только в
обществе появился вкус к живому человеку и понимание, что есть такая сфера и ее можно
обсуждать публично, как только я стал о ней думать, рассказывать другим, очень многое
изменилось и во мне, и в мире вокруг.
Ты думаешь, об этом не говорят?
Думают, но не вслух. В Москве даже сейчас об этом практически не заикаются. Я
думаю, в Челябинске еще меньше. Если по-серьезному, о своих чувствах, эмоциях.
Может быть, никому неинтересны чужие чувства?
Задача художника и состоит в том, чтобы заинтересовать своими переживаниями как
можно большее количество народу. Хотя это и воспринимается как жест, далекий от норм
приличия. Зато разговоры о том, как кто кого кинул или замочил, - норма нашей жизни. А
то, что ты любишь человека, что ты при этом чувствуешь и переживаешь, - чудовищная
тайна. Я видел много серьезных людей, которые (если начать с ними разговаривать о
сфере чувств) начинают прятать глаза и тушеваться. Потеть!
Когда приходят покупать работы?
Ну, к примеру, солидные бизнесмены, банкиры... "Я с женой о таком не говорю..."
Именно этим вызван такой успех передачи "За стеклом"?
Конечно, там ведь ничего особенного не происходит: сидят за столом люди,
треплются... Кухонные разговоры, перенесенные в студию, до сих пор способны вызывать
у нашего человека шок.
Ну, к этой передаче мы еще, думаю, вернемся. Значит, разговор о чувственном важен
уже на стадии называния, обозначения темы?
И имеет важную терапевтическую роль.
Когда ты обнажился в первый раз?
В 1990 году случился первый перестроечный случай боди-арта. Я был куратором
выставки английских феминисток. Они дико возмущались, что куратором им назначили
мужчину. И чтобы "отомстить", решили слепить из меня формы. До этого они лепили
друг дружку - одна девочка садилась на стул, а другая снимала с нее часть руки, или ноги,
или тела... Потом они встают, и части тела, минус-формы, оказываются приделанными к
стулу. Меня же они посадили на табуретку, обмазав задницу гипсом, при этом не смазав
ее вазелином, и, когда я вставал, это был ужас - мне казалось, что с меня живьем сдирают
кожу. Вместе с волосами... Объект и вышел таким - волосатая жопа Кулика. (Все
смеются.)
Оммаж к волосатой чашке Олденбурга. Неплохое вхождение в боди-арт.
Я им отомстил, сказав, что Россия - страна бедная. Поэтому подиумы и подставки для
работ у нас делают только из одного материала - снега. И мы утрамбовали снег,
поставили на него стулья с остатками гипсовых форм, через три часа все это начало таять,
превращая выставку в скопище чудовищной грязи.
Взаимно обменялись любезностями. Теперь, закончив показы акций, как же ты несешь
знамя раскрепощения в массы?
Когда перформансы отошли, для меня это стало самой насущной проблемой. Можно
сказать, номер один. Пока я не могу конвертировать новую чувственность в пластику,
пока я занимаюсь ею только в повседневной жизни. И, честное слово, даже не знаю, как
переплавить ее в искусство. Для пластики это слишком сильно. Теперь я потрясаюсь
великим мастерам прошлого, которые писали пухлые романы сугубо о чувствах. Это
только кажется, что о любви говорить просто.
Легко впасть в банальность?
Да, хотя бы потому, что окончательно потерян нормальный язык человеческого
общения, культура внутренней жизни... Это нельзя придумать, это можно только
пережить. А советским людям трудно признать наличие вот такой сферы, мы толькотолько
признались, что у нас секс имеется. А любви-то нет...
То есть в компании с Борисом Моисеевым ты занимаешься тяжелым процессом
сексуального раскрепощения экс-советского человека.
Я не занимаюсь сексуальным раскрепощением. Боря Моисеев - шоумен, для него как
шоумена тема не важна. Ему все равно, что профанировать. А для меня как для художника
важна идея. Всего одна. Но ты посвящаешь ей всю свою жизнь. Илья Глазунов высказался:
"Каждый дурак под линейку может нарисовать черный квадрат". "Но ты попробуй
заниматься этим всю жизнь", - ответил ему Дмитрий Александрович Пригов.
Тут можно провести параллель с жизнью в науке. Хороший ученый делает
изобретения каждый год, выдающийся ученый за всю свою карьеру делает несколько
фундаментальных открытий. И только гении типа Эйнштейна всю свою жизнь двигают
какую-нибудь одну идею, "Теорию относительности", которая окончательно и
бесповоротно меняет представление людей о Вселенной.
Любой похотливый дурак может влюбиться в козу. Но ты попробуй любить ее всю
жизнь. В конце концов, женись на этой козе! Любой Боря Моисеев может спеть, что он
любит мальчиков, но ты сделай это сильно по форме и докажи, что за этим стоит
реальная страсть. Вот когда Алла Пугачева поет, что она меняет любовников, вся страна
ей верит. Даже если рядом с ней стоит Максим Галкин. Это и интересно. А деятельность
Бори Моисеева - это эрзац. Не тема определяет место человека в искусстве. Ты интересен
не тогда, когда говоришь о любви, важно, как ты будешь говорить об этом.
Но тема боди-арта у тебя сейчас уходит.
Именно потому, что приходит тема любви. Но пока только в жизни. Потому что в
искусстве я еще не отработал много тем, связанных с политикой, обществом,
общественными отношениями, с животными и с зелеными.
То есть парадоксальным образом ты оказываешься не готов говорить о своей
чувственной жизни.
Нужно сначала разобраться с социальным мусором, разложить его по полкам, а потом
уже переходить на более глубокий, глубинный уровень.
Это теперь актуально? Ты снова, как голодный хищник или чуткая жертва, держишь
нос по ветру?
Я думаю, эта новая для меня тема должна найти серьезный отклик в обществе. Уже
сейчас снимают не боевики про бандюганов и ментов, а фильмы про большие эмоции и
чувства. Про реальные желания и страдания людей. Мне уже надоело гнаться за модой,
которую определяет непонятно кто. В конце концов, это моя жизнь, и распоряжаться ею я
должен самостоятельно, руководствуясь собственными чувствами и эмоциями.
Как тебя настигла идея начать показывать акции? В какой ситуации ты решил
"сделать это"?
В 1993 году я ушел из галереи "Риджина", где был куратором, директором,
экспозиционером... Когда меня оттуда "ушли", я не знал даже, сколько стоит проезд на
метро: по утрам в восемь часов меня забирала машина, и я допоздна возился в четырех
стенах. Тогда случилась революция, и парламент расстреляли из танков. И все мы
оказались совершенно в другом мире. Мы долго и упорно строили свободу и демократию,
и вдруг оказалось, что мы снова вернулись в пещерный век. Кошмар!
Что тогда происходило в искусстве?
Многие мои учителя и отцы уехали на Запад и бросили меня в Москве, точно сироту.
Ты имеешь в виду кого-то конкретно?
Художников предшествующих поколений. Илья Кабаков, Эрик Булатов, Виктор
Пивоваров, Андрей Монастырский, Никита Алексеев, "Медгерменевты", "Мухоморы"... И
тогда мы начали делать искусство, понятное здесь, адекватное местной ситуации, не
опираясь ни на какие до нас уже выработанные критерии.
Это очень важный психологический момент, пришлось убивать в себе опыт отцов,
для того чтобы во весь голос заявить о собственных представлениях о прекрасном.
Мы стали искать, вырабатывать язык, понятный здесь и сейчас. Когда мы
сформулировали сиюминутные стратегические цели и задачи, пошли реальные дела...
Особенно важны были прошедший в "Риджине" первый фестиваль анималистического
искусства, фестиваль перформансов, что-то еще... С Запада стали возвращаться
разочарованные люди, начали активно говорить о кризисе. Оказалось, что везде разбухает
кризис, - и там и здесь. Чуть позже нас накрыло волной социального неблагополучия...
Что и совпало с твоей ситуацией?
Как обычно. Я выпал из условно властных, организационных структур, оказавшись
предоставленным самому себе. Ни денег, ни работы, ни признания. Состояние
полуживотного. У тебя есть руки, голова, зубы...
Зубы-то свои?
Тогда были свои (смеется). Но уже шатающиеся. Хотя за дряблую ляжку я еще мог
ухватить. И меня все время мучило: ну какие же мы к черту люди... Мы совершенно
беспомощные животные, мы рыбы, которых выбросило на берег, и на последнем
издыхании мы дрыгаем жабрами.
И тут ты придумал собаку?
Этому предшествовала череда мыслей, которые начались где-то с восемнадцати лет. И
продуцировали их не книги, а моя жизнь. Потом я понял, что мысли эти весьма просты.
Но для меня они оказались тяжко выстраданными. К тому времени я пережил несколько
серьезных разочарований. И главное, я разочаровался в категории "прозрачность",
которую в Москве просто не увидели.
На то она и прозрачность. До нее народ дозрел только сейчас. Но об этом мы
поговорим чуть позже.
(Выпивает.) Хороший виски тут у вас... Виски - как наркотик, хорошо идет в хорошей
компании. И наоборот...
Ну, ты не расслабляйся. Ближе к телу.
Ключевым тогда для всех было слово "кризис". Все стало проседать, и к началу 1994
года мы впали в чудовищную мировоззренческую депрессию: страна оказалась в той же
самой жопе, из которой, как казалось, мы так трудно выбирались.
Ситуация 1994 года никак не рифмуется с нынешним московским затишьем?
Сейчас все выглядит немного по-другому: люди уже несколько раз падали и
поднимались...
...И потихоньку привыкли к режиму "русских горок"...
Да. А тогда вся страна была весьма наивной. Неважно, шестьдесят тебе лет или
двадцать. Когда рухнул железный занавес, люди, сидевшие всю жизнь в спертой комнате,
оказались на открытом воздухе. Вот и вышла некоторая эйфория...
Это теперь называется "информационная травма".
А тогда об этом никто еще не знал. Все переживали сильный кайф, страна читала
"Огонек", поражаясь зверствам сталинского режима. Пять миллионов тиража. Это и
приняли за свободу.
Гласность и оказалась некоей не очень удачной репетицией демократической
раскованности, к которой мы пришли не слишком готовыми...
И в 1993 году случилось типичное похмелье. Первое в Новейшей истории. Сильное,
неожиданное, болезненное... В это время я делаю выставку в галерее Гельмана "Я люблю
Горби". Когда страна сотрясалась от ненависти к первому президенту СССР, я вывешивал
гигантские копии его родимого пятна, сделанные из оргстекла. Я никогда не был
поклонником Ельцина. Я понимаю, что Горби - слабый человек, но то, что мы сидим
сейчас и пьем виски, - заслуга не Ельцина, а все-таки Горби. Если бы не Ельцин, вполне
возможно, мы бы сейчас сидели еще лучше. Если такое вообще возможно.
Горбачев никак не отреагировал на эту выставку?
Он ее видел, ему показывали. Более того, меня приглашали в его команду помогать
делать предвыборную кампанию. Помните, когда он выдвигался на пост президента
России в 1996 году и получил минимальные доли процента? После первого же
предложения его имиджмейкеры отказались от моих услуг. Я сказал им: никто не
использует на выборах такое мощное пропагандистское средство, как запахи. Давайте
сделаем духи или дезодорант "Запах Горбачева" и объявим об этом по всей стране.
Аэрозоли с этим запахом (допустим, мы назначаем "Запахом Горбачева" яблоневый или
апельсиновый аромат) агитаторы, которые обычно кидают листовки в ящики, должны
были распрыскивать в подъездах жилых домов. Все будут знать, что это запах Горбачева
(изображает обывательское недовольство): опять Горбачевым пахнет! И все это будет
действовать людям на подкорку... Мне сказали, что "нам это не подходит". Сейчас это
уже могут запретить, а тогда можно было делать почти все. Представляешь: ходят эти
тетки и не забивают почтовые ящики макулатурой, а изящным движением руки
разбрызгивают запах кандидата!
К тому времени, как тебя "ушли" из "Риджины", у тебя остался целый шкаф
новорусской униформы - множество разноцветных (в основном малиновых) пиджаков.
И я даже первое время ездил в малиновом пиджаке в метро. Нелепейшая ситуация: всю
старую одежду к тому времени я уже выбросил, и ничего, кроме, условно говоря,
малиновых пиджаков, у меня не осталось. Я сильно похудел, и пиджаки болтались на мне
как на жерди. Именно тогда я и прочитал рассказ японского писателя Юкио Мисима,
поразивший мое воображение.
Перформанс отличается от театра тем, что не имеет ярко выраженной сцены,
выделенного пространства.
Я называю себя не художником, но общественным деятелем. Так гораздо интереснее.
Я никогда не хотел, чтобы меня называли "великий художник". Но вот если бы меня
назвали "кумир Москвы", это подошло бы мне больше. Или "кумир всея России"...
Когда я провел акцию "Последнее табу, охраняемое одиноким цербером", когда я на
цепи голый выскочил на улицу и стал кидаться на людей, на машины и перекрыл уличное
движение, мою акцию показало телевидение, и вся Москва обсуждало это неделю, даже
бабушки у подъездов это обсуждали.
Ты мог прийти куда угодно, и все говорили не о Лужкове, не о Лебеде, не о
Черномырдине, а о человеке, который бегает на цепи. И говорили: так это же наша жизнь,
мы тоже скоро будем как собаки и бегать на цепи; хватит, у нас там на Тверской собака
бегает; что мы собачимся, что мы лаемся!
Так жизнь идет по пятам искусства. Другое дело - ситуация, в которой, как ты
говоришь, эта граница стирается.
Ну, так это же вы, критики, делаете мне медвежью услугу, называя мои акции
искусством, то есть соотносите все это с миром Репина или Серова, в котором красиво
пахнет лаком. Вы же не пытаетесь объяснить, что произведение - не сумма приемов, а
прежде всего ощущение самого зрителя. Человек, который умеет его высечь, и является
художником. Тот, кто не умеет, - не художник. Даже если он одним движением руки
нарисует весь мир.
II. Животное
Вдруг мне пришлось уйти из "Риджины" - договор закончился, мне его не продлили;
так и оборвался период моего новорусского существования, которому я отдался с большой
охотой; мне нравились все эти пейджеры, личные водители, рестораны, поездки за
границу, прочие халдейские штучки. Я даже собирался снова уехать в деревню. У меня
тогда будто пелена с глаз спала: да я же ничего не видел, кроме дела, кроме хозяина. Моя
жизнь снова начала становиться многомерной, совсем как в детстве или в молодости,
когда я еще не задумывался о карьере художника.
И я задумался: как же сильно человек зависит от своих психофизических ощущений.
Видение мира - не плод здравых, взрослых рассуждений, а прежде всего реакция на
температурно-влажностный режим за окном.
Животное, как таковое, меня тогда не интересовало. Но я вдруг увидел его в себе:
затравленное, затюканное. Загнанное. Я увидел его в матери, в отце, в друзьях.
Но "звериное" осознается, вычленяется в нас с трудом. Общество так построено, что
предпочтение всегда отдается человеку социально послушному, покорному.
Положительный образ современной цивилизации - человек в пиджаке и в галстучке. А
человек дикий, рвущийся, смелый, потеющий, воняющий, испражняющийся, желающий
или мучающийся - существо биологическое - подвержено в искусстве чудовищному
остракизму. Мысль простая. Но когда она доходит до нутра, то оказывает сильное
воздействие.
Я понял, что, может быть, в этом и есть попытка выйти из коллективистского
состояния многих российских травм, в которых мы находимся и из которых выйти никак
не можем.
Человек не может преодолеть кризис сам, если это серьезный кризис. Ему всегда
нужен доктор. В нынешних наших психологических травмах никакого доктора быть не
может, мы сами должны себе помочь. А как?
А надо выйти из состояния культуры, попытаться перейти на другую ступень.
Выбраться вверх мы уже пытались в 20-30-е годы и потом в космос, чтобы бросить эту
Землю, порванную пашнями. В советской мифологии есть этот космос: верховный бог в
виде Сталина - чистая победа литературы.
Мы отравлены советской реальностью. Я особенно сильно это ощущаю, потому что
жил в еще более закрытой системе - партноменклатурной, отгороженной от всего
остального будто стеклом. Реальный мир был как картинка. Поцелуи через стекло. Я не
мог заразиться, но и не мог испытать экстаза. Когда стекло подняли, реальность
травмировала.
Западный человек пережил ситуацию в сто раз хуже. И ничего. Но для нас перемена
участи оказалась просто чудовищной: демонстрации, митинги. Мы же чувствуем себя как
комнатные растения. Когда ты его выносишь на легкий ветерок, оно воспринимает его
как ураган и бурю.
Я понял, как легче воспринимать реальность не депрессивно, как у людей, а радостно,
как у животных, не имеющих памяти. Только воображение. Это очень сильное ощущение,
когда всю территорию интеллекта человек заполняет настоящим. То, что животное видит,
то оно и чувствует. А когда отворачивается, то этого как бы и нет, оно умирает. Вокруг
животного тотальное небытие. И нет ничего, кроме реальности.
3. Как я стал собакой
Рассказ Мисимы был о собаке, охранявшей тело умершего хозяина. Старик упал на
улице, и умер. Для того чтобы помочь, оказать первую помощь, к нему стали подходить
люди, а собака их не пускает. Она продолжала охранять его как живого. Для нее хозяин
был по-прежнему жив. Его смерть - это и ее смерть, поэтому для собаки старик должен
жить вечно.
И как эта идея была для тебя связана с ситуацией российского общественнокультурного
кризиса?
Если внутри меня нет этого кризиса, то его нет вовсе. С Запада приезжают
разочарованные художники и начинают говорить о кризисе. Их вопли подхватывают
господа теоретики, их жены и любовницы. Любовники, наконец. (Кривляется,
передразнивает.) Кризис в искусстве! Кризис в искусстве!.. И это модный критик пишет...
Ну, ему за это деньги платят.
Писать им не о чем, вот и принимают собственную ситуацию за общую.
Ты кого-то конкретно имеешь в виду?
Половина пишущей Москвы, несть им числа. Как жабы квакают: кризис, кризис... Но у
меня-то внутри все цветет и пахнет! Надо бороться, выживать... Конечно, нельзя сказать,
что все охуительно, но и наперед смерти в гроб зачем ложиться?! Вот я и придумал образ
собаки, не знающей о кризисе и о том, что хозяин мертв, вот она и продолжает охранять
его со свойственным ей темпераментом.
Хозяин, понятное дело, это искусство? Или у тебя был более конкретный адресат?
В качестве хозяина я решил взять галерею Гельмана и приковать себя к входу, никого
не пуская внутрь.
Но там же был еще Александр Бренер.
Я пока рассказываю тебе начальную идею. Мысль пригласить кого-то еще пришла чуть
позже. Я бы охранял вход в галерею, а публика, сумевшая прорвать мой кордон, должна
была увидеть пустое помещение. Итак, я охраняю сакральное место обитания искусства. С
такой страстью, на которую только способен. Тем самым доказывая важность искусства
для меня и для общества независимо от того, есть там что-нибудь или нет.
Это была сознательно выстроенная концепция?
Это была блуждающая во мне эмоция. Человеческим языком я доказать это не мог,
аргументов не хватало. Я мог только лишь выпасть из этого состояния, вот именно тогда у
меня и появились бы аргументы. Именно так, в нечеловеческом виде я и нашел форму
возражения разговорам о всеобщем кризисе. Возможно, люди, которые хоронили
искусство, оказывались правы, но у меня была своя правда...
Таким образом, этой акцией ты как бы заканчивал весь светлый путь искусства,
подводил под ним жирную черту.
Да!
Ты боялся этого образа?
Очень, но самый большой страх у меня был не потому, что пришлось раздеться, а то,
что я не буду похож на собаку. Не буду убедителен. Как вызвать ярость? Как быть
убедительным? Настоящий стресс.
Почему ты решил показывать эту акцию в декабре?
Время подошло. Только придумал и - вперед с песней.
Как ты к этому готовился?
Накануне купил в магазине скотч, хотя теперь понимаю, что все можно было сделать
намного лучше. Тоньше. Точнее. Потому что скотч тут же порвался, а потом я срывал его
вместе с волосами.
Когда тебе пришла идея позвать Александра Бренера?
Саша - талантливый поэт, эссеист, критик, ценитель искусства...
Застенчивый мастурбатор...
И поедатель безумного количества биг-маков...
Прямо перед памятником Пушкину.
Я рассказал ему об идее перформанса. Он слегка обиделся: "Получается, что я нечто
вроде сопровождения?" Я объяснил, что он легко может внести в общее действо свою
лепту, что я просто я хотел бы быть прикованным именно к нему.
Разве Бренер с самого начала не думал, что он там главный?
Это случилось потом. Я не знал, что он так думал. Я - человек наивный, как мы
договорились, так оно и должно было быть. Задних мыслей у меня не было.
Но почему именно Бренер?
Мне казалось, что будет лучше, если я буду прикован не к мертвой галерее, а к живому
произведению искусства. Я и говорю ему: ты уже стал артефактом, человек без дома, без
семьи... Оба мы находимся как бы вне человечества: Бренер находится как бы над
человеческим уровнем, а я - под ним. Саша сказал: "Я подумаю..." Через два дня он
пришел и сказал, что ему не нравится название акции "Безумный пес". И предложил свое:
"Последнее табу, охраняемое одиноким цербером". Вышло поэтично и весьма
велеречиво. Я такие названия жутко не люблю. Понятно, что такое иезуитское название
мог придумать только Бренер. Взамен я предложил двойное название: "Последнее табу,
охраняемое одиноким цербером, или Безумный пес".
Это было важно?
Больше всего мы обсуждали именно название. Как перформанс будет проходить, мы не
говорим. Деликатно обходим самое главное. С его стороны я вижу некоторое ускользание.
Как? Выбегают на улицу два мужика, и что?! Саша захихикал: "А как мы будем
тренироваться?" Я взял в галерее цепь, натянул ее, крикнул ему: "Держи!" Стою и
гавкаю... Ни уму ни сердцу... Саша не знал одну маленькую хитрость: в детстве я очень
боялся быть повешенным. Смотрел много фильмов о том, как фашисты вешают партизан,
впечатлялся. Тогда же прочитал про одного советского боксера, который попал к врагам,
но выжил. Да, его повесили, он минут тридцать болтался в петле (изображает), потом
разжал веревку и выскользнул. Убежал.
Это был не Бэтмен?
Я же говорю: простой русский боксер. У него были легкие бедра и бычья шея. Это его
и спасло. Вот я все детство я тренировал шею хула-хупом. До такой степени... (Все
смеются.) Бренер не знал эту подробность моей биографии. Он, видимо, думал, что
сможет мной управлять. У нас была договоренность: Саша читает стихи, а я буду лаять и
отгонять от него людей. Но Саша меня тоже не совсем точно информировал, он решил
читать одну фразу. Красивую. Стих Вертинского: "В бездарной стране погибал офицер..."
Но на самой акции он проговаривал только первую часть этой строки. Выглядело это как
политический жест без какой бы то ни было метафизики. Кроме того, цепь была семь
метров. Красивая, оцинкованная. Ее даже поднять было тяжело. Мне ее специально
достал один строитель. Я просил его найти такую цепь, чтобы звенья были не крупные, но
толстые. Как кабанчики.
Почему именно такая?
Она выглядела мощно и красиво. Эстетски.
Как экипировался Бренер?
У него был ремень, на нем закрепили цепь и черные, спортивные трусы, которые он
очень долго подбирал. С невероятной тщательностью. И это Бренер, который всегда
выступал голый. Подходит время перформанса. Из Киева приехали мои родители: я так
сильно волновался, что позвонил им и позвал. Они офигели, послали сестру и папу. Взяли
видеокамеру.
Так это их видео потом везде показывали?
Нет, в историю вошла пленка ОРТ. Акцию эту снимали очень многие. Практически все
телеканалы.
То есть вы заранее оповестили все СМИ?
А как же! Это же искусство! Но что было объявлено: Александр Бренер и Олег Кулик
делают совместный уличный перформанс.
Так ты думаешь, что шли на Бренера, скандальная слава которого тогда поднималась
как на дрожжах?
Шли на меня. Бренера тогда знали гораздо меньше. Хотя и на
...Закладка в соц.сетях
