Жанр: Драма
СКОТОМИЗАЦИЯ Диалоги с олегом куликом
...аводят в какое-то помещение.
Точнее, вталкивают с такой силой, что я лечу и падаю на стул, стул вдребезги. Правда,
там мне одежду дали. Штаны.
Откуда она взялась?
Люда принесла. Никого ко мне не пустили, стали допрашивать с помощью
переводчика. Переводчица так испугалась, что сказала: не буду сидеть с ним в одной
комнате. Так и разговаривали через громкоговоритель. Все это так дико звучало. Понемецки.
Как в гестапо. Вопль: "Ваше имя?" - "Мое имя Кулик. Кулик - мое имя". "Кто
вы такой?" - "Я великий русский художник". И сзади кто-то: "Ты говно, а не художник". -
"Нет, я - художник. Я так выступаю". Потом телефонный звонок. "О'кей. За вас заплатили
штраф". Мне тогда грозил год тюрьмы либо десять тысяч долларов штрафа. Это 12 тысяч
франков. Музей заплатил. Куратор выставки настояла. Заплатили штраф, хотя сами
вызвали полицию. Люди-то там не дураки. Понятно, что гость из меня вышел плохой.
Неожиданный. Но это же был перформанс о-го-го! И потом, что за прецедент - в
либеральной Швейцарии посадить художника! Для музея это конец репутации.
Может, наоборот, твой арест мог быть для них рекламой?
Нет, нет. Просто невозможно. Это реклама только мне. Множество художников и
кураторов перформанс поддержали. Многие люди не любят Швейцарию за затхлый,
мещанский воздух. Когда все на продажу. Все антибуржуазные силы страны восприняли
меня на "ура".
Ну и чем закончилось?
На ноге у меня был записан номер телефона Саши Шумова. Но после акции,
многочисленных злоключений половина цифр стерлась. И вот меня освобождают. Ведут
по коридорам. Подводят к двери, открывают и уходят. Раз - и я на улице. Окраина
Цюриха, 4.30 утра. Темнота, тишина. Название на дорожном знаке, ничего мне не
говорящее. Ничего, никого. Ни английского, ни немецкого, ни французского я вообще не
понимаю. Посреди темной площади стоит огромная, изнутри светящаяся телефонная
будка. Захожу, задираю ногу. Представь картину: стоит полуголый мужик в прозрачной
будке, набирает номер. Вокруг район наркоманов. А тут голоса сзади. Деклассированные
элементы. У меня мандраж, кричу им: пошли на хуй, блядь, в жопу, суки! Они: "Ладно,
ладно". Так я правильный номер и не набрал. Фрау разбудил какую-то. Цифры-то стерты.
Перебираю их. Пол-Цюриха перебудил. И тут мимо проезжает огромный кадилак. В нем
сидит жирный-прежирный таксист. И я ему рукой машу. В карманах у меня много
швейцарской мелочи. И я знаю только один адрес, который ему и называю. Это звучит
примерно как "встретимся в два часа ночи возле публичной библиотеки". Место, где
находится Кунстхауз, оперный театр, драматический, более ничего там нету. И я в 4.30
спрашиваю его: "Как пройти в библиотеку?" Он не удивился. "О'кей". Поехали. Смотрю
на счетчик, а там уже двадцать или тридцать франков настучало. А у меня всего франков
десять или двенадцать. И я только приблизительно знаю, как пройти от музея к
шумовской квартире. Тут мы подъезжаем. Я кладу ему в жирную руку всю мелочь и
выхожу. Он: "О'кей". Дохожу до дому и вижу: огнями горит весь этаж, шумят, никто не
спит. У меня ощущение, будто я из ссылки вернулся. Голодный, ободранный. А тут жизнь,
гул. И я закричал: "Люда, Люда". Все умолкли. Тишина. Потом все вывалили на балкон.
Что тут началось! На следующий день в некоторых газетах на целую полосу помещают
подборки моих фотографий. В одной я насчитал целую дюжину. В этот день в Цюрихе
выступала Уитни Хьюстон. Так отчет о ее концерте поместили на задах, малюсенькую
такую фотографию...
Ты потом виделся с Биче Куригер? Как она теперь к тебе относится? Запомнила?
В последний раз я виделся с ней на венецианской бьеннале. Меня пригласили на
суперзакрытую вечеринку. Частный дом на Гран-Канале. Сугубый истеблишмент. Из
художников только я один. Она в серебряном френче подошла ко мне, пожала руку и
сказала: "Я счастлива, что знакома с вами". Я тоже, говорю, счастлив. Со мной за одним
столом сидели редактор журнала "Фигаро" и директор Центра Помпиду.
Именно с этой акции ты стал разворачиваться в мировом арт-процессе?
Не эта акция сделала меня знаменитым. Известность пришла потом, после выставки в
Стокгольме. Концептуально это было принято после Стокгольма. Когда человек был
укушен уже до крови. Когда это было в рамках большого проекта, куда меня пригласили
уже официально. И я уже не имитировал собаку, я был ею.
Ты систему Станиславского не изучал?
Нет, хотя у меня есть небольшой театральный опыт. Я играл в народном театре Киева
около четырех лет. Бонч-Бруевича и белогвардейцев.
5. Человек-собака переходит в наступление. Стокгольм. Нью-Йорк
Что за выставка проходила в Стокгольме?
Готовилась она шведским куратором Яном Аманом и нашим Виктором Мизиано в
новом выставочном пространстве "Фаргфабрикен". Задумывалась как диалог между
Востоком и Западом. Инициаторами ее были шведские и русские художники, каждый из
них мог пригласить близких по духу мастеров, словенцев, немцев, китайцев. Диалог этот
длился два года. И зашел в тупик, что-то не складывалось. Не срабатывало. Незадолго до
открытия меня попросил включиться в процесс шведский художник Эрнст Биллгрен. Он
выступил и сказал: "Раз мы не можем договориться между людьми, то впору звать
животных". Тут Мизиано ему и говорит, что у нас есть человек-собака. "Ну, давайте его и
пригласим. Он будет зн?ком невозможности человеческой коммуникации". Приглашение
показалось мне немного странноватым; они хотели именно мою "Собаку", зная, как все
это будет выглядеть.
То есть пригласили не художника Кулика, а его персонаж, ремейк Кулик - лающий,
злой, персонаж.
Я согласился. Раз уж есть поле где разыграться, сделаю на нем нечто свое. Хотя и в
качестве полуфабриката. Когда я приехал, уже была готова собачья будка. Мы долго
выбирали цепь. Пригласившие меня ребята очень веселились. А я все время пытался их
урезонить: ну, это же не так смешно, это достаточно серьезно. Я не буду изображать
собаку, я буду собакой. "Да, да, да, но мы серьезную цепь поставим". Тогда я говорю:
"Давайте вот что еще сделаем: проведите полицейскую полосу такую, чтобы люди
понимали - заступать за нее нельзя, опасно. Но и этого мало, напишите табличку: "Это
опасно". "Да, да, да". Всем здорово, весело. Потом начинается выставка. И так выходит,
что главная ее работа получается у китайца. Он выстраивает огромную китайскую стену
из человеческих волос. Работа эта вообще не вписывалась в тему выставки, посвященную
коммуникации. Но он абсолютно наплевал на это, просто выстроил такую стену,
разделявшую зал на две части. Хотя, в общем-то, это тоже было символично. Меня
поселили в самом конце, у черного входа. Поставили будку. На входе в зал поставили
музыкальную установку, с помощью которой Саша Бренер изображал рок-звезду. Изо всех
сил он бил по барабану и орал благим матом, будто яйца ему прижигают раскаленными
гвоздями. Начинается вернисаж. Я сижу возле будки, Бренер орет. По всему залу
разбросаны матрацы, на которых зрители должны были сидеть и заказывать художников,
с кем они могли бы трахнуться.
Это чья работа?
Единственная приличная на выставке работа хорошего шведского художника Карла
Михаэля фон Хаусвольфа. Ходят посетители, ничего не происходит. И тут меня стали
дергать за цепь: людям захотелось взаимодействия, и я выполз из конуры. Одна девушка
перешла "опасную" черту, и я погнался за ней, но не догнал. Натянул цепь. Реагировать
было лень. Потом подошла молодая пара, дернула, здоровый парень и его девушка. Когда
ты стоишь на четвереньках, то тебе все кажутся большими, но этот парень выделялся даже
на общем фоне - настоящий викинг. Потом оказалось, он десантник шведского спецназа.
Я бросился на него и ударился, точно об колонну. Позади него удачно стояло кресло из
инсталляции Биллгрена. Десантник споткнулся об него и упал. Падая, стальной рукой он
схватил меня за глотку, продолжая смотреть на меня спокойными, голубыми шведскими
глазами: мол, еще чуть-чуть, и я твое адамово яблоко раздавлю. Я вырвался, убежал в
ужасе в клетку, продолжая честно реагировать (выбегать) на каждое нарушение границы.
Однажды какой-то мужчина, я даже не понял, молодой или старый, подобрался ко мне
поближе. Взрослый человек! Я его догнал, ударил головой, он упал, а я, ничего особенно
агрессивного не предпринимая, наскочил на него. А он возьми да заори как резаный. От
страха я схватил его за ногу так, что послышался хруст раздираемой кожи. Раньше, когда я
"кусал", это было понарошку, может быть, и больно, но без членовредительства. Не до
крови. А тут первый раз я почувствовал, что прокусил ему ногу. Как я испугался! Он
заверещал еще громче, стал отползать.
И тут все закрутилось-понеслось...
Да. Бренер бросает свой "оркестр" и начинает крушить работу китайца, срывает
волосяные стены. Я в это время крушу какую-то девицу, она визжит и бьет меня по голове
пивной банкой. Покусанный задрал штанину, кричит, что у него кровь идет, требует
врача, все в шоке. Можешь себе представить, какой это удар для защищенного со всех
сторон шведского сознания! Все пошло не по сценарию. С куратором выставки случилась
истерика. Он подбежал ко мне и пнул в лицо кованым башмаком. У меня потемнело в
глазах, и я увидел небо в алмазах. Как в кино. Переворачиваюсь на спину, отползаю в
будку в полном ощущении, что на меня упала бетонная балка. Люди забегали,
засуетились, вызвали полицию. Я продолжаю честно нести свой собачий крест: моя хата с
краю, ничего не вижу, ничего не знаю... Хотя слышу крики: "Олег", "Олег", что-то еще...
Кто кричал?
Ну, например, Люда. Она мне потом, постфактум, все в лицах изображала... Немцы,
шведы, англичане - настоящее вавилонское столпотворение. Но я же в образе, я же
художник, честно выполняющий свою миссию. Тем более что без очков я вижу неважно.
Смотрю, бегут люди в черной униформе с блестящими полосками, а в руках - сабли.
Мачете. Сейчас будут рубить. Замер: ни фига себе! Подбежали, набросились, свалили на
пол, надели наручники. Тут я увидел, что это не сабли, а деревянные дубинки. Первое, что
всегда спрашивают: what is your name?
Ты начал лаять в ответ?
Я честно сказал: Oleg Kulik. Я теперь всегда так говорю. Начали опрашивать
свидетелей. А я лежу голый, да на бетонном полу, беззащитный, поверженный. Потом
накинули дубленку, посадили в машину. Увезли. В участке тоже был допрос: искусство
это или не искусство. И зачем я покусал честного налогоплательщика. Вынесли приговор:
оплата морального ущерба - 30 долларов и 200 долларов за чистку пальто. Ровно столько,
сколько у меня было в кармане дубленки, я смекнул, что они просто решили вытрясти из
меня все мои деньги. Платить отказался. Тогда они говорят мне: мы вас в компьютер
внесем. - Вносите куда хотите, я считаю, что честь и достоинство человека не могут
стоить так дешево. Просто вы хотите отнять у меня все наличные деньги. Тогда меня
отпустили.
Насколько я знаю, инцидент этот имел широкие международные последствия.
Все критики и кураторы, участвовавшие в проекте, написали про Витю Мизиано и нас
с Бренером разносное письмо и разослали его во все концы мира. Через какое-то время я
познакомился с директором музея в Оклахоме, он сказал, что узнал о существовании
художника Кулика только благодаря этому письму.
Бесплатная пиаровская акция, результативности которой можно только
позавидовать!
Именно! Понятно, когда в России не знают воздействие пиар-технологии, но чтобы
западные продвинутые люди так обосрались... Вот и мой оклахомский знакомый получил
подробный факс с пересказом акции. Подписанты требовали выгнать меня и Бренера из
искусства. Непонятно, о чем они думали. Видимо, были в таком возбужденном состоянии,
что не задумывались о последствиях своих шагов. Единственный во всей этой истории
неприятный момент - письмо подписали все художники, участвовавшие в выставке, кроме
одного, фон Хаусвольфа. Сейчас он - главная звезда шведского искусства. Этот "Дом
Волка" посчитал, что право выкидывать или не выкидывать людей из процесса лежит
несколько в иной юрисдикции. Одобрять или осуждать художника следует по другим
правилам.
Об этом еще Пушкин говорил: оценивай творца по законам им самим над собой
принятым.
Можно устраивать дискуссии и обсуждения, но не обращаться к общественности с
доносом: Виктора Мизиано исключить из книги кураторов, нас не брать на выставки...
Как к этому отнесся Мизиано?
Ходил веселился... Весельем смертника.
Тем не менее диалог, ради которого затевалась экспозиция, состоялся!
Как раз благодаря нам. Когда страсти улеглись и про выставку начали писать,
осмыслять происшедшее, решили, что она оказалась самой удачной в череде подобных
только потому, что вскрыла реальную проблему. А вовсе не из-за того, что случился
скандал. Мир взглянул на современное российское искусство, на диалог с Россией не
через розовые очки; все увидели трудности такими, какими они и являются: да, диалог
труден, да, мы находимся в совершенно разных ситуациях. Как правило, подобные
попытки проводятся на западные деньги, от нас же требуются лишь соответствие и
подчиненность. И в Стокгольме все это проявилось. Это был абсолютно честный диалог,
и кураторы, так или иначе, добились результата. Но все же играют в фальшивые игры
политкорректности и любви! Понятно, что мы не равны ни финансово, ни культурно и в
этой ситуации оказываемся обыкновенными просителями. И об этом нужно было сказать
открыто. Мы сделали эту работу.
Как эта выставка оценивается сейчас?
Во время проведения опроса шведских кураторов выставка была названа самым
интересным событием прошедшего десятилетия.
Это тогда тебя поддержал журнал "Арт ин Америка", поместив фотографию твоего
пса на обложке?
Меня поддержали несколько журналов. Не только "Арт ин Америка", но и
французский журнал "Арт-Пресс" и итальянский "Флеш-Арт". Хотя именно во Франции
вышло наибольшее количество статей, направленных против моего искусства. Так, в
"Либерасьон" написал критик и издатель журнала "Пурпур проуз" Оливье Замм, который
был на этой выставке и видел все это собственными глазами. Брызгал в статье слюной и
много мне напортил; многие люди до сих пор уверены, что я - невменяемый монстр. Даже
если им и нравятся мои работы. Шведский журнал "Индекс" опубликовал гигантский
аналитический отклик спутницы Славоя Жижека - Ренаты Салецл "Любишь меня - люби
мою собаку". Так я и стал известным, после этого меня активно стали включать в разные
международные проекты. Проблема лишь в том, что все просят "Собаку".
Ты стал заложником этого имиджа?
Я мог им стать. Но не стал. Просто я осуществил все пункты своей "собачьей"
программы, после чего прекратил показы акций. Я не хотел эксплуатировать однажды
найденный образ, чтобы не превратиться в шута, каким я и оказался в Стокгольме. Куда
меня приглашали как реди-мейд. Перестав показывать собаку, я отказался быть
паркетным радикалом. После этого "Собаку" я показывал еще два-три раза, но все это
были совершенно разные акции в амплуа человека-животного - в Нью-Йорке ("Я кусаю
Америку, Америка кусает меня"), в Берлине ("Я люблю Европу, а она меня нет")...
С экивоками на Бойса?
Скорее, это была не эстетическая, а политическая акция. Тогда активно шли попытки
объединения Европы, но все говорили, что объединение идет плохо, потерялся образ
врага. И обвиняли в интеграционных неудачах отсутствующий отныне Советский Союз:
против кого ж теперь надо дружить? Так как я сильно люблю Европу, то в качестве этого
основного врага предложил себя. Полицейские, которых выстроили в круг,
символизировали дюжину стран, застигнутых объединением врасплох.
Правда или нет, что ты тогда укусил полицейскую собаку?
Я укусил не одного пса, а трех или даже четырех. Не из-за нелюбви к собакам, но из-за
нелюбви к полицейским. Моя задача была не вступать в конфликт с собаками, а вызвать
их агрессию на себя, чтобы мощным хором они выказали свое единство и дружбу. Мы
договаривались, что полицейские не будут надевать на них намордники. Полицейских
поставили вокруг небольшой площадки (в парадной форме с красными беретами), в
середину которой воткнули европейский флаг со звездами. Я, голый и в ошейнике, был
привязан к нему. В последний момент они пошли на попятную, все собаки были в
намордниках. Не хотели травмировать художника.
Или собак?
Я сидел на цепи и выл. Они бросались на меня и били своими намордниками по лицу.
У одной из них я выкусил серьезный кусок шерсти из жопы, когда она ослабилась и
развернулась, увидела тучку... Тут и подкрался к ней русский враг. А у другой я отхватил
клок шерсти откуда-то спереди. Довольно странный, надо сказать, опыт: ты же никогда
не видишь близко морду яростно бросающейся на тебя собаки. А тут из-за наличия
намордников я смог приблизиться на минимальное расстояние: клацают огромные клыки
дрессированных немецких овчарок, красные, налитые ненавистью глаза, а ты упираешься
им прямо грудь в грудь. Сильное ощущение! Без всяких. Напряжение было очень мощным,
вся публика, кто видел этот перформанс, ждала какого-то неожиданного разрешения.
Экстаза. И такой момент состоялся, когда все двенадцать собак в едином порыве
натягивают поводки и делают стойку. Если бы они отпустили поводья и сняли
намордники, я был бы разорван в клочья.
Как долго длилась акция?
Час предельного напряжения. Потом оно ослабло. И я начал входить в прямой контакт.
В итоге у меня была расцарапана голова, ободраны ноги и руки.
Апофеоз собачьей темы случился в Нью-Йорке?
Апофеоз включенности этой собаки в мировой художественный процесс - акция "Я
кусаю Америку, Америка кусает меня" (1997) в престижной галерее Джефри Дейча
"Дейч прожекте", которую критика называет "самым горячим местом в Большом
Яблоке". У Йозефа Бойса есть знаменитый перформанс 1974 года "Я люблю Америку,
Америка любит меня", ее устраивал куратор Рене Блок. Бойс тоже приехал в Америку не
как человек, его привезли в галерею прямо из аэропорта, завернутым в войлок. В галерее
Бойс прожил две недели в клетке с койотом, потом его снова завернули в войлок и увезли
обратно в Германию. Америку он не видел, равно как и я. Меня привезли туда вообще как
собаку, погрузив в самолете в отсек для перевозки животных. В таком нечеловеческом
виде меня отвезли в галерею, где я и прожил две недели. В специальном боксе. Потом
меня снова посадили на цепь и отвезли в аэропорт. Я ни с кем не общался, Нью-Йорка не
видел. И как человека меня там тоже никто не видел. О моих звериных эскападах в Европе
много писали, публика уже была готова, подогрета и находилась в ажитации. Все были
предуведомлены о сути акции, непонятно только было, как это все будет происходить.
Потому что никогда мои акции не длились так долго. В конечном счете я придумал, как
быть и в этом случае. Каждый посетитель мог войти в мой бокс с окнами. Или же
наблюдать за мной можно было с дистанции, из-за стекла, как я спал, ел или ходил в
отхожее место. Зрителям, которые хотели войти ко мне, выдавали защитные костюмы для
тренировки ротвейлеров. Представляешь, его даже бойцовская собака прокусить не
может, какой же спрос с человека с его жалкими костяшками?! Вата, сильдипон, войлок.
Рукавица, которую надевали мои посетители, была сделана из грубой плетенки. Весь
расчет был на психологическое воздействие, на страх. Я и сам боялся, помню, когда ко
мне зашел первый посетитель - защищенный, уверенный, я испугался: он же мог сделать
со мной что угодно. Пришлось выработать тактику: я отбегал в противоположный угол и
ждал... Открывается дверь, заходит мужчина, я не бросаюсь к нему сразу, но стою на
четвереньках, замираю в напряжении, смотрю прямо в глаза. Это длится минут пять, за
которые человек доходит до нужной мне кондиции: сам жест (он зашел в клетку к
чудовищу) низводил его до состояния животного страха. Я же никакой активности не
предпринимаю. Он тоже стоит и смотрит. Тогда я начинаю двигаться медленномедленно.
Продвигаюсь к нему с очень уверенным выражением лица.
Морды...
Рычание, сопение, пена выступает. Посетителю в костюме жарковато, бокс нагнетает
клаустрофобию, человек начинает отступать. Когда я приближаюсь на опасное
расстояние, он уже готов уйти. Очень часто, когда люди разворачивались, чтобы
постучать в дверь, я бросался в атаку. Целясь в прыжке в их шею. Тут с человеком
случается почти удар, он начинает колотить кулаками в дверь, лягаться, визжать, вести
себя как полоумный поросенок. Выбегая, он делится со зрителями, что побывал в лапах
страшного чудовища, и все ему верят.
Ты добивался именно такого эффекта?
Да.
Ты изображал образ России, вырвавшейся из изоляции на международные просторы?
Тогда уже нет. Но критика и публика очень часто интерпретировала мои работы
именно так. Наследие ГУЛАГа, Солженицын...
Шариков?
Булгакова они знают меньше. Советский человек, приехавший за свободой.
Ты как себе объяснял свои образы? Если ты не Россия, то кто?!
Я думал о некоей общечеловеческой проблеме взаимоотношений человека и
окружающей среды. И я настаивал на глубинно экологической основе своей деятельности.
Ну а если никого в клетке не было?
Я ходил по кругу, гремел цепью... спал - жил как зверь. Мне купили гуттаперчевый
мячик, которым я играл, бил его лапой, и он скакал по комнате, по стенам, по стеклам
(мечтательно задумывается, вспоминает). Все приносили собачьи игрушки... Ими я и
развлекался. А за стеной стоит толпа и молча слушает... Странная задача - мне нужно их
не замечать. Я подходил к стеклу, за которым прятались люди, делал стойку и начинал
смотреть им в глаза. Одному,
другому, третьему... они смотрели на меня не как на человека. Они не смущались. В их
глазах сквозило изумление, они никак не могли решить для себя, человек я или нет. Очень
часто мы смотрим на высокоразвитых животных и...
Когда люди уходили, что ты делал ночью?
Ночью я просто спал.
Тебе не было скучно?
Если бы ты побегал на четвереньках целый божий день, то засыпал бы как убитый. Ну,
Люда приходила, рассказывала какие-то новости...
Но в диалог с ней ты не вступал?
Нет. Я вырубался практически мгновенно. У меня был матрасик...
То есть за две недели ты не сказал ни одного человеческого слова!
Практически так.
Внутренний монолог шел? Ведь сложно длительное время молчать, лишиться
привычного образа жизни.
Только кажется, что сложно. Как с голоданием: трудно первые три дня. Это, конечно,
шок. Сильно болят руки, все время неудобно, неловко, стыдно... Ночью проснешься,
походишь по-человечески, полежишь, подумаешь, разомнешься... заснешь под самое
утро... Самое трудное время - 11 часов: открываются двери галереи, заходят люди. Ты
просыпаешься, а они стоят и смотрят. А ты лежишь, еще ты Олег Кулик, ты еще не собака,
ты еще не в Нью-Йорке, ты лежишь у себя дома в кроватке, видишь красивые сны... потом
открываешь глаза, а люди уже стоят и смотрят. Ты лежишь голый, не очень чистый...
Утренняя эрекция...
Никакой особой эрекции уже нет (смеется). Я же питался только кашами...
Как были устроены твои бытовые условия: еда, туалет?
Питаться я должен был как собака, а есть что-то сложное без ножа и вилки трудно.
Поэтому делали кашу, она получалась пресной, поэтому я просил, чтобы ее подкрашивали
вареньем. Впечатления от нее остались совершенно гадостные.
Кормов тебе не давали?
Их по своей инициативе приносили люди. Всякое говно. В таком случае я изображал
гордую собаку. В отличие от Бойса, приручившего койота, моя задача была не быть
прирученным. Америка приручает всех, кроме нас, - мы были дикими, мы дикими и
остались. Нравится это или нет.
Как ты ходил в туалет?
В углу открыто стояла биоустановка со специальной жидкостью. Туда я писал и какал.
Запаха не было?
Не было. Зато были звуки, испражняться приходилось публично. Интересный эффект:
в галерее все время стоял легкий шум - разговоры, обмен эмоциями... Только я садился,
наступала полная тишина. Все замолкали, как будто сейчас будет скинута самая важная
информация. И звуки, которые я производил, вызывали одобрительный гул: о-о, умеет,
получается!
Но это же чудовищно - публично испражняться...
Только первые три дня. Потом ты переходишь в другое состояние, начинаешь
относиться к этому бытово: ну, вот так... Стыд и зажатость уходят. Думать начинаешь
меньше, фантазия перестает работать. Я много думал о своем теле. Как оно работает: ты
же все время проводишь в нестандартном положении, следишь за реакциями организма,
замечаешь привыкание...
Как у космонавта. Никакой клаустрофобии?
Никакой. Есть другая сложность - когда на тебя смотрят восемь-десять часов подряд,
вырабатывается механизм защиты и незамечания. Видимо, человеку как виду
действительно присуще чувство приватности, которое нельзя разрушать. Впрочем,
вероятно, оно есть у любого живого существа, попробуй долго рассматривать собаку или
кошку... Есть, видимо, некая энергия взгляда...
Ты изображаешь все время одну и ту же собаку - одной породы, темперамента и т.
д.?
Я не изображаю собаку, я, Олег Кулик, ею являюсь. Даже не собакой в человеческом
понимании, я не имитирую поведение собаки.
Сколько ты получил за эту акцию в Нью-Йорке?
Ничего.
Символическая экономика?
Да. Ты работаешь на имя. Были только скромные суточные - 30 долларов в день. Для
Америки, как ты понимаешь, это не ахти какие средства.
Как тебе передача "За стеклом"? Очень ведь в русле твоих художественных исканий
и по форме, и по содержанию...
Интересный феномен. Я хотел делать подобный перформанс еще за десять лет до
этого, в 1992 году, с публичными родами, происходящими в прозрачном боксе. Мы
договорились, что женщина будет жить в галерее две недели до родов, потом она должна
публично родить, и после еще некоторое время она должна была жить за стеклом...
Это та акция, которую тебе запретили проводить еще в первой "Риджине"?
Во второй. К роженице могли приходить муж, друзья, а посетители галереи могли бы
все это видеть. Всегда! Не так, как в телевизоре, где нам показывали отдельные
фрагменты жизни, но тотальное, жизненное шоу.
Почему запретили?
Боялись непредсказуемости
...Закладка в соц.сетях
