Жанр: Драма
СКОТОМИЗАЦИЯ Диалоги с олегом куликом
Дмитрий БАВИЛЬСКИЙ
OCR : Biblio-techka
Скотомизация - это не то, что вы подумали. Греческое слово "скотос" имеет
отношение к зрению. Именно так называются процессы рассеивания изображения,
исчезновения образов, ухода их в тень.
Главные темы творчества Олега Кулика (животное начало в человеке и прозрачность
стекла) стремятся к полному слиянию с окружающей средой, с жизнью. Отныне грань,
отделяющая искусство от реальности, размывается окончательно, и художник оказывается
интересным уже не своими творениями, но проявлениями собственной личности.
Известно же, что Кулик - это тот, который собаку изображает. Большинство из взявших
сейчас в руки эту книгу знают художника Кулика именно в этом качестве. Ну, да, Кулик -
это тот, который кусается и публично писает во всех крупных музеях мира, Кулик - это
странный персонаж, не без удовольствия кочующий с одного телевизионного канала на
другой, из одного скандального ток-шоу в другое, более скандальное. Кулик - это человек,
которому нравится быть странным, производить впечатление сумасшедшего, вызывать
подозрение. Можно было бы сказать, что Кулик - веселый и циничный жулик от
искусства, если бы за всей этой разнообразной и смешной деятельностью не стоял бы
вменяемый, точно просчитанный результат, уникальные по широте и красоте
произведения искусства.
Кулик - веселый и хитрый приятный собеседник, думающий о том, какое впечатление
он произведет на слушателя. Иногда его заносит, изредка он бывает серьезным. Больше
всего, разумеется, любит рассуждать о себе любимом. Но и тогда он держит вас краем
глаза, учитывает. Словно он политик, проводящий предвыборную кампанию. Однажды
так и было. В 1996 году Кулик создал Партию животных, решив баллотироваться на пост
президента Российской Федерации. Создал штаб и отделения партии в разных городах
(одно из первых, между прочим, открылось в Челябинске), но потом быстро сдулся -
получил какой-то заграничный грант или стипендию, уехал творить, бросив русский
народ выбирать сердцем.
Что из этого вышло, мы знаем. Однако куда интереснее пофантазировать о том, как
идеи зоофрении, которые Кулик любит пропагандировать в творчестве, овладели бы
широкими массами... И вот Кулик выходит во второй тур. Он мяукает, гавкает и блеет по
всем телевизионным каналам, его рожки украшают предвыборные плакаты: "В каждом
есть капля живого"; "Свободу братьям нашим меньшим!"; "Выпусти на волю своего
внутреннего грызуна!.." Можно только предполагать, как изгалялись бы над его
предвыборной кампанией журналисты и соперники, какие черные пиаровские технологии
были бы задействованы... Жириновский отдыхает. Жириновский давно бы уже отдыхал,
имей наш избиратель хоть какое-нибудь этическое или эстетическое чутье. Ведь,
призывая выпустить на свободу свое внутреннее животное, Олег Кулик, как это ни
парадоксально звучит, думает прежде всего о наших человеческих качествах. Кулик -
настоящий художник, его экологически чистые идеи еще ждут своего часа. Пока Кулик
отвоевывает у нашей воинствующей и бездарной антропоморфности галереи и
выставочные залы. Однако пространство человеческой вненаходимости постоянно
расширяется им. Складки на поверхности постепенно превращаются в океан без берегов.
Будет и на этой улице праздник непослушания, когда хищники обнимутся со своими
жертвами, ласточки слепят над головой Кулика нимб животной святости, а последние из
оставшихся людей перестанут есть даже соевое мясо. Начинал Олег Кулик как скульптор
и как художник-оформитель чужих выставок (всегда остроумный), долго думал о карьере
писателя. Однако все последующие его творческие достижения, принесшие ему
известность во всем мире, как нарочно, избегают точных формулировок, законченности,
завершенности. В основание своих работ Кулик закладывает четкое и проработанное
(совсем как президентское) послание, однако есть в них всегда нечто недосказанное,
невысказанное, и самые последние смыслы ускользают от зрителя.
Искусство Олега Кулика непосредственно и сиюминутно, как театральное
представление, разыгрываемое перед нами в данную конкретную минуту. Потом все
закончится, занавес закроют, зрители разойдутся по домам, и только сетчатка сохранит
еще на какое-то время отпечатки складчатых образов. Современный художник должен
жить здесь и сейчас, никаких тебе размышлений о вечности и попадании в историю
искусства, только "скоропортящийся продукт", созданный на злобу дня, и способен
задеть нас за живое. А уж потом, если повезет, остаться в веках и войти в экспозиции
музеев и антологии.
В этом растворении границ между вечным и сиюминутным, правдой и вымыслом
художник Кулик идет главной тропой современного искусства, которое должно быть
демократичным и доступным для понимания без какой бы то ни было предварительной
подготовки. Это раньше произведения искусства жили в замках и во дворцах, услаждая
взор знати. С пришествием массового общества изменились не только возможности
функционирования искусства, поменялся внутренний настрой художника, который теперь
обращается к своим современникам и односельчанам. Невозможность говорить со своим
зрителем на адекватном, достойном его языке порождала массу надуманного и
фальшивого. Установилось общее мнение, что современное искусство - это нечто
вымороченное или замороченное, оторванное от реалий сегодняшнего дня, понятное
лишь узкой группе высоколобых интеллектуалов, которые мучаются надуманными
вопросами, видите ли, постмодернизм им мешает. Нам бы их проблемы, думает обыватель
и идет смотреть телевизор. Для меня важно, что Олег Кулик порывает с порочной
практикой междусобойчиков. Он, трибун и вполне харизматическая личность, любит
апеллировать непосредственно к массам, его жесты и работы понятны без переводчика. С
самого начала своей творческой деятельности Кулик стремился "выйти в люди", проводя
самые свои известные акции на улицах и площадях.
Между прочим, телевизор, который смотрит обыватель, вместо того чтобы пойти в
галерею, впрочем, как и другие средства массовых коммуникаций, развлекая и
ошарашивая, выполняет сегодня функцию современного искусства. Точно так же, как и
политика, шоу-бизнес, мода... Скульпторы и акционисты, живописцы и декораторы
добровольно отказались от положения, которое они занимали раньше.
В прессе много обсуждался вопрос утраты русской литературой своего магистрального
значения, теперь-де слушают не писателя, а диктора, читающего последние известия.
Однако в изобразительном искусстве произошла ведь та же самая история. Последними
логоцентристами, выворачивающими литературу наизнанку, были концептуалисты. И
кстати, Кулик положил немало сил в борьбе с их тоталитарным наследием. Нынешние
художники не справляются с "социальным заказом", их творения более неспособны
расшевелить психику зрителя, заставить задуматься или разволноваться. Поэтому на
первый план в современном искусстве и выходят проблемы вроде бы сугубо
непрофессиональные, оказывается, сегодня самое важное - не "как", но "что". Уметь
рисовать отныне не обязательно; любой выпускник художественного училища или
портретист с Арбата сделает вам холст на любую тему в любой тональности ничуть не
хуже Александра Шилова.
Существеннее и ценнее оказывается знание о том, как достучаться до сердца - моего,
вашего. Вот и Владимир Сорокин со своим последним романом "Лед" туда же: сердцем,
говорит, надо слушать (так, может быть, не так уж и ошиблись ельцинские пиарщики в
конце прошлого тысячелетья?) и чувствами чувствовать. Так вот, каким образом
современный художник это сделает (разрубив ли иконы или похоронив себя заживо),
оказывается наиболее интересным и живым. И пусть сторонники традиционных форм
самовыражения сочтут, что подобные действия не имеют ничего общего с высоким и
трепетным служением прекрасному. Современные художники уже давно не держатся за
вывеску "современное искусство", самые продвинутые из них уже давно ушли из музеев и
выставочных залов в жизнь - они оформляют книги и ваяют сайты, украшают витрины и
монтируют телепередачи. А красоту при желании можно найти где угодно и в чем угодно,
в полете шмеля и металлургических отвалах. В закатах и рассветах над промзонами и
радиоактивным мусором полосы отчуждения. Нам не надо делать красиво, хватит! Нам
надо, чтобы то, что мы видим, трогало нас чистыми руками своих сущностей, чтобы
задевало и наводило на размышления, чтобы мучило и даже болело фантомными болями.
Изобразительное искусство всегда металось между чистой визуальностью и
литературой, литературщиной. Русская традиция пошла именно по этому пути, добавляя
каждой картине или художественному объекту якоря социальной надобы, потому что, где
сюжет, где смысл, там и надоба эта распроклятая. Понятное - это ведь когда объяснить,
рассказать можно "про что", в чем смысл борьбы и за что следует бороться. Кулик как
самое что ни на есть последовательное животное лишает свои работы всех этих
поднадоевших сюжетов. Его прозрачное существует само по себе, вне слов, вне букв, одна
только чистая образность.
Впрочем, как показывают наши диалоги, Кулик и сам неплохой идеолог. Однако
лучшие объекты его лишены какого бы то ни было пафоса. Они просто есть. Явление
природы. Послание не лезет из всех щелей, не забивает сетчатку и извилины. Давай с
тобой любоваться отражениями домов, машинами и манекенами, звериной грацией
подобий... Не то, что мните вы, природа. Уход Олега Кулика из скульптуры в акционизм
(когда главным средством самовыражения оказывается тело самого художника) выглядит
весьма логичным и закономерным. Ну, да, Кулик "производит" и всевозможные
художественные объекты, которые выставляются в галереях, покупаются для коллекций,
больших или личных, и т. д. и т. п. Однако наиболее интересна во всем, что он делает, его
личность. Харизма, однако. Харизма - это когда тебя несет без руля и ветрил, сносит по
реке собственной синдроматики, а люди, идущие следом, думают, что это так и надо, что
твой путь единственно возможный.
Ведь и сам он не проводит четкой границы между собственной жизнью и собственным
творчеством. Именно поэтому в наших разговорах личное и творческое намеренно
перемешаны, биография и взгляды Кулика, обстоятельства личной жизни и особенности
его физиологии, потому что отныне все это существует в неразрывном единстве. Для меня
общение с Куликом - опыт свободы. Мне интересно, как этот веселый и дерзкий человек
преодолевает комплексы и фобии, легко говорит о чем угодно и о ком угодно. Он
остроумен и изящно кривляется, бравируя своим южным выговором, этим фрикативным
"г", сближающим его с (мне так почему-то кажется) Остапом Бендером. Кулик красиво
трудится, еще более красиво отдыхает. Он уверен в себе, он нестандартно и глубоко
мыслит. Есть мнение, что настоящие художники лишены интеллектуального начала, что
они - простые работяги, перемазанные красками. Мне кажется, этот стереотип не совсем
правильный, сегодня он не работает, слишком много всего следует учитывать в своем
творчестве. И потом, это же совершенно неважно, умеет человек складно говорить или
нет, судить следует по результатам, например, по количеству точных, всеобъемлющих
метафор, которые закладываются в той или иной работе. Чем больше ассоциаций
порождает художественный жест, тем сильнее оказываются замысел и его воплощение. Я
уже давно оцениваю произведения искусства по их универсальности: чем больше можно в
нем нарасшифровывать, тем значительнее посыл, существеннее дарование автора.
Для того чтобы записать эту книжку, Олег приехал в Челябинск, привез свои работы,
видео. Выставку проводили по инициативе известного бизнесмена Павла Рабина в его
ресторане "Робин-Бобин". Принимали художника неожиданно хорошо, Рабин сделал все,
чтобы город воспринял Олега Кулика как реальную звезду мирового уровня. В Челябинске
он прочитал несколько лекций об искусстве, встретился с "простым" народом и местным
истеблишментом, даже съездил на крупнейший в стране завод оргстекла, ныне
простаивающий. Обошел цеха со скорбной миной. Его проблемы так поразили
художника, что вернисаж превратился в стихийный митинг: "Не дадим заводу умереть!"
Реакция челябинской публики на искусство Кулика была самой разной - от восторга до
полного неприятия. А вот маме моей, которая пришла сначала на видеопоказ, а потом
привела на выставку подруг, творчество Кулика понравилось, показалось близким и
волнующим.
Главное - быть открытым всему новому и не думать, что ты умнее того, кто скачет
голым или целуется с собачками. У людей ведь всегда есть легкие ответы на трудные
вопросы, все всегда и всё про всех знают, почему и отчего. Если же таких ответов не
имеется, народ начинает плеваться. Что, собственно говоря, весьма закономерно - люди
всегда отвергают то, что им непонятно.
Так постепенно сформулировалась важнейшая задача этой книжки - объяснить
"простому" человеку со стороны, что же это за зверь-то такой - русское актуальное
искусство. Жесты и объекты Кулика действительно кажутся простыми и понятными.
Однако намеренная простота их обманчива, каждый свой шаг художник невидимыми
нитями вписывает в мировой актуальный контекст, причем не только художественный, но
и философский, и социально-политический.
Мне очень нравится эссе Ренаты Салецл "Любишь меня - люби мою собаку" из книги
"(Из) вращения любви и ненависти" (Москва, "Художественный журнал", 1999). Надо, не
удержусь, процитировать:
Пантера лишена нехватки, потому что лишена языка, отсюда ее
самодостаточность, что делает ее одновременно и привлекательной, и пугающей.
Изображая собаку, Кулик тоже стремится к этой животной самодостаточности и
цельности. Можно сказать, что Кулик старается воплотить призывы глубинных
экологов к слиянию с природой. Он стремится обнаружить в своем собакообразном теле
утраченный объект желания, чтобы достичь цельности, ставшей для человека
нехваткой. Однако Кулик не в состоянии избавиться от бремени, от неоспоримого
факта, что он суть человеческий субъект. Со всей очевидностью это проявляется в его
отчаянной потребности в аудитории, в галерейном пространстве - в Большом Другом. И
Кулик, и его предшественник Диоген находят удовольствие в своем собачьем амплуа
только тогда, когда за ними наблюдает другой. Пожалуй, человеку труднее выучиться
собачьей самодостаточности, чем собаке выучить человеческий язык.
Человек, который начинает вести себя как собака, стремится укрыться от Большого
Другого и обрести истинное удовольствие и утраченную человеческой природой
животность. Однако вспомним в этой связи перефразированное Лаканом знаменитое
высказывание Достоевского "Если Бога нет, значит, все позволено" в "Если Бога нет,
значит, больше ничего не позволено". Таким образом, человек, протестующий против
условностей человеческих ритуалов и ведущий себя как собака, не только не находит
желаемого удовлетворения, но и обретает еще больше запретов.
Красивые мысли и, главное, правильные, если учитывать только "звериную"
составляющую творчества Кулика. Однако на смену "зоофрении" и акциям с
собственным телом в творчество Олега все чаще и чаще приходят темы прозрачности и
ускользания. Скотомизации, как и было сказано. А это уже следующий этап развития,
когда человек, подобно булгаковской Маргарите, окончательно становится "невидимым и
свободным". Вся мощь и красота деятельности Олега Кулика, кажется самого известного
за границей современного русского художника, становится очевидной, когда смотришь на
нее изнутри контекста. Значит, надо познакомить читателя с этим контекстом, объяснить
что к чему. Ведь современное искусство так изощренно и разнообразно, что каждый
может найти здесь выражение своих проблем или фантазий. Традиционный подход "нам
это непонятно" более не канает, стоит немного потрудиться, и современное искусство
воздаст сторицей незабываемых впечатлений.
Но начинать изучение "прекрасного" нужно с малого. Именно поэтому мы с Куликом
намеренно избегали сложной искусствоведческой и тусовочной терминологии, стараясь о
самых серьезных материях говорить просто и по возможности с юмором. Это же на самом
деле очень важная тема - восприятие современных артефактов теми, кому они,
собственно говоря, и предназначаются. Мы все, кроме передового журналиста Льва
Данилкина, чувствуем себя провинциалами, потому что боимся радикальных жестов,
неустоявшихся еще теорий и доктрин, предпочитаем жить в полях отработанных, готовых
смыслов. В прошедшем длительном.
Мне показалось интересным вставить в книгу более ранние свои записи бесед с
Олегом Куликом, хотелось показать развитие художника в некоторой временной
протяженности - его приверженность одним и тем же темам, неожиданные повороты
размышлений, изменение точки зрения на свое искусство и социальные процессы в
России рубежа двух веков.
А познакомил нас Слава Курицын, было плотное застолье, а уже на следующий день я
пошел в московский зоопарк, где Кулик проводил акцию вместе с животными-экологами.
То есть экологи проводили свою акцию по защите своих прав (из-за чего и заняли
обезьянью клетку), а Кулик - свою по защите обездоленных обезьян от обнаглевших
экологов. Олег разделся, забрался на клетку с экологами и начал дико прыгать. Понятно,
что телевизионщики обратили свое внимание на него, а не на бедственное положение
ученых. И потому вызвали милицию. Пока милицейский наряд бежал до обезьянника,
Олег ловко спрыгнул с клетки и ускакал переодеваться. Для того чтобы его не вычислили
работники правопорядка, он поменялся со мной майками и даже очками. А я тогда был
командирован на Московский кинофестиваль, и у меня через час очередной программный
показ... А Кулик скрылся в неизвестном направлении с моей одеждой, лишив меня
последнего зрения. Такая, значит, символическая инициация у нас с ним вышла... Да,
современное искусство никого еще до добра не доводило! А потом мы поехали вместе на
открытие первых курицынских чтений в Свердловск, где за Куликом по всем
мероприятиям и вернисажам ходил директор Среднеуральского книжного издательства
Женя Зашихин и требовал, чтобы Кулик (с паршивой овцы хоть шерсти клок) укусил его
за палец. Что Олег, в конце концов, и сделал. Все оставшееся время Женя гордо ходил с
забинтованным пальцем как ходячее произведение современного искусства. Только
теперь я понял, в каком издательстве на самом деле нужно было выпускать книжку наших
бесед!
Примерно тогда же случилась президентская предвыборная кампания, и в челябинской
областной молодежной газете "Команда" появился "уголок избирателя", в котором мой
университетской друг Айвар Валеев, бывший тогда главным редактором, публиковал
предвыборные плакаты Партии животных и письма с мест. Все доярки и механизаторы,
рабочие и интеллигенция в едином порыве требовали от Кулика стать их законно
избранным. Так что творчество Кулика, можно сказать, неразрывно связано с Уралом,
Средним и даже Южным. Здесь его любят и все время ждут в гости. Так что, если когданибудь
Уральская республика все-таки образуется, Олег Кулик вполне может выдвигать
свою кандидатуру на президентских выборах.
Я намеренно убирал свое присутствие из нашего разговора, сводил его к минимуму.
Главной моей задачей было показать художника во всей его красе и благодати - сильного
и слабого, нежного и брутального, романтичного и расчетливого, по-хлестаковски
широкого и зело проницательного. Свое отношение к искусству и различным
упоминаемым персонажам я пытался передать через вопросы или через слова самого
Олега. Впрочем, не всегда с ним солидаризируясь. Я не стремился сильно пригладить
речь, сделать ее законченно литературной. Мне было важно сохранить на страницах этой
книги ощущение сиюминутности, мимолетности. Кажется, подобный подход вполне
возможен, когда мы говорим об искусстве Олега Кулика. Хочется выразить благодарность
людям, без которых эта книжка не состоялась бы. Павлу Рабину и Виктору Новичкову,
Людмиле Бредихиной и Татьяне Петренко, Олегу Хахалину и Нине Бочковой.
Дмитрий Бавильский
I. Человеческое
1. Кулик влюбленный
Мы не виделись с тобой какое-то время. Я тебя увидел и просто не узнал, с тобой
что-то произошло.
Просто я встретил девушку по имени Сарра... Сарра для меня - имя почти неприличное.
У меня тетушка носит такое же трогательное имя. Нежная и ранимая, внимательная,
очень трогательная. Тетушка Сарра очень любила шутить над своим сильно пьющим
мужем, пытаясь отучить от этого порока. Действовал только один способ, повергавший
дядю в шок, после чего он не пил с неделю. Когда он ходил в туалет по-большому, тетя
Сарра подкрадывалась к нему сзади с лопатой, подсовывала лопату, на которую он срал, и
потом все это быстро забирала. Когда он поворачивался, говна не было. И всегда этому
дико поражался. "Ты знаешь, - говорил он, - я смачно так посрал, а говна нету, допился!"
Это почему-то действовало на него просто оглушительно.
Похоже на анекдот. Кстати, у тебя есть в родне евреи?
У меня в родне есть все. Но я считаю себя чистокровным украинцем и не хочу во всем
этом разбираться. Хохол в Москве - это уже не национальность, а судьба. Считается, что
градус ненависти к хохлам в Москве превысил отношение к чеченцам. Среди простых
людей (ведь для интеллигенции слова "хохол" вообще нет). Евреи на третьем месте. Дело
в том, что в Москве много украинских гастарбайтеров. Вот я и отдуваюсь за весь великий
народ (смеется). Плюс Геращенко в банке и Матвиенко в правительстве, но то - люди
высшего полета...
И вот ты встречаешь женщину по имени Сарра.
На дискотеке. (Долгая пауза, вспоминает.) На вечере, посвященном Хануке, в клубе
"Министерство", куда я пришел в майке с нарисованной большой звездой на груди. Мы
познакомились, стали общаться, даже обменялись майками. И я надел ее, женскую,
обтянувшую мне торс до невозможности.
Почему эта встреча произвела на тебя такое сильное впечатление?
Это совпало с сильной душевной травмой, на эту вечеринку я пришел с пробитым
сердцем. До этого у меня была другая девушка, назовем ее Елка, самая талантливая и
красивая художница Восточной Европы. Классические холодные черты лица, голубые
глаза, черные волосы, белая кожа... Мы с ней познакомились в Прибалтике на большой
международной выставке. Елка пригласила меня на море купаться. В море мы занялись
любовью часа на полтора. И когда мы вышли из него, все люди на пляже стояли к нам
спиной. Я был без очков, и мне казалось, что все они далеко. Когда я надел очки, то
увидел, что камень, за которым мы и не пытались укрываться, находится метрах в
двадцати от отдыхающей публики. Что мы вытворяли... Причем девушка руководила
мной... С этого начался бурный роман, который тянулся месяца полтора. Мне было уже
сорок, но я впервые ощутил странную особенность: чем больше пьешь - тем больше
хочется... Впервые! Это было что-то невероятное. До этого я много читал и думал о
любви. Но мне казалось, что все это - натяжки. В жизни много чего было, но такого
сильного эмоционального напряжения я не испытывал.
Разве для художника любовь и влюбленность - это не главные движители творческой
активности?
До этого мной двигало только честолюбие. Only. Чудовищное, гипертрофированное,
болезненное тщеславие. Плюс природная энергия и работоспособность. Все!
А любовь?
Любовь - это огромные силы и средства. Ну, хорошо, я готов их тратить, но где ж она
есть, эта любовь-то? Вопрос не в том, что ты влюбился и трахнулся (всякое бывало).
Просто однажды ты понимаешь в реальности, что же такое есть любовь на самом деле.
И что такое любовь?
Я пошел к Мише Алшибая, знакомому кардиохирургу, который, к примеру, спас Аллу
Пугачеву, когда ей откачали две тонны жира и занесли заразу... И вот ему я начал
рассказывать про свои большие чувства. Он мне говорит: "Олег, ну это же химия, что вы
все волнуетесь! Возраст такой, аминокислоты пришли в движение..." Очень долго мне
объяснял: типа H2O влили в H2CO3 и так далее... А я сказал ему: "Миша, вижу, что вы
травмированы женщинами. Вы не испытали этого чувства. Да, вы благодарны женщинам,
они были для вас приятными спутниками и собеседниками. Но у вас никогда не случалось
ситуации, когда вы теряли себя, переставали контролировать время и пространство.
Значит, вы этого не испытали... Вот и я до сорока лет был уверен, что этого нет. История с
Елкой все еще воспринимается мной как травма. Когда мы с ней расстались, было много
непонятных обид и истерик. Во все это было инвестировано столько эмоций, что я просто
не мог на нее спокойно смотреть... Постоянные взаимные претензии, бред... То ли я
неадекватный, то ли она не совсем нормальная... Сейчас мы с ней созвонились - два
месяца спустя, - но до сих пор мы не можем объяснить друг другу, почему расстались.
Вместе существовать было невозможно, но до сих пор я чувствую неземное ощущение... Я
очень рад, что из него выскочил, вышел... Ибо во всем этом я терял себя, такое удушающее
наслаждение: скажем, у меня в Париже открытие двух важных выставок, а я приходил на
них за полчаса до вернисажа с совершенно отсутствующим видом, даже не представляя,
как развесили мои работы. Потому что по фигу абсолютно, мне все нравится, я всем
доволен, лишь бы Елка была рядом.
Это очень странное зрелище - влюбленный Кулик.
Я смотрел фильм "Анализируй это", где мафиози (его играет Роберт Де Ниро)
обращается к психоаналитику, он начинает испытывать жалость к своим жертвам
(изображает проникновенный тон): "Я не могу работать, я не могу застрелить какого-то
подлеца, задолжавшего мне кучу денег, мне жалко его, я рыдаю, когда приставляю
пистолет к его наглому подбородку..." (входит в роль, показывает).
Я тоже видел этот фильм.
Вот и я начинаю воспринимать себя в такой роли, происходит странное
перерождение... В этом фильме персонаж Де Ниро требует, чтобы его вылечили. "Но если
я стану пидарасом, я тебя убью..." Возможно, поэтому мы и не смогли с Елкой. И тут я
встречаю Сарру, отношусь к вспыхнувшим отношениям как к легкой интрижке,
прикрывая дырку, которая во мне все никак не заживала. Я с ней общаюсь, я чувствую
себя с ней удивительно легко, и она настолько быстро в меня входит... И я снова не готов
к такой легкости. Как будто я заранее инфицирован вирусом любви. И я снова не могу уже
ни о чем думать, и снова возникают проклятые вопросы: что же это такое?! Я пытаюсь с
ней не встречаться, отказаться от отношений, но начинаются муки, страдания. И с ее
стороны происходит нечто подобное... У нее настолько налаженная, идеальная и
совершенная жизнь, что трудно понять, зачем ей-то это надо?! У нее есть все, она
объездила десятки стран, в неделю тратит тысячи долларов просто так... И вдруг она тоже
подсаживается на наркотик наших отношений.
И что теперь?
(Долго думает.) Может быть, это, конечно, химия, но такого высокого полета, что все
остальное кажется уже неважным. Я к этому что-то совсем не готов.
Обрати внимание, ситуация эта совпадает с исчерпанностью твоего акционистского
периода. То есть, получается, ты на перепутье?
На этом фоне я начинаю думать, как же мне быть дальше в профессиональной
деятельности. Я начинаю пересматривать свои проекты и вижу: все они - холодные,
интересные конструкции. Но это не химия, а скорее физика...
Физиология...
Даже арифметика - сложение разных деталей...
Конструктор "Лего"?
Да, да, да. Совершенно неживые вещи. Стыдно сказать. Боже мой, столько сделано. А
все какое-то неживое. Пожалуй, кроме "Собаки"...
А "Пятачок раздает подарки"?
"Пятачок" - тоже конструкция, за которую нужно было ответить. И я сделал это.
Тогда объясни разницу более подробно.
Вероятно, это вопрос характера. Не искусства. Какие тут могут быть аналогии? Грубо
говоря, ты не любишь женщину, но как амбициозный человек обязан ее удовлетворить.
Даже больше чем ту, которую любишь. Но это же будет другое. Это и женщине станет
понятно, и тебе. Голая техника. Механика. Эмоции не в том, чтобы трахаться. Эмоции в
том, чтобы от каждого общения заряжаться. Другое дело, если ты не умеешь себя
контролировать, возникает опасность вхождения в состояние полного душевного
беспорядка и беспредела. Что для меня еще важно в Сарре - она умеет это
контролировать. Видит, что я захожусь, и временно прерывает отношения. На неделю. На
две. У меня возникает натуральное бешенство, но через какое-то время я успокаиваюсь,
мы встречаемся снова. Так мы сохраняем эти отношения. Если дать волю мне, возможна
катастрофа.
Что может произойти?
Не знаю. Это же как опьянение. Ты пьешь, пьешь, пьешь... Что случается дальше?
Можно ногу сломать, голову разбить, просто жизнь потерять... У меня механизма
контроля нет, и это неправильно, я уже выпадаю из всех разумных эмоций и чувств!!!
Поэтому однажды ты и решил конвертировать чувства в художественные
объекты?
Всю жизнь я свои страхи и комплексы сублимировал с помощью искусства. Но раньше
это были вещи несколько надуманные. Все эти фобии и опасения не так серьезно меня
задевали. Не по-настоящему. А любовных метаний я боюсь. И я благодарен Сарре за то,
что она умеет меня контролировать. Она живет в слишком жестком мире, и я, скорее, для
нее как развлечение. Что очень странно для меня. Тем не менее я эту ситуацию
принимаю, потому что сейчас она для меня - единственно возможная форма спасения. Без
любви я не могу, с любовью я погибну. Компромиссный вариант контролируемой любви -
идеальное состояние, к которому я потихоньку привыкаю. Нельзя в сорок лет начинать с
нуля (назидательно). Поздно. Смерти подобно. Наш великий украинский политик
Кочубей влюбился в панночку восемнадцати лет и проиграл государство, потерял нити
управления и весь контроль. До этого он и с Карлом дружил, и с Петром общий язык
находил, воевал со всеми... И от Польши отбился, и от крымских татар, на Украину же все
зарились, как на молодую девицу. Можно только представить, как это было, когда в
шестьдесят лет ты западаешь на юную красотку... Об этом написана лучшая украинская
опера...
Если ты думаешь о любви, значит, ты думаешь и о смерти?
Моя девушка смертельно больна. На следующей неделе она ложится на операцию. Она
подписала документ, что не имеет претензий к врачам в случае летального исхода. Для
меня Сарра и есть объект, который, вполне вероятно, может сейчас уйти. Для меня
каждое расставание с ней и есть смерть. Это как у собак. Хозяин не уходит и
возвращается, а умирает... и воскресает. Умрет ли она под ножом хирурга или отлучится к
парикмахеру, я одинаково парализован ожиданием.
Но это же все умозрительно. Думаешь ли ты о своей смерти?
Давно не думаю. Перестал баловаться этим после перформанса "Два кулика" в Риге
(1998).
Расскажи поподробнее.
Сегодня меня очень приятно встретили в Челябинске. Накормили, напоили, обогрели.
Похожая ситуация складывалась тогда и в Риге, тьфу-тьфу-тьфу, именно поэтому я и не
делаю перформанс здесь. И там меня встречали возле самолета видеокамеры, и город был
завешан цветными афишами, повышенное внимание СМИ и общественности... А я
запланировал самый невинный перформанс: клювом, надетым на нос, нужно разбить
стекло. Замысел заключается в том, что я разговариваю со своим отражением, и оно меня
ругает. Голос, который я слышу, олицетворяет обывательский взгляд на современное
искусство, на меня. "Ты - бездарный художник, ты не собака, ты - говно, отпусти меня,
надоело мне твое искусство..."
Как это сделано технически?
С другой стороны на стекло идет видеопроекция, Выходит, что со мной разговаривает
мое лицо. А у меня стальной птичий клюв, которым я рисую свой портрет, - обвожу
контуры.
Голый?
Обнаженный. И я, вдохновленный, в импозантной форме, рисую, а мне навстречу
несется отборный мат. И звучит драматическая мелодия Тома Вейтса "Русский танец":
ту-ду-ду-ду (экспрессивно напевает). До перформанса я провожу лекцию в кинотеатре
"Андалузский пес", люди висят гроздьями, и я немного перегибаю с пафосом. Я говорю о
своей жертвенности, о мании искусства, все немного наигранно, но вполне искренне.
Все как обычно...
Да, и кто-то вдруг говорит: "Вот вы рассуждаете о жертвенности и об искусстве, но вы
все-таки собака, и в ваших устах это выглядит немного смешно..." И я отвечаю, что это
совершенно не смешно, это - не постмодернизм... И со смыслом объясняю, что завтра всю
эту нешуточность вы увидите... Перформанс этот действительно производит впечатление,
в конце его я разбиваю стекло, раздается вопль убитого в Зазеркалье человека, создавая
иллюзию, что там, по ту сторону, кто-то действительно погиб.
Сколько раз ты его показывал?
Версию эту я делал одиннадцать раз. Но следует понимать, что один и тот же
перформанс я не показываю никогда. Меняются названия и музыка, слова и
инсценировка, появляются дополнительные экраны... На Ригу в тот раз выпал пятыйшестой.
То есть, казалось, технология его показа отработана до мелочей. Хотя до этого
однажды во время исполнения выскочил Бренер, произошла драка.
Давай скажем, что это типичная тактика художника-акциониста Александра
Бренера - встраиваться в чужие тексты.
В тот раз все были уверены, что драка подстроена и организована. Потому что, когда я
его ударил и он свалился со сцены, мое отражение заорало, я немедленно клюнул стекло,
и оно эффектно разбилось. Осталось ощущение полной срежиссированности
происходящего.
Вы с Бренером все время ходили где-то рядом...
Но только в тот раз ему впервые съездил по физиономии. В первый и, по-моему, в
последний. Я ударил его так сильно, что он упал, как картонная коробка. Возможно, это и
его традиция, но и моя тоже (смеется).
У тебя-то постоянно какие-то истории случаются...
А с этим перформансом все время происходила странная вещь: он простой и красивый,
даже театральный, драматичный, но постоянно выскакивает какая-нибудь подлянка,
пытаясь все разрушить. Возможно, потому, что в нем я касался почти метафизических или
же психосоматических глубин, когда моя собственная личность сопротивлялась моим же
собственным схемам.
Что же произошло в Риге?
Представь: лучший зал в городе, в первом ряду сидят депутаты сейма, во втором и
третьем - довольно выразительные товарищи с золотыми цепями, а дальше кураторы и
критики, прочая культурная общественность. Темнота, играет музыка, я выхожу на
подиум, и я театрален, как никогда, как все здорово! Подходит момент кульминации, я
подбегаю, вытаскиваю кисть и клювом со всего маху бью в это стекло... Бу-бу-ффф
(изображает). И будто в бетонную стену. Стекло - полтора метра на метр, огромное,
толщиной три мм, и оно должно было разбиться на мелкие стеклышки. А оно только
дрожит... Я бью раз десять, пока у меня подбородок не рассекается. И не понимаю, что
происходит. И тогда со всего маху бью рукой - я просто обязан разбить это стекло, такая
нагнетена атмосфера. Спасовать нельзя...
Как перед нелюбимой женщиной...
На этот раз наоборот - умереть в любимых руках...
Ты был трезв?
Совершенно. И я отскакиваю от этого стекла и со всей силы бью его... рукой (пауза,
Олег осматривает себя). Темно, свет идет только от экрана... Сначала я думал, что
описался, по мне широкими потоками льется что-то черное. На полу растекается лужа -
как от свиньи. Я смотрю на руку - она разрезана прямо до кости, вижу слои жира, мяса,
кость... Кровь фонтанирует. Я зажимаю руку, со мной случается истерика: "Свет! Свет!"
Все думают, что так и надо?
Никто ничего не понимает. К тому же темно, музыка играет. Что-то льется. Поэтому я
говорю себе: держи себя в руках, ты умираешь... Я сказал это себе, ясно осознавая, что
умереть нужно достойно. Есть люди значительно героичнее, чем я, они спасают
утопающих и выносят собак из объятого пламенем здания, но в тот момент я просто
зашелся от собственного героизма. Наступило совершеннейшее спокойствие, когда я
понял, что умираю, но, главное, я спокоен. Я не ору, не визжу как свинья.
И тащишься от собственной силы.
Или бессилия... Подходит корреспондентка, спрашивает, что со мной. Я отрываю руку
от тела, показываю, и она, фью-ить, хлопается в обморок. Началась паника. Два депутата
потеряли сознание. Бандиты встали: "Нас не обманули, действительно крутой мужик".
(Все смеются.) Хорошо, что нашелся опытный врач. Потому что все стали завязывать руку
возле локтя, а нужно ниже. Он быстро скрутил полотенце, завязал, сломал стул, воткнул
ножку в полотенце и начал скручивать жгут. Боль была, кости трещали. А у меня слабость
и отчего-то водки захотелось...
Последнее желание приговоренного...
Не поверишь (шепчет): "Дайте водочки..." Мне хорошо, тепло. Приносят стакан водки,
и я - хлоп и теряю сознание. Уже потом, много позже, начинаю приходить в себя, слышу
голоса: "Ну, надо же, столько крови потерял... Как свинья..."
Это ты уже на том свете?
Меня везут на "скорой помощи". Я открываю глаза и передо мной лампочка: "Сделано
в СССР". И приятное ощущение снова накатывает на меня волной.
Это и стало поворотным пунктом в твоем отношении к смерти?
После этого я смерти уже не боюсь. Вернее, я не боюсь своего поведения. Я понял, что
смерть может быть предметом красивого героизма и манипулирования. Для меня...
Сказал и почувствовал холодок по спине.
А любовь, любовные чувства и эмоции?
Нет. Тут уже я сам оказываюсь во власти неподконтрольных процессов.
Ты ведь можешь свою девушку задействовать в проектах и таким образом ввести в
творческий контекст?
Это совершенно невозможно сделать!!!. Я иногда использовал девушек для проектов. С
некоторыми из них у меня сложились близкие отношения. Но после участия в проекте все
отношения быстро заканчивались. Потом я смотрю на них уже как на подопытный
материал. Ощущение схожее с тем, когда покупаешь цыпленка на рынке и начинаешь его
ощипывать. Что он может инвестировать в твое искусство? Он съеден, а любить можно
только несъедобное.
Тебе это давало власть над ними?
Напротив, стыд и вину. Когда чувства накрываются сферой профессиональной работы,
ничего извлечь для себя уже нельзя. Это как кончать и мочиться одновременно, не
выйдет: либо одно, либо другое, перекрываются каналы. Знаешь, да?
Возвращаясь к теме смерти. Ты не видел акцию Александра Шабурова "Кто как
умрет": Шабуров лег в гроб и выдержал там всю похоронную церемонию. Привезли
массу венков и женщину из похоронного бюро, которая вела церемонию. Его девушка
Инна натурально плакала, люди произносили прочувствованные речи, потом устроили
поминки...
Это сильный проект, но все-таки симуляционный. А мы с тобой говорим об ином - о
тонкой грани между жизнью тела и жизнью души, когда одно влияет на другое и
непонятно, что сильнее.
Я знаю, у тебя был еще один опыт пограничного состояния, когда во время проведения
акции ты вошел в психоделический транс и увидел Бога.
Но это было только один раз.
Когда это произошло?
11 ноября 1996 года, Музей современного искусства в Генте (Бельгия), акция
называлась "Броненосец для вашего шоу". Четыре девушки восемь часов наклеивали на
мое тело несколько тысяч кусочков зеркал. Одна из них была кореянка, другая -
француженка, третья - бельгийка и, наконец, немка. Девочкам было по 16-18 лет.
Процесс, разумеется, был приятный, хотя мы совершенно не знали, как клеить кусочки на
голое тело так, чтобы они затем не отваливались.
То есть одновременно изобретали технологию?
С помощью нитроклея. Большая часть кожи оказалась покрытой нитроклеем,
наступило легкое отравление. Интоксикация. Так я стоял восемь часов, все онемело,
пробил холод, какое-то полуживотное состояние. Затем меня подвешивали высоко под
потолком, и я вращался, как дискотечный шар. На меня были направлены
тысячеламповые прожектора - узкие, сильные лучи, играла самая эмоциональная музыка
девятнадцатого и двадцатого веков, от Моцарта до техно, свет от меня разбегается
лучиками в разные стороны...
Буквализация метафоры о вечной мечте художника - находиться в лучах славы и
отражать этот свет обратно людям. Кто тебя пригласил делать эту акцию?
Известный куратор Барт де Барре на открытие музея. Там были сплошные звезды, от
Ильи Кабакова до Синди Шерман, и я среди них тогда был самый неизвестный художник.
Какова была его реакция после окончания показа?
Де Барре сильно переживал, какое впечатление произведет перформанс. Но когда он
закончился, Барт бегал, задирая ноги, и кричал: "Фантастик! Фантастик!"
Что ее вызвало, опиши свою работу.
Я взошел на эту лестницу, меня подвесили, включили дымовую машину, я стал
вращаться. Началось головокружение и полное ощущение, что я нахожусь в облаках, в
тысяче километров от земли... Земля маленькая, ее уже не видно, и я парю... Эйфория и
полный кайф... Длилось это полтора часа. Я стал видеть каких-то существ, лица поющих
ангелов, а музыка (они там перестарались) бухала столь сильно, что давила на
диафрагму... Люда Бредихина рассказывала, что внизу некоторые люди плакали, крутился
все-таки живой человек...
Мечты художника осуществились!
Но какой ценой! Внизу стояли четыре жирных парня, если я начну падать - они меня
поймают на руки. У нас был уговор: устав, я подниму руку. Но за полтора часа
беспрерывных вращений я так устал, что не мог ничего сделать, только пальцами
шевелил... А они внизу переводили, что же я хочу им сказать, но ничего не поняли. Потом
меня оттуда сняли, и два дня я лежал в больнице, отходил, не мог встать, тело болело так,
что... С меня снимали приклеенные стекла, и весь я был как в засосах... Спасал меня
дешевый-дешевый бельгийский джин "Эйр". Я выпивал литровую бутылку за один
присест, состояние мое было чудовищно нудным...
Бог как выглядит?
Да никак. Я же видел не бородатого дядьку, а ощущение наполненного инобытием
пространства. Ангелы, облака, немыслимо яркий свет... Словно ты уже присоединился к
сонму неодушевленных существ, бесплотных тел.
Как ты все это пережил?
Передо мной стояла задача - ни на чем не фокусироваться, чтобы голова не
закружилась.
Это кто тебе сказал?
Сам придумал.
Как в балете, когда фуэте крутят?
Именно так. Поэтому у меня и было впечатление, что все эти превращения происходят
только в моей голове.
Как тебе пришла идея "Броненосца"?
Тогда много говорили, что массовая культура задавила современное искусство: де, у
них все схвачено, все так ясно, так ярко, так мощно... и идеи они у нас все воруют. Вот я
подумал и решил: почему бы нам не взять у них их идеи? Почему мы высасываем из
пальца, а они потом все это раздувают до невероятных размеров и продают. Вот и нужно
взять самый попсовый ход, но какой?
Зеркальный шар, который всем нравится и всех завораживает...
Ну, да. Только мы его немного переиначим: попса вынимает из своих акций все живое,
оставляя только оболочку. А мы возьмем их оболочку и вставим туда живого человека.
Выходит чистая конструкция. Только, когда мы стали ее реализовывать реально,
оказалось, что все это не так легко.
Почему ты не думал об опасности? Клей, высота, кружение...
Я был в плену идеи, я еще не берег себя для любви.
Когда в театр приходит сценограф и приносит оформление нового спектакля,
специальный инженер-технолог просчитывает его до последнего гвоздика, до последнего
шва.
Ты абсолютно прав. Но когда я прыгал с крыши, самое интересное было не то, как я
прыгнул, а то, как я чуть не обкакался от страха.
Где это было?
В Питере. Я не цирковой артист, я не тренируюсь месяцами перед выходом на сцену. Я
демонстрирую свои страхи. Любой человек боится прыгнуть с крыши, и в этом смысле
ему куда интереснее мой перформанс, чем выступление профессионала, который сто раз
уже прыгал и заранее знает, какой кульбит он сейчас покажет. Когда я сидел на крыше
перед тем, как прыгнуть, я вцепился в ее край, и меня не могли сдвинуть ни туда, ни
обратно. Представь, я сижу голый, мне холодно и страшно. Уже моча по ногам течет.
Как называлась акция?
"Кулик - это все-таки птица" (1995). Сначала зрители внизу свистели, потом начали
кричать, потом, когда все замолчали и всех пробил ужас, я решил: прыгну. Подо мной
внизу были стальные прутья и бетонные плиты. Меня привязали канатами и сказали: "Не
беспокойся, ты привязан". Но я-то этого не чувствую. Полное ощущение, что я просто
кончаю жизнь самоубийством.
Но раз назвался куликом - полезай в кузов...
Тем более что вокруг висят видеокамеры, масса журналистов... Я сползаю, сползаю,
сползаю, хоп, и я полетел... Инженер, который крепил трос, немного не подрассчитал, я
пошел не по центру двора, а наискосок. В углу росло старое дерево. И я почувствовал
ощущение, будто меня ветками бьют по лицу. Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш... Я открываю глаза и
вижу, что подлетаю к дереву. Высота... Вот я и завизжал как свинья собственное имя.
Интересным было преодоление страха, а не полет человека, подвязанного тросом.
Ты напоминаешь мне русского умельца Левшу, который на коленке делает какие-то
чудеса. Непрофессионализм здесь оказывается залогом успеха.
Представь себе слабого, интеллигентного человека, который подходит к быку
(выставляет вперед челюсть и разводит руки), обидевшему девушку, и бьет ему в морду.
Он бьет не потому, что сможет сбить его с ног, просто проявляет характер. В проявлении
характера художника или зрителя, это уже неважно, и заключается главная задача
современного искусства.
Свой последний перформанс ты когда показывал?
Уже давно. Года три назад. Он назывался "Черная собака, белый человек" (1999).
Честно говоря, в этом случае я не очень знал, что делать, потому что устроители выставки
"Современное украинское искусство в Загребе" требовали чего-то радикального.
То есть ты, как Кабаков, представляешь у нас не Россию, а свою историческую
родину?
Иногда. Отчасти. Это была большая выставка, и для перформанса мне выделили дом,
который построил Иосиф Броз Тито. Огромный, как цирк, офигенный дом. В центре
большой круглый зал без окон. Я приехал туда за неделю и все это время жил с большой
черной собакой. Ко мне привели большого пса, смесь дога и добермана, свирепый
волчара, черный и немного мохнатый. Важно было, чтобы он ко мне привык. Я с ним
подружился, приласкал его, прикормил, мы вместе спали и ели, разговаривали, пока он ко
мне не привык...
Что вы с ним сотворили?
Людей на перформанс запускали четыре часа. Всех обыскивали, чтобы не было
зажигалок, ножей и фонариков. Кроме фотоаппаратов, пожалуй.
Из-за угрозы терроризма?
Мне было важно установить полную темноту, вот я и не хотел давать кому-то хотя бы
минимальный шанс что-то включить. В кромешной мгле звучала эротическая мелодия,
дымились курения, публику медленно рассаживали, оставляя небольшую площадку в
центре размером три на три метра. Народу набилось около семисот человек. Пропускной
режим действовал строго, поэтому рассаживались все долго, так что публика начала
бесноваться. Темно, тесно... Потом звук становится очень громким, и тут выхожу я...
В кромешной темноте же ничего не видно!..
Но фотографам разрешается фотографировать. Хотя они и не видят объекта съемки.
Атмосфера нагнетается, у всех выступает пот нетерпения... Мне рассказывал об этом
известный фотограф Борис Михайлов, он был среди зрителей. Он говорил, что, когда свет
полностью выключили, семьсот человек, сидевших в зале, превратились в единое
коллективное тело, задыхающееся от приступов клаустрофобии. Ощущение ужаса
возникало не из-за того, что происходило (или не происходило) на пятачке, а от
колебания воздушных потоков - когда за тобой стоят сотни людей, и ты их не видишь...
Твоя-то роль в чем выражалась?
Я принимал разные позы, обнимался и целовался с этим здоровым псом, ласкался -
все, как дома, только в обнаженном виде...
Давай скажем более прямо - в голом...
Но одеждой мне была темнота. Публика видела все происходящее только в свете
отдельных фотовспышек. Пух-пух-пух... И у тебя в глазах сразу же возникает негатив
увиденного, и изображение как бы плывет. Но при этом никому не понятно, что
происходит. Только мгновенные огненные всплески... точно молнии... Именно освещение
прессы давало какую-то визуальную картинку.
Как долго это продолжалось?
Пятнадцать минут. Зрелище вышло неожиданным. Потом я отпускал собаку и начинал
идти по головам. Люди сидели настолько плотно, что я мог идти по ним, как по дороге.
Собака бегала, а люди кричали...
И терпели... Потому что положено терпеть. Потому что все понимают, что это -
современное искусство. Вообще, положено ли терпеть, когда художник открыто
издевается над тобой?
(Пауза.) Это вопрос сложный. Если тебе идут по голове, что тебе остается делать? Ты
четыре часа стремился сюда попасть и ждал. Ты сел, тебе показали акцию...
И ты понимаешь, что это жест вольного художника...
Поэтому меня никто не ударил. Но в шоке были многие. Когда все вышли, то долго не
расходились, ждали моего выхода. Им хотелось посмотреть на чудовище, причинившее
столько неудобств.
Какой месидж был заложен во всем этом безобразии?
Я до сих пор не могу понять, в чем была суть сыгранного мной. Но я понял: когда ты
медленно и даже мучительно пропускаешь через сложную процедуру огромное
количество людей, далее можно показывать все, что угодно. Сам акт сопричастности,
соучастия делает акцию успешной.
Это как ожидание Нового года - когда готовка салатов и ожидание гостей
оказываются всегда интереснее застолья под звук громко работающего телевизора...
После долгого мучения, когда люди выходят на свет, их настигает запоздалый
катарсис. Они благодарны тебе, что с ними не случилось ничего более серьезного.
С чем связано то, что ты уже достаточно давно не устраиваешь никаких акций?
Я теперь активно делаю другие вещи...
В данном случае меня интересуют именно акции.
Перформанс всегда был формой выражения неартикулированного художественного
жеста. Когда ты не очень понимаешь, что хочешь сказать, - раз, когда тебе не очень
понятно, что происходит в большом мире, - два. Тогда и возникает необходимость в более
адекватных ситуациях, сырых формах, жизнь же сама действует в режиме перформанса,
развиваясь без сценария... Сейчас жизнь изменилась, все кристаллизовалось, стало
жестче, честнее, четче. Грубее или тоньше...
С приходом Путина?
Это уже и при Ельцине началось. Но подмерзание происходит не только у нас, это
общий мировой процесс.
Мы часть этого процесса?
Разумеется.
То есть в этом смысле у нас нет особого пути?
Есть. Особый - по отношению к чему? К кому? Мы находимся между Востоком и
Западом, между Китаем и Америкой, эти две культуры, эти две традиции определяют
наше вынужденно промежуточное бытие. В этом смысле мы не свободны от общих
тенденций. Но, тем не менее, принципы местной жизни у нас формулируются, исходя из
ощущений собственной идентичности.
Как это произошло у тебя с собакой, которая тоже ведь претендует остаться в
истории искусства двадцатого века. Вместе с "Черным квадратом" Казимира
Малевича?
"Черный квадрат" произошел от итальянского футуризма и всей предшествовавшей
ему традиции. А моя собака - символ выпадения из культуры. Только в этом смысле мы и
можем быть оригинальны. Именно в этом смысле мы можем быть интересны Западу - как
атавистические, мощные регионы, где сохраняется дикая природа, волки живут, медведи
по улицам ходят... Когда я последний раз был в Англии, какой-то человек сказал мне с
гордостью: "Последнего волка в этой местности мы убили сто лет назад". Он имел в виду,
что Россия опасна, а вот в Англии жить уже давно не страшно. Но если по сути, он
говорил чудовищные вещи, это же геноцид - они уничтожили все живое и учат теперь
этому отсталых нас, как нужно жить. Хотя у нас есть и волки, и медведи, и куропатки, и
касатки...
Словом, все жизни, все жизни... Может быть, в разговор об окончании у тебя
акционистского периода имеет смысл подверстать идею о том, что ты теперь активно
живешь чувственной жизнью и тратишь себя на более сильные раздражители. Тогда
беседа наша сделает кольцо и снова выведет на тему влюбленного художника Кулика.
Любовь для меня слишком живая вещь, пока что ускользающая от формулировок, здесь
я нахожусь только в самом начале пути...
2. Уход из большого спорта
Элитарного и сложного современного искусства, обычно связанного с идеей
непонятности, теперь нет и быть не может. Это время прошло.
Непонятность была связана с тем, что существовали художники, запрещавшиеся
советской властью. Вот они вольно или невольно выработали свой птичий язык. Но это
язык подпольщиков, а не актуального искусства.
Есть достаточно широкие массы, интересующиеся современными практиками, они с
удовольствием ходят в галереи. Если художник не может говорить на понятном для них
языке, следовательно, он еще не вышел из подполья. Война кончилась, но такой художник
все еще бегает по лесу и взрывает поезда. И он совершенно не вписывается в
современность.
Перформансы выполняли в России функцию возвращения искусству чувственности.
Все советское искусство так было засушено идеологемами, идеологическими
конструкциями, что художник был намертво отрезан от пластики. Он не имел права
чувствовать. Более того, интимное, интимность, брутальная сексуальность запрещались,
так как это не служило родине, партии и правительству. Самое смешное, что
диссидентствующие художники, в первую очередь концептуалисты, противостоявшие
советской власти, действовали по той же схеме. Они отвечали на идеологические догмы
идеологическими догмами. Чувственное, живое, человеческое, индивидуальное оказалось
задавленным. Неслучайно феноменальный успех ждало все, что выходило за рамки
официоза. Например, достаточно посредственное стихотворение Константина Симонова
"Жди меня, и я вернусь..."
Симонов-то тебе чем не угодил?
Просто стихи плохие. Но общество ощущало такой дефицит интимности, впрыснутой в
публичное обсуждение, что никто не смотрел на качество текста. Ведь всем хочется
только об этом и говорить. Не сдавленно под кроватью обсуждать с Дусей, как ты ее
любишь, но честно рассказать о своих чувствах миру. Но при этом ты встаешь на
партсобрании и говоришь: партия и правительство постановили...
Именно поэтому тебе и понадобились публичные проявления чувств.
Публичное возвращение чувственности происходило в русском искусстве через
перформанс, когда я начал раздеваться...
То есть кайф не в том, что ты - собака, а в том, что ты - голый, обнаженный
человек со своими чувствами?
Люди на меня смотрят, я выхожу и действую на них своими телодвижениями. Какая
первая реакция была на все это безобразие - люди же не говорили о том, хороший я
художник или плохой. Все хохотали. Реакция совершенно нездоровая. Как только в
обществе появился вкус к живому человеку и понимание, что есть такая сфера и ее можно
обсуждать публично, как только я стал о ней думать, рассказывать другим, очень многое
изменилось и во мне, и в мире вокруг.
Ты думаешь, об этом не говорят?
Думают, но не вслух. В Москве даже сейчас об этом практически не заикаются. Я
думаю, в Челябинске еще меньше. Если по-серьезному, о своих чувствах, эмоциях.
Может быть, никому неинтересны чужие чувства?
Задача художника и состоит в том, чтобы заинтересовать своими переживаниями как
можно большее количество народу. Хотя это и воспринимается как жест, далекий от норм
приличия. Зато разговоры о том, как кто кого кинул или замочил, - норма нашей жизни. А
то, что ты любишь человека, что ты при этом чувствуешь и переживаешь, - чудовищная
тайна. Я видел много серьезных людей, которые (если начать с ними разговаривать о
сфере чувств) начинают прятать глаза и тушеваться. Потеть!
Когда приходят покупать работы?
Ну, к примеру, солидные бизнесмены, банкиры... "Я с женой о таком не говорю..."
Именно этим вызван такой успех передачи "За стеклом"?
Конечно, там ведь ничего особенного не происходит: сидят за столом люди,
треплются... Кухонные разговоры, перенесенные в студию, до сих пор способны вызывать
у нашего человека шок.
Ну, к этой передаче мы еще, думаю, вернемся. Значит, разговор о чувственном важен
уже на стадии называния, обозначения темы?
И имеет важную терапевтическую роль.
Когда ты обнажился в первый раз?
В 1990 году случился первый перестроечный случай боди-арта. Я был куратором
выставки английских феминисток. Они дико возмущались, что куратором им назначили
мужчину. И чтобы "отомстить", решили слепить из меня формы. До этого они лепили
друг дружку - одна девочка садилась на стул, а другая снимала с нее часть руки, или ноги,
или тела... Потом они встают, и части тела, минус-формы, оказываются приделанными к
стулу. Меня же они посадили на табуретку, обмазав задницу гипсом, при этом не смазав
ее вазелином, и, когда я вставал, это был ужас - мне казалось, что с меня живьем сдирают
кожу. Вместе с волосами... Объект и вышел таким - волосатая жопа Кулика. (Все
смеются.)
Оммаж к волосатой чашке Олденбурга. Неплохое вхождение в боди-арт.
Я им отомстил, сказав, что Россия - страна бедная. Поэтому подиумы и подставки для
работ у нас делают только из одного материала - снега. И мы утрамбовали снег,
поставили на него стулья с остатками гипсовых форм, через три часа все это начало таять,
превращая выставку в скопище чудовищной грязи.
Взаимно обменялись любезностями. Теперь, закончив показы акций, как же ты несешь
знамя раскрепощения в массы?
Когда перформансы отошли, для меня это стало самой насущной проблемой. Можно
сказать, номер один. Пока я не могу конвертировать новую чувственность в пластику,
пока я занимаюсь ею только в повседневной жизни. И, честное слово, даже не знаю, как
переплавить ее в искусство. Для пластики это слишком сильно. Теперь я потрясаюсь
великим мастерам прошлого, которые писали пухлые романы сугубо о чувствах. Это
только кажется, что о любви говорить просто.
Легко впасть в банальность?
Да, хотя бы потому, что окончательно потерян нормальный язык человеческого
общения, культура внутренней жизни... Это нельзя придумать, это можно только
пережить. А советским людям трудно признать наличие вот такой сферы, мы толькотолько
признались, что у нас секс имеется. А любви-то нет...
То есть в компании с Борисом Моисеевым ты занимаешься тяжелым процессом
сексуального раскрепощения экс-советского человека.
Я не занимаюсь сексуальным раскрепощением. Боря Моисеев - шоумен, для него как
шоумена тема не важна. Ему все равно, что профанировать. А для меня как для художника
важна идея. Всего одна. Но ты посвящаешь ей всю свою жизнь. Илья Глазунов высказался:
"Каждый дурак под линейку может нарисовать черный квадрат". "Но ты попробуй
заниматься этим всю жизнь", - ответил ему Дмитрий Александрович Пригов.
Тут можно провести параллель с жизнью в науке. Хороший ученый делает
изобретения каждый год, выдающийся ученый за всю свою карьеру делает несколько
фундаментальных открытий. И только гении типа Эйнштейна всю свою жизнь двигают
какую-нибудь одну идею, "Теорию относительности", которая окончательно и
бесповоротно меняет представление людей о Вселенной.
Любой похотливый дурак может влюбиться в козу. Но ты попробуй любить ее всю
жизнь. В конце концов, женись на этой козе! Любой Боря Моисеев может спеть, что он
любит мальчиков, но ты сделай это сильно по форме и докажи, что за этим стоит
реальная страсть. Вот когда Алла Пугачева поет, что она меняет любовников, вся страна
ей верит. Даже если рядом с ней стоит Максим Галкин. Это и интересно. А деятельность
Бори Моисеева - это эрзац. Не тема определяет место человека в искусстве. Ты интересен
не тогда, когда говоришь о любви, важно, как ты будешь говорить об этом.
Но тема боди-арта у тебя сейчас уходит.
Именно потому, что приходит тема любви. Но пока только в жизни. Потому что в
искусстве я еще не отработал много тем, связанных с политикой, обществом,
общественными отношениями, с животными и с зелеными.
То есть парадоксальным образом ты оказываешься не готов говорить о своей
чувственной жизни.
Нужно сначала разобраться с социальным мусором, разложить его по полкам, а потом
уже переходить на более глубокий, глубинный уровень.
Это теперь актуально? Ты снова, как голодный хищник или чуткая жертва, держишь
нос по ветру?
Я думаю, эта новая для меня тема должна найти серьезный отклик в обществе. Уже
сейчас снимают не боевики про бандюганов и ментов, а фильмы про большие эмоции и
чувства. Про реальные желания и страдания людей. Мне уже надоело гнаться за модой,
которую определяет непонятно кто. В конце концов, это моя жизнь, и распоряжаться ею я
должен самостоятельно, руководствуясь собственными чувствами и эмоциями.
Как тебя настигла идея начать показывать акции? В какой ситуации ты решил
"сделать это"?
В 1993 году я ушел из галереи "Риджина", где был куратором, директором,
экспозиционером... Когда меня оттуда "ушли", я не знал даже, сколько стоит проезд на
метро: по утрам в восемь часов меня забирала машина, и я допоздна возился в четырех
стенах. Тогда случилась революция, и парламент расстреляли из танков. И все мы
оказались совершенно в другом мире. Мы долго и упорно строили свободу и демократию,
и вдруг оказалось, что мы снова вернулись в пещерный век. Кошмар!
Что тогда происходило в искусстве?
Многие мои учителя и отцы уехали на Запад и бросили меня в Москве, точно сироту.
Ты имеешь в виду кого-то конкретно?
Художников предшествующих поколений. Илья Кабаков, Эрик Булатов, Виктор
Пивоваров, Андрей Монастырский, Никита Алексеев, "Медгерменевты", "Мухоморы"... И
тогда мы начали делать искусство, понятное здесь, адекватное местной ситуации, не
опираясь ни на какие до нас уже выработанные критерии.
Это очень важный психологический момент, пришлось убивать в себе опыт отцов,
для того чтобы во весь голос заявить о собственных представлениях о прекрасном.
Мы стали искать, вырабатывать язык, понятный здесь и сейчас. Когда мы
сформулировали сиюминутные стратегические цели и задачи, пошли реальные дела...
Особенно важны были прошедший в "Риджине" первый фестиваль анималистического
искусства, фестиваль перформансов, что-то еще... С Запада стали возвращаться
разочарованные люди, начали активно говорить о кризисе. Оказалось, что везде разбухает
кризис, - и там и здесь. Чуть позже нас накрыло волной социального неблагополучия...
Что и совпало с твоей ситуацией?
Как обычно. Я выпал из условно властных, организационных структур, оказавшись
предоставленным самому себе. Ни денег, ни работы, ни признания. Состояние
полуживотного. У тебя есть руки, голова, зубы...
Зубы-то свои?
Тогда были свои (смеется). Но уже шатающиеся. Хотя за дряблую ляжку я еще мог
ухватить. И меня все время мучило: ну какие же мы к черту люди... Мы совершенно
беспомощные животные, мы рыбы, которых выбросило на берег, и на последнем
издыхании мы дрыгаем жабрами.
И тут ты придумал собаку?
Этому предшествовала череда мыслей, которые начались где-то с восемнадцати лет. И
продуцировали их не книги, а моя жизнь. Потом я понял, что мысли эти весьма просты.
Но для меня они оказались тяжко выстраданными. К тому времени я пережил несколько
серьезных разочарований. И главное, я разочаровался в категории "прозрачность",
которую в Москве просто не увидели.
На то она и прозрачность. До нее народ дозрел только сейчас. Но об этом мы
поговорим чуть позже.
(Выпивает.) Хороший виски тут у вас... Виски - как наркотик, хорошо идет в хорошей
компании. И наоборот...
Ну, ты не расслабляйся. Ближе к телу.
Ключевым тогда для всех было слово "кризис". Все стало проседать, и к началу 1994
года мы впали в чудовищную мировоззренческую депрессию: страна оказалась в той же
самой жопе, из которой, как казалось, мы так трудно выбирались.
Ситуация 1994 года никак не рифмуется с нынешним московским затишьем?
Сейчас все выглядит немного по-другому: люди уже несколько раз падали и
поднимались...
...И потихоньку привыкли к режиму "русских горок"...
Да. А тогда вся страна была весьма наивной. Неважно, шестьдесят тебе лет или
двадцать. Когда рухнул железный занавес, люди, сидевшие всю жизнь в спертой комнате,
оказались на открытом воздухе. Вот и вышла некоторая эйфория...
Это теперь называется "информационная травма".
А тогда об этом никто еще не знал. Все переживали сильный кайф, страна читала
"Огонек", поражаясь зверствам сталинского режима. Пять миллионов тиража. Это и
приняли за свободу.
Гласность и оказалась некоей не очень удачной репетицией демократической
раскованности, к которой мы пришли не слишком готовыми...
И в 1993 году случилось типичное похмелье. Первое в Новейшей истории. Сильное,
неожиданное, болезненное... В это время я делаю выставку в галерее Гельмана "Я люблю
Горби". Когда страна сотрясалась от ненависти к первому президенту СССР, я вывешивал
гигантские копии его родимого пятна, сделанные из оргстекла. Я никогда не был
поклонником Ельцина. Я понимаю, что Горби - слабый человек, но то, что мы сидим
сейчас и пьем виски, - заслуга не Ельцина, а все-таки Горби. Если бы не Ельцин, вполне
возможно, мы бы сейчас сидели еще лучше. Если такое вообще возможно.
Горбачев никак не отреагировал на эту выставку?
Он ее видел, ему показывали. Более того, меня приглашали в его команду помогать
делать предвыборную кампанию. Помните, когда он выдвигался на пост президента
России в 1996 году и получил минимальные доли процента? После первого же
предложения его имиджмейкеры отказались от моих услуг. Я сказал им: никто не
использует на выборах такое мощное пропагандистское средство, как запахи. Давайте
сделаем духи или дезодорант "Запах Горбачева" и объявим об этом по всей стране.
Аэрозоли с этим запахом (допустим, мы назначаем "Запахом Горбачева" яблоневый или
апельсиновый аромат) агитаторы, которые обычно кидают листовки в ящики, должны
были распрыскивать в подъездах жилых домов. Все будут знать, что это запах Горбачева
(изображает обывательское недовольство): опять Горбачевым пахнет! И все это будет
действовать людям на подкорку... Мне сказали, что "нам это не подходит". Сейчас это
уже могут запретить, а тогда можно было делать почти все. Представляешь: ходят эти
тетки и не забивают почтовые ящики макулатурой, а изящным движением руки
разбрызгивают запах кандидата!
К тому времени, как тебя "ушли" из "Риджины", у тебя остался целый шкаф
новорусской униформы - множество разноцветных (в основном малиновых) пиджаков.
И я даже первое время ездил в малиновом пиджаке в метро. Нелепейшая ситуация: всю
старую одежду к тому времени я уже выбросил, и ничего, кроме, условно говоря,
малиновых пиджаков, у меня не осталось. Я сильно похудел, и пиджаки болтались на мне
как на жерди. Именно тогда я и прочитал рассказ японского писателя Юкио Мисима,
поразивший мое воображение.
Перформанс отличается от театра тем, что не имеет ярко выраженной сцены,
выделенного пространства.
Я называю себя не художником, но общественным деятелем. Так гораздо интереснее.
Я никогда не хотел, чтобы меня называли "великий художник". Но вот если бы меня
назвали "кумир Москвы", это подошло бы мне больше. Или "кумир всея России"...
Когда я провел акцию "Последнее табу, охраняемое одиноким цербером", когда я на
цепи голый выскочил на улицу и стал кидаться на людей, на машины и перекрыл уличное
движение, мою акцию показало телевидение, и вся Москва обсуждало это неделю, даже
бабушки у подъездов это обсуждали.
Ты мог прийти куда угодно, и все говорили не о Лужкове, не о Лебеде, не о
Черномырдине, а о человеке, который бегает на цепи. И говорили: так это же наша жизнь,
мы тоже скоро будем как собаки и бегать на цепи; хватит, у нас там на Тверской собака
бегает; что мы собачимся, что мы лаемся!
Так жизнь идет по пятам искусства. Другое дело - ситуация, в которой, как ты
говоришь, эта граница стирается.
Ну, так это же вы, критики, делаете мне медвежью услугу, называя мои акции
искусством, то есть соотносите все это с миром Репина или Серова, в котором красиво
пахнет лаком. Вы же не пытаетесь объяснить, что произведение - не сумма приемов, а
прежде всего ощущение самого зрителя. Человек, который умеет его высечь, и является
художником. Тот, кто не умеет, - не художник. Даже если он одним движением руки
нарисует весь мир.
II. Животное
Вдруг мне пришлось уйти из "Риджины" - договор закончился, мне его не продлили;
так и оборвался период моего новорусского существования, которому я отдался с большой
охотой; мне нравились все эти пейджеры, личные водители, рестораны, поездки за
границу, прочие халдейские штучки. Я даже собирался снова уехать в деревню. У меня
тогда будто пелена с глаз спала: да я же ничего не видел, кроме дела, кроме хозяина. Моя
жизнь снова начала становиться многомерной, совсем как в детстве или в молодости,
когда я еще не задумывался о карьере художника.
И я задумался: как же сильно человек зависит от своих психофизических ощущений.
Видение мира - не плод здравых, взрослых рассуждений, а прежде всего реакция на
температурно-влажностный режим за окном.
Животное, как таковое, меня тогда не интересовало. Но я вдруг увидел его в себе:
затравленное, затюканное. Загнанное. Я увидел его в матери, в отце, в друзьях.
Но "звериное" осознается, вычленяется в нас с трудом. Общество так построено, что
предпочтение всегда отдается человеку социально послушному, покорному.
Положительный образ современной цивилизации - человек в пиджаке и в галстучке. А
человек дикий, рвущийся, смелый, потеющий, воняющий, испражняющийся, желающий
или мучающийся - существо биологическое - подвержено в искусстве чудовищному
остракизму. Мысль простая. Но когда она доходит до нутра, то оказывает сильное
воздействие.
Я понял, что, может быть, в этом и есть попытка выйти из коллективистского
состояния многих российских травм, в которых мы находимся и из которых выйти никак
не можем.
Человек не может преодолеть кризис сам, если это серьезный кризис. Ему всегда
нужен доктор. В нынешних наших психологических травмах никакого доктора быть не
может, мы сами должны себе помочь. А как?
А надо выйти из состояния культуры, попытаться перейти на другую ступень.
Выбраться вверх мы уже пытались в 20-30-е годы и потом в космос, чтобы бросить эту
Землю, порванную пашнями. В советской мифологии есть этот космос: верховный бог в
виде Сталина - чистая победа литературы.
Мы отравлены советской реальностью. Я особенно сильно это ощущаю, потому что
жил в еще более закрытой системе - партноменклатурной, отгороженной от всего
остального будто стеклом. Реальный мир был как картинка. Поцелуи через стекло. Я не
мог заразиться, но и не мог испытать экстаза. Когда стекло подняли, реальность
травмировала.
Западный человек пережил ситуацию в сто раз хуже. И ничего. Но для нас перемена
участи оказалась просто чудовищной: демонстрации, митинги. Мы же чувствуем себя как
комнатные растения. Когда ты его выносишь на легкий ветерок, оно воспринимает его
как ураган и бурю.
Я понял, как легче воспринимать реальность не депрессивно, как у людей, а радостно,
как у животных, не имеющих памяти. Только воображение. Это очень сильное ощущение,
когда всю территорию интеллекта человек заполняет настоящим. То, что животное видит,
то оно и чувствует. А когда отворачивается, то этого как бы и нет, оно умирает. Вокруг
животного тотальное небытие. И нет ничего, кроме реальности.
3. Как я стал собакой
Рассказ Мисимы был о собаке, охранявшей тело умершего хозяина. Старик упал на
улице, и умер. Для того чтобы помочь, оказать первую помощь, к нему стали подходить
люди, а собака их не пускает. Она продолжала охранять его как живого. Для нее хозяин
был по-прежнему жив. Его смерть - это и ее смерть, поэтому для собаки старик должен
жить вечно.
И как эта идея была для тебя связана с ситуацией российского общественнокультурного
кризиса?
Если внутри меня нет этого кризиса, то его нет вовсе. С Запада приезжают
разочарованные художники и начинают говорить о кризисе. Их вопли подхватывают
господа теоретики, их жены и любовницы. Любовники, наконец. (Кривляется,
передразнивает.) Кризис в искусстве! Кризис в искусстве!.. И это модный критик пишет...
Ну, ему за это деньги платят.
Писать им не о чем, вот и принимают собственную ситуацию за общую.
Ты кого-то конкретно имеешь в виду?
Половина пишущей Москвы, несть им числа. Как жабы квакают: кризис, кризис... Но у
меня-то внутри все цветет и пахнет! Надо бороться, выживать... Конечно, нельзя сказать,
что все охуительно, но и наперед смерти в гроб зачем ложиться?! Вот я и придумал образ
собаки, не знающей о кризисе и о том, что хозяин мертв, вот она и продолжает охранять
его со свойственным ей темпераментом.
Хозяин, понятное дело, это искусство? Или у тебя был более конкретный адресат?
В качестве хозяина я решил взять галерею Гельмана и приковать себя к входу, никого
не пуская внутрь.
Но там же был еще Александр Бренер.
Я пока рассказываю тебе начальную идею. Мысль пригласить кого-то еще пришла чуть
позже. Я бы охранял вход в галерею, а публика, сумевшая прорвать мой кордон, должна
была увидеть пустое помещение. Итак, я охраняю сакральное место обитания искусства. С
такой страстью, на которую только способен. Тем самым доказывая важность искусства
для меня и для общества независимо от того, есть там что-нибудь или нет.
Это была сознательно выстроенная концепция?
Это была блуждающая во мне эмоция. Человеческим языком я доказать это не мог,
аргументов не хватало. Я мог только лишь выпасть из этого состояния, вот именно тогда у
меня и появились бы аргументы. Именно так, в нечеловеческом виде я и нашел форму
возражения разговорам о всеобщем кризисе. Возможно, люди, которые хоронили
искусство, оказывались правы, но у меня была своя правда...
Таким образом, этой акцией ты как бы заканчивал весь светлый путь искусства,
подводил под ним жирную черту.
Да!
Ты боялся этого образа?
Очень, но самый большой страх у меня был не потому, что пришлось раздеться, а то,
что я не буду похож на собаку. Не буду убедителен. Как вызвать ярость? Как быть
убедительным? Настоящий стресс.
Почему ты решил показывать эту акцию в декабре?
Время подошло. Только придумал и - вперед с песней.
Как ты к этому готовился?
Накануне купил в магазине скотч, хотя теперь понимаю, что все можно было сделать
намного лучше. Тоньше. Точнее. Потому что скотч тут же порвался, а потом я срывал его
вместе с волосами.
Когда тебе пришла идея позвать Александра Бренера?
Саша - талантливый поэт, эссеист, критик, ценитель искусства...
Застенчивый мастурбатор...
И поедатель безумного количества биг-маков...
Прямо перед памятником Пушкину.
Я рассказал ему об идее перформанса. Он слегка обиделся: "Получается, что я нечто
вроде сопровождения?" Я объяснил, что он легко может внести в общее действо свою
лепту, что я просто я хотел бы быть прикованным именно к нему.
Разве Бренер с самого начала не думал, что он там главный?
Это случилось потом. Я не знал, что он так думал. Я - человек наивный, как мы
договорились, так оно и должно было быть. Задних мыслей у меня не было.
Но почему именно Бренер?
Мне казалось, что будет лучше, если я буду прикован не к мертвой галерее, а к живому
произведению искусства. Я и говорю ему: ты уже стал артефактом, человек без дома, без
семьи... Оба мы находимся как бы вне человечества: Бренер находится как бы над
человеческим уровнем, а я - под ним. Саша сказал: "Я подумаю..." Через два дня он
пришел и сказал, что ему не нравится название акции "Безумный пес". И предложил свое:
"Последнее табу, охраняемое одиноким цербером". Вышло поэтично и весьма
велеречиво. Я такие названия жутко не люблю. Понятно, что такое иезуитское название
мог придумать только Бренер. Взамен я предложил двойное название: "Последнее табу,
охраняемое одиноким цербером, или Безумный пес".
Это было важно?
Больше всего мы обсуждали именно название. Как перформанс будет проходить, мы не
говорим. Деликатно обходим самое главное. С его стороны я вижу некоторое ускользание.
Как? Выбегают на улицу два мужика, и что?! Саша захихикал: "А как мы будем
тренироваться?" Я взял в галерее цепь, натянул ее, крикнул ему: "Держи!" Стою и
гавкаю... Ни уму ни сердцу... Саша не знал одну маленькую хитрость: в детстве я очень
боялся быть повешенным. Смотрел много фильмов о том, как фашисты вешают партизан,
впечатлялся. Тогда же прочитал про одного советского боксера, который попал к врагам,
но выжил. Да, его повесили, он минут тридцать болтался в петле (изображает), потом
разжал веревку и выскользнул. Убежал.
Это был не Бэтмен?
Я же говорю: простой русский боксер. У него были легкие бедра и бычья шея. Это его
и спасло. Вот я все детство я тренировал шею хула-хупом. До такой степени... (Все
смеются.) Бренер не знал эту подробность моей биографии. Он, видимо, думал, что
сможет мной управлять. У нас была договоренность: Саша читает стихи, а я буду лаять и
отгонять от него людей. Но Саша меня тоже не совсем точно информировал, он решил
читать одну фразу. Красивую. Стих Вертинского: "В бездарной стране погибал офицер..."
Но на самой акции он проговаривал только первую часть этой строки. Выглядело это как
политический жест без какой бы то ни было метафизики. Кроме того, цепь была семь
метров. Красивая, оцинкованная. Ее даже поднять было тяжело. Мне ее специально
достал один строитель. Я просил его найти такую цепь, чтобы звенья были не крупные, но
толстые. Как кабанчики.
Почему именно такая?
Она выглядела мощно и красиво. Эстетски.
Как экипировался Бренер?
У него был ремень, на нем закрепили цепь и черные, спортивные трусы, которые он
очень долго подбирал. С невероятной тщательностью. И это Бренер, который всегда
выступал голый. Подходит время перформанса. Из Киева приехали мои родители: я так
сильно волновался, что позвонил им и позвал. Они офигели, послали сестру и папу. Взяли
видеокамеру.
Так это их видео потом везде показывали?
Нет, в историю вошла пленка ОРТ. Акцию эту снимали очень многие. Практически все
телеканалы.
То есть вы заранее оповестили все СМИ?
А как же! Это же искусство! Но что было объявлено: Александр Бренер и Олег Кулик
делают совместный уличный перформанс.
Так ты думаешь, что шли на Бренера, скандальная слава которого тогда поднималась
как на дрожжах?
Шли на меня. Бренера тогда знали гораздо меньше. Хотя и на него тоже. Скандальным
он стал уже позже.
Как Гельман к этой идее отнесся?
Очень хорошо. Гельман уже тогда понял, что в провокации заложена мощная
политическая сила.
Вы до этого или после сделали акцию в Политехническом музее "Партии под ключ"?
Конечно, до. Эта была первая акция, когда агрессию выплеснули вовне. И по
серьезному резонансу, который имела акция с партиями, все увидели, как это может
действовать.
Для тебя этот эффект оказался неожиданным?
Совершенно. И Гельман понял, что нужно продолжать в том же духе. Следует
разлагать существующую в московском искусстве парадигму, но как?!
Это, должно быть, одна из самых недорогих акций в истории галереи Марата
Александровича?
Финансировать там было нечего, купить Бренеру трусы, и мне - цепь.
Хотя потом, после проведения акции, оказалось, что существуют недовольные,
пострадавшие... Скажи, это правда или миф (я слышал эту историю от нескольких
человек), что на следующий день Гельман сидел в галерее и все пострадавшие, кто бы к
нему ни обратился, получали денежную компенсацию. Он открывал ящик стола и
доставал из него нужную сумму. Любой человек с улицы мог получить компенсацию.
Он заплатил Марине Бессоновой 120 долларов за куртку, 200 долларов за помятый
капот и 120 долларов за разбитую деталь чьей-то машины. Это то, что я знаю и видел сам.
Тогда для Гельмана это были большие деньги, он, кстати, и сам нуждался...
Марина Бессонова так долго тебя поддерживала, опекала, говорила о твоей близости
к западному авангарду, а ты отомстил женщине вот таким бессовестным образом.
Куртка у нее, между прочим, не была порвана. Я просто изгваздал ее жиром и грязью.
Она пришла к Гельману такая возмущенная...
После этого тебя полюбили женщины?
Это все было потом. Много позже.
Подошла минута показа. Что ты чувствовал?
Сильнейший мандраж. Потом это повторялось на каждом показе всю жизнь. Но тут
особенно... Дебют все-таки... Я впал в ступор, представляя: вот я выбегу и тупо, вяло
начинаю лаять. Ни сил, ни энергии. Надо водочки выпить. Кто-то сбегал за бутылкой. Но
я от волнения пить ее не мог: просто не лезла в горло, стоит колом. Еле-еле. Ничего не
берет.
И ты, чтобы успокоиться, начал приводить себя "в порядок", доводить до животного
состояния. Гусиным жиром намазался, чтобы не околеть...
И переусердствовал, обмотавшись скотчем больше, чем нужно. На колени, на ступни
(было похоже на носки), на локти... А еще скотч попался какой-то дурацкий...
Зато Андрей Вознесенский на камеру потом говорил, что без скотча все было бы
более убедительно.
Тогда Вознесенский был самым модным человеком. Некоторые рестораны давали ему
пятидесятипроцентную скидку: только бы он появился у них, осчастливил присутствием.
Постепенно мы с Бренером заболтались и даже забыли, для чего собрались, что нужно
делать. Потом Гельман вдруг резко встает: "Все! Давай, пошли! Вперед!" И ногой
вышибает дверь.
Галерея была закрыта, а публика стояла у дверей и ждала вернисажа.
Я вылетаю как ужаленный, и первый, кто попадается, - какой-то телевизионный
оператор. Я бью ему головой прямо в яйца. Бум. Оператор падает на жопу. Бум. Я
развернулся, увидел оператора, смутился: елки, человека обидели... Тут я встаю на
четвереньки. Разворачиваюсь и бросаюсь на подвернувшуюся девицу. Мужик от нее
шарахнулся. Я - на нее. Оказалось, что это шведская журналистка, только вчера
приехавшая в Россию. Это ее первый день в Москве. И тут на нее прыгает голый русский
мужик. Причем со всей страстью. Мне же страсть нужно изображать. Быть убедительным.
Девушка сжалась.
Говорят, на следующий день взяла билеты и улетела из дикой страны обратно.
Я стал гонять по кругу. Входить в раж. Меня пробил драйв. Чудовищный. Я бегаю.
Люди от меня. Машины сигналят. Какой-то автомобиль едет прямо на меня. Я
разбегаюсь. Хоп, заскакиваю на капот. Ветровое стекло. Мужик за стеклом. Выражение
ужаса. У меня новая порция адреналина. Потом другая машина, третья...
Ты не думал, что можешь пострадать?
Бренер испугался и спас мне жизнь. Он держал меня на цепи, но, когда я перепрыгнул
через какую-то машину, цепь провисла и попала под колесо. Саша резко дернул, и я
остался жив. Он меня перетянул. Но после этого притих. Даже про стихи забыл. И я стал
полностью управлять процессом. Меня носило, таскало, я падал, поднимался, снова
бежал...
Ты людей узнавал?
Нет.
Когда завалил куратора пушкинского музея Марину Бессонову, ты это сделал
специально?
Я думал, что это - мужчина, она же была в штанах.
Ты кусался?
Честно - нет. Я только обжимал людей и валил их на землю. Укусить человека очень
трудно. Попробуй укусить одетого человека.
То есть себя ты контролировал?
В какие-то моменты нет. Потом находило просветление. Со стороны все это
напоминало эпилептический припадок, слегка контролируемый и концептуально
оправданный.
И еще: эти же люди тебя хорошо знали. Случайных зрителей там практически не
было.
И вдруг я в таком состоянии, и не знаешь, чего от меня ждать. Я сам не знал.
Что делала в это время Люда?
Она взяла фотоаппарат, чтобы зафиксировать акцию, но из-за страха так бегала, что не
щелкнула ни одного нормального кадра. Все фотографы потом говорили, что получилось
не больше двух-трех кадров, так я активно передвигался.
Ты это делал специально?
Я был в таком раже... Камеры летят, люди бегают, никто же не ожидал, что это будет...
Один "Мерседес" сильно газанул, дал назад, я покатился, слетел, сильно ударился...
Что ты чувствовал?
Я был совершенно счастлив. Абсолютная свобода и никакого ощущения, что меня
воспринимают как голую собаку. Многие до сих пор уверены, что я был в трусах. Никаких
эротических позывов или сексуальных ощущений я не испытывал. Какое там... Потом это,
конечно, случалось. Но уже на других перформансах.
Лаять было трудно?
Конечно, трудно. Бренер мне помог, он постоянно меня придушивал, удерживая от
людей. На видео видно мою перекошенную красную морду. Полная потеря человеческого
облика.
Сколько это было по времени?
У всех осталось ощущение, что я скакал целую вечность. На самом деле по
хронометражу семь минут. Через семь минут я начал чувствовать, что сейчас упаду.
Подбежал к водителю, стоявшему за поворотом, весь побитый и ободранный. В грязи. Он
открыл бутылку водки: "Олег Борисович, у вас по шее кровь течет..." И вылил ее на меня.
И тут меня стошнило. Хорошо, что в тот момент я был не в салоне автомобиля.
А Бренер?
Он был тут же. "Олег, тебе плохо? Езжай скорей домой (переходит на шепот,
проникновенно), а я пойду послушаю, что там о нас говорят..." (Все смеются.) У него был
такой одухотворенный вид, что он сказал только: "Это было таак охуительно..."
После этого вы и перестали быть друзьями.
Все газеты написали о перформансе Кулика, упоминая Сашу на вторых ролях. Бренер
же тогда был в трусах... А кому Бренер нужен в трусах...
Совершенно несправедливая оценка роли Бренера.
Согласен. Это была наша совместная работа. Без Саши не было бы этого кружения, не
произошло бы это движение. Возможно, моя роль была более яркой, как в театре, но
критики оказались несправедливыми.
И били по больному. Сам факт приглашения такого неуправляемого человека, как
Бренер, не смущал тебя изначально?
Тогда Саша еще не делал перформансов, агрессивных по отношению к другим. До
этого случая он осуществлял брутальные акции, но только по отношению к самому себе.
Так это ты его научил? Выпустил химер из бутылки его подсознательного?
Нет, не думаю. Хотя именно после этой акции Бренер начал делать жесткие
перформансы, агрессия его перенеслась на окружающих.
Можно сказать, что на следующий день ты проснулся знаменитым? Не в какой-то
там тусовке, а по-настоящему известным всей стране?
Даже Лужков потом выступил: "Мы уберем голых с улицы!" Как будто в Москве 1994
года, кроме голого Кулика, не было никаких проблем.
Какие после этого были слухи?
Мне рассказывали, что какие-то бешеные оголодавшие люди бросались на Тверской на
прохожих. И чуть ли не откусывали колеса у машин. "Мегаполис-экспресс" вышел с
заголовком "Люди-звери" и приплел туда крыс-мутантов из московского метро, про
которых тогда много говорили.
Ты чувствовал удовлетворение от проделанной работы?
Я сидел в машине, завернутый в простыню, и совершенно не понимал, что же
произошло. Я помнил свою круговерть, машины, людей... Приехал домой, позже пришла
Люда. Я спрашиваю ее: ну, как? Она туда же: охуительно! Но что она могла сказать?
Хорошо? Плохо? По каким критериям оценивать? Жив остался, и то хорошо.
Говорят, что пробка из-за твоей акции стояла от набережной - через Большой
Каменный мост - до самой Тверской. Семь часов вечера, люди едут с работы... А ты
представляешь повторение такой акции в 2003 году или в твоем боди-арте важен
именно эффект новизны?
По психологическому состоянию такое возможно. Но важно, что этот перформанс был
результатом некоторой культурной работы и идеально ложился именно на ту ситуацию. Я
как бы хлопаю дверью... Сейчас это воспринимается как начало целой линии в русском
искусстве, а тогда это случилось как припадок или нервный срыв. Все это там и осталось
внутри той жизни.
Ты же единственный, кто как бы не видел этого перформанса. А какова была твоя
реакция, когда ты увидел себя на видео?
Я себе понравился, но не сразу - надо было привыкнуть к тому, что этот безумец - я.
Как воспринимают эту акцию другие?
Кто-то смеется, кто-то говорит, что это было гениально. Некоторые просто визжат и не
находят слов.
Когда я первый раз смотрел это на видео, то поразился мощности воздействия. Меня
плющило и колбасило.
Все, кто видел перформанс в реальности и позже сравнивал с записями, говорят, что
видео не передает и десятой доли энергии, которая выплеснулась тогда на улице.
Сколько раз ты показывал "Собаку"?
Немного. Первый раз в Москве, второй - в Цюрихе, третий - в Стокгольме, потом в
Берлине и Страсбурге, после этого в Париже и в Нью-Йорке.
Ты забыл акцию "Собака Павлова" в Роттердаме. Именно там и случился самый
большой скандал?
Нет, самый большой скандал вышел в Стокгольме.
Тогда ты уже понимал, что и как надо делать?
Нет. Еще нет. Понимать, что со мной происходит, я стал только после Цюриха. Именно
там, как мне кажется, и случился самый лучший мой собачий перформанс.
В прессе его назвали лучшим перформансом послевоенного времени.
Да. По рейтингу лондонской "Тейт-модерн", которая купила у меня документацию
этого перформанса.
Что обычно представляет собой документация акции? Видео и фотографии?
45 минут видеозаписи. Полная версия, а не та, которую я вчера показывал в подвале
галереи "Робин-Бобин" на лекции.
Для того чтобы обозначить свое авторство, ты должен подписать кассету? Как это
происходит?
Заключается договор, и я передаю им все архивные съемки своей акции.
У них теперь есть на эту акцию права?
Нет, у них есть теперь съемка в архиве.
Сколько это стоит?
Пять тысяч.
4. Как я был собакой. Цюрих
Второй раз ты показывал собаку примерно через полгода. В Цюрихе, в музее
Кунстхауз, на выставке "Знаки и чудеса. Нико Пиросмани и западный авангард"
(31.03.1995). Со звездами типа Синди Шерман и Дэмиэна Хирста, Ильи Кабакова и
Зигмара Польке. Два десятка суперстар. И Олег Кулик на закуску. Они слышали о твоем
московском перформансе?
Конечно же, нет. Ничего они не слышали. Все вышло, мягко говоря, спонтанно.
Написать текст к каталогу выставки пригласили русского критика Александра Шумова,
который женился на швейцарке и жил там, находясь под пятой жены и швейцарских
законов. Саша сильно боялся, что его могут выгнать из страны, и так запугал себя этим,
что возникло непреодолимое желание сделать что-нибудь яркое и громкое. Все знакомые
говорили ему о московском перформансе, обросшем легендами и мифами. Говорили
даже, что я кому-то ухо откусил.
Вот он и подумал: почему бы Кулика не пригласить в Цюрих?! Логичная идея для
критика и куратора.
Но куратором Саша не был! Он пошел и переговорил с Биче Куригер, издателем
журнала "Паркет" (самого шикарного журнала по современному искусству в Европе),
главным куратором этой выставки.
Тогда современного русского искусства в Европе еще не было? Или уже не было?
К тому времени современное русское искусство обосралось на Западе полностью.
Остались только Кабаков и Булатов. Вся русская волна, все то, что там сверху плавало,
поплыло обратно на родину, вернулось практически в полном составе. Разочарование
пришло к началу 90-х. А теперь поднималась большая волна ненависти и страха. Апатии и
раздражения. От нас в мир потек криминал, япончики, михаси и прочие достойные люди.
В ряду которых ты, собственно говоря, и оказался, через запятую.
Тогда я еще Сашу Шумова совершенно не знал, думал: настоящий швейцарский
человек, честный и порядочный бюргер. Саша действительно пришел к Биче Куригер и
рассказал о моем искусстве. Как вежливый и светский человек, она сказала: "Было бы
интересно его увидеть..."
Что, вообще-то говоря, никого ни к чему не обязывало.
Но Саша Шумов выкрал бланк этого музея, подделал подпись Биче Куригер и прислал
мне приглашение в Швейцарию. Даже сейчас получить визу в эту страну весьма трудно,
но нам с Людой ее сделали буквально за день. Все свои личные, заработанные в
"Риджине" деньги я потратил на эту поездку и перформанс.
Какие там были особенные траты?
Только 1400 долларов на дорогу, не считая проживания. Я потратил там все деньги,
которые у меня к этому моменту были, - три тысячи долларов.
А цепь?
Вез с собой. Занимала полчемодана. Несколько семейных трусов, Людины лифчики и
цепь.
Таможенники не удивились?
Еще как. Я объяснил, что это - цепь для собаки. Зачем надо было везти в Швейцарию
цепь для собаки? Пришлось долго и нудно объяснять. А рядом с нами шмонали
украинскую художницу. Она везла рулоны холстов и полный чемодан сала с картошкой.
Славяне выживали. О чем ты думал? Ты знал, куда и к кому едешь?
Я знал, что еду по приглашению большого куратора в большой музей делать
перформанс на открытии большой выставки.
Как тебя встретил Шумов?
Он сказал: "Жить будем у меня, потому что у музея денег нет, трали-вали..." Я ничего
не заподозрил, предложил пойти в музей познакомиться с общественностью, он
согласился, но не пошел, и все время тянул время. А я все время его спрашиваю: есть ли
уже каталог? Попал ли я в каталог? Успел ли я в него попасть? А в ответ какая-то муть. За
два дня до вернисажа мы с Людой, наконец-то, приходим в музей. Помпезное
сооружение, лестница в три пролета, белоснежный мрамор с красной ковровой
дорожкой... Экспозиция на самом высоком уровне... А у Саши странно бегают глаза... Он
постоянно тушуется, что-то не то, не так... И тут навстречу мне в окружении свиты плывет
Биче Куригер, у меня просто сердце сжимается. И Саша стоит бочком рядом с Людой (я
специально отбежал от них, так как не говорю ни на одном языке)...
До сих пор?
Сейчас уже говорю немного по-английски. Куригер видит Шумова, подходит,
улыбается: "Здравствуйте, Саша..." Он представляет мою жену: "Вот Люда Бредихина,
она работает с художником Олегом Куликом, помните, я вам рассказывал..." Куригер
переспрашивает: "С кем? С кем?" Потом вежливо говорит: "Не знаю такого", жмет руку и
плавно плывет вместе со свитой дальше. Я тихо спрашиваю Шумова: "Саша, что за хуйня?
Нас пригласили или нет? Почему она обо мне ничего не знает?" Саша бледнеет и ничего
толком сказать не может. "Саша, так, значит, это все ты сам придумал?" (Изображает в
лицах.) "Ты, Олег, об этом не думай, нужно сделать что-нибудь из ряда вон выходящее..."
И только тут ты понимаешь, что вляпался в полную авантюру?
Только сейчас.
Тебе же не привыкать!
Как сказать! Но тут пошел драйв. Злость. Я подумал: не знаешь, кто я?! Что ж, ты меня
запомнишь!
Это был твой первый выезд за границу в качестве художника?
Нет. Мы уже вывозили стеклянных "Быка и корову" в Копенгаген, и я участвовал в
каких-то небольших выставочках.
Но без особого резонанса.
Но я же еще совершенно не знал, что делать. Пригласили-то меня собакой. Вот я и
ходил по музею, искал себе место... (Умилительно.) Я вот тут буду собачку изображать
или вот тут... (Пауза.) Но потом придумал, что сделать: я перекрою вход в Кунстхауз. И
все сразу же стало просто и понятно.
Знаменитым художником ты тогда не был. В каком же тогда статусе ты работал?
Да ни в каком. В собачьем. Шумов был иммигрантом, которого пригласили помочь с
русским искусством, потому что он русский эмигрант. Он нелегально позвал меня. Я и
приехал. И вот я прихожу... (Изображает.) А кто это такой? Мы вас не знаем. Уходите. Вот
я и завелся.
И ты приковываешь себя к входу и перекрываешь движение посетителей, не пускаешь
людей на вернисаж. Как же ты себя приковываешь?
Хороший вопрос. Вход в музей - это отполированный мрамор и алюминиевые двери.
Но у тебя же ничего, кроме цепи, нет. Как ты решил технические проблемы акции?
Почти экспромтом. Хорошо, я догадался заранее сходить на предполагаемое место
действия, внимательно его осмотрел. И заметил небольшой колышек ограничителя двери.
Ничего более. Тогда пошел в хозяйственный магазин и купил хитрую, правильную штуку,
дугу с болтом, замок, который просто так не снимешь. Нарезной карабин. Мне нужно
было цепь с этой штукой соединить. Это стоило чуть ли не десять франков швейцарских.
Довольно дорого. Я же считал каждую копейку, там же чашка чая стоила десять баксов.
Грабеж какой-то. А на нас еще орали, что мы только чай заказываем. Меня это еще
больше подзадорило, цены швейцарские.
Кто такая Рита Фроменвиллер?
Жена Шумова. Порядочная швейцарка. Она же не знала, что муж у нее такой
прохиндей. Из старой швейцарской семьи, отец - начальник кантона. Просто полюбила
русского парня. Вляпалась. Работала она в газете "Нойе Цюрихер Цайтунг". Главная
местная газета. И поместила анонс моей акции. Позже это спасло меня от полиции - то,
что перформанс был объявлен заранее. Маленькое объявление, но, тем не менее, оно
было. Иначе мои действия могли квалифицировать как мелкое хулиганство.
Короче, спасла русского художника.
И не только от тюрьмы. Она купила мне мазь для подводного плаванья. Было же очень
холодно. А я голый, да на мраморе. Приближается вечер открытия экспозиции. За час до
этого вечера пошли в это кафе выпить чаю. Замерзли. Нам выставляют счет около 30
долларов. Я плачу последние деньги. От этого становится еще хуже и холоднее. Вернисаж
начинается в 20.00. В 19.00 мы прячемся за скульптуру Марио Марини "Падающий
всадник". Я начинаю раздеваться. Людей нет. Швейцария. Кафе светятся огнями теплых
витрин. А я раздеваюсь и думаю: ну, зачем мне это все надо! Боже, как неуютно,
неудобно. И что же я буду делать сейчас! А там еще метров триста до входа идти по этому
мрамору. И ничего нету. Я выхожу где-то в 19.30. Эта сцена есть на видео. У меня такие
подколенники, я голый, держу цепь и иду (топает). Какая-то пара навстречу: швейцарцы в
длинополых пальто идут в кафе. А я навстречу. Идут, беседуют. И я... Замечают. Смотрят
на меня, делают вид, что так и надо, провожают взглядами. Демократия!
Ты в очках выступаешь?
Нет, я очки снимаю заранее, сажусь, прикручиваю себя к ограничителю...
А ключ ты Людмиле отдал?
Его нет. Закручиваю потуже, зажимаю, и все. Сел. Надо как-то войти в образ. Самый
тяжелый момент. Ведь пока ты еще знаешь, что ты - человек. Социальный стыд,
неудобства. Холод. И я начинаю просто выть. У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у (изображает).
Раскачиваю себя. Кто-то остановился, смотрит, ничего понять не может. Что это?
Охренеешь тут. Один человек остановился, стал смотреть. Потом еще кто-то. Толпа. И тут
идет человек в пальтишке развевающемся. Идет бодренько. На вернисаж. Первый гость.
Как будто меня и нет. И тут я как на него брошусь, надо же было ярость проявить. Он
отскочил, отбежал. Начал кругами бегать. От неожиданности. Ну, и пошел поток людей.
Худые мужики и злые бабы. Я стал кого-то валить, кого-то кусать, кого-то ломать.
Началась чудовищная борьба. Я даже не почувствовал прошедшее время... Через полчаса у
меня сил нет никаких. Жарко. Я уже и покакал, и пописал. Публично очень трудно
пописать. Накануне я ел борщ со сметаной, макароны, думал, что это все забродит.
Ничего подобного. В общем, пару раз выстрелил какой-то жидкостью. Омерзительно.
Ложусь на мрамор. Начинается вернисаж. Все съезжаются. Что такое этаблированный
вернисаж? Весь истеблишмент: банкиры, большие художники в огромном количестве. Не
отличишь одного от другого. И они не могут войти. А пригласительные изданы как книга,
подарочное издание; для каждого уровня гостей отдельный пригласительный, буквально
на каждый банкетный зал.... И представь себе: вся это машинерия, церемония...
нарушены... Абсолютно. Более того, сдуру охранники открыли черный ход, который до
этого лет двадцать не работал: провода, паутина. И вся публика поползла через него. Ктото
пошел, кто-то не пошел.
И тут нервы у кого-то не выдержали, вызвали полицию.
Вот тут началось самое смешное. Полицейские вначале долго смотрели, что за чудо
такое невиданное! Отошли, посовещались, надели фуражки. Растерялись. Проявлений
агрессии Швейцария не видела уже давно. Акционное движение "Флаксус" завяло еще в
60-е, рынок, галереи, музейщики задавили их абсолютно.
Почему?
Невыгодно. Увидев полицию, я понял, что ни разу в жизни такую радость не
испытывал. Потому что была главная проблема: как перформанс закончить... Как? Встать
с мрамора, сказать "всем спасибо" и уйти?
А что ты планировал?
Не знаю. Думал, просто умру, упаду без сознания. Ну, не было конца.
Как ты закончил в Москве? Почему-то там у тебя такой проблемы не возникало...
Просто убежал. Я бегал, бегал, бегал и убежал. Семь минут и никакой статики. А тутто
я привязан к конкретному месту. В Москве я был свободен, забегаю за поворот, и все.
Скрылся за машинами, за людьми. А здесь я привязан. Открутить и пойти невозможно. И
тут полиция. Слава богу. Есть конец! Я понимал, что это, наверное, очень хороший конец.
Что все закончено.
Как реагировали на полицейских зрители?
Все начали свистеть и аплодировать. Образовалась стихийная дискуссия. Огромное
количество народу подбежало и стало говорить: "Ужас, кошмар! Русский глум уже дошел
до Цюриха. Заберите его". Но одна баба (ее поддержали несколько человек) крикнула, что
"это же самый интересный экспонат на выставке. Оставьте его". То есть приняли
абсолютно.
Сейчас тебе этот перформанс часто припоминают?
Особенно в Швейцарии. Шумов рассказывает, что теперь меня там упоминают в
каждой статье про современное искусство. Швейцарцы любят, когда их кусают. Кстати,
через год осенью три десятка молодых людей провели новый собачий перформанс. Они
бежали голые по Цюриху и лаяли. До этого у них несколько десятков лет не было ни
одной такой акции. А потом за год их провели едва ли не три десятка. На разные темы.
Когда меня отпустили из полиции, на следующий день я пришел на вернисаж. Интервью
давал самый коммерчески успешный немецкий художник Георг Базелиц. Но все камеры
мгновенно развернулись на меня.
Чтобы дожить до этого сладостного мига победы, тебе же еще нужно было как-то
выпутаться из полиции. Как это было?
Полиция забрала меня - как собаку. Так они этот спор, человек я или животное, и не
решили. Но у них же, типа, демократия: если ты стал собакой, захотел чувствовать себя
таковым, значит, ты собака и есть. Они не имеют права вмешиваться в твое прайвеси. Но
как собака кусать ты не имеешь права. Юридический казус.
Разве во время этой акции ты кого-нибудь покусал?
Да, покусал (гордо).
Ты знаешь кого?
Теперь знаю. Последняя моя жертва (полиция уже приехала) - жена культурного
атташе Швейцарии. Но я укусил ее несильно. До крови я покусал человека только раз в
жизни. И было это уже в Стокгольме. А жену атташе слегка. Осталось ощущение, что у
нее пластмассовая нога. Никакого вкуса и запаха. Реакция ее оказалась просто
гениальной, вот что такое западные люди! Русская баба заверещала бы, а эта зашипела: шш-ш-ш-ш-ш...
Реакция кошки. Меня сажают в полицейскую машину, везут. Офис
криминальной полиции в центре Цюриха. Старый иезуитский храм: огромные сводчатые
потолки с витражами, белый кафель, никого нету (Людки-то моей поблизости нет!). Ну,
просто фильм Питера Гринуэя. Гулкое, гигантское помещение. Посредине стоит
полсотни машин. Вечерняя разводка, взвод полицейских. При них сержант. Заезжает наша
машина. Я выхожу. С обоих боков у меня охрана по два человека. Я иду как человек, цепь
несу. Взвод стоит в ряд. По струнке. Своды церковные. И только мои шаги - бум-бум-бум.
Совершеннейшее кино. Я думаю: блин, жалко, видеокамеры нет. И еще думаю: как же я из
всего этого выпутаюсь? Языка не знаю. Документов нет. Вообще ничего нет. Сажают в
камеру, осматривают. Прошу пластырь, показываю, на ободранных руках куски мяса
висят... Ничего не дают. Потом выводят на допрос. А пол выложен плиткой, холодно.
Заводят в кабинет. Сидит полицейский. Я прыгаю на стул с ногами. Босой. Он: ой! А у
меня ноги мерзнут. На улице минус один, я задубел просто. Он мне: what's your name? Я в
ответ лаю. Он растерялся, не может понять, с кем-чем они имеют дело. Невменяемое
существо. И опять: what's your name? Голос такой просительный. Я снова лаю (смеется).
Стал куражиться. Ну а что делать?! Потом смилостивился. Му name is Kulik, говорю. Сижу
перед ним голый, яйца вывалил. И в таком виде начинать диспут о природе прекрасного?
Абсурдно. Отвели в камеру. Грязь жуткая, стулья привинчены. Закрывают двери. Попал!
Сколько ты там просидел?
С час. Меня решили передать полиции нравов, занимающейся маньяками,
сумасшедшими, проститутками и наркоманами. Вот и приходят ребята, похожие на
русских быков. Это уже не криминальная полиция в аккуратной форме. Это крепкие быки
с золотыми цепями, маленькими пистолетами, весьма потертые. И рожи у них... Один
взял меня за шкирку, швырнул в машину. И куда-то повезли. Везут, везут. Мочить, что ли?
Черт его знает (смеется). Втихаря зароют. Но обошлось. Заводят в какое-то помещение.
Точнее, вталкивают с такой силой, что я лечу и падаю на стул, стул вдребезги. Правда,
там мне одежду дали. Штаны.
Откуда она взялась?
Люда принесла. Никого ко мне не пустили, стали допрашивать с помощью
переводчика. Переводчица так испугалась, что сказала: не буду сидеть с ним в одной
комнате. Так и разговаривали через громкоговоритель. Все это так дико звучало. Понемецки.
Как в гестапо. Вопль: "Ваше имя?" - "Мое имя Кулик. Кулик - мое имя". "Кто
вы такой?" - "Я великий русский художник". И сзади кто-то: "Ты говно, а не художник". -
"Нет, я - художник. Я так выступаю". Потом телефонный звонок. "О'кей. За вас заплатили
штраф". Мне тогда грозил год тюрьмы либо десять тысяч долларов штрафа. Это 12 тысяч
франков. Музей заплатил. Куратор выставки настояла. Заплатили штраф, хотя сами
вызвали полицию. Люди-то там не дураки. Понятно, что гость из меня вышел плохой.
Неожиданный. Но это же был перформанс о-го-го! И потом, что за прецедент - в
либеральной Швейцарии посадить художника! Для музея это конец репутации.
Может, наоборот, твой арест мог быть для них рекламой?
Нет, нет. Просто невозможно. Это реклама только мне. Множество художников и
кураторов перформанс поддержали. Многие люди не любят Швейцарию за затхлый,
мещанский воздух. Когда все на продажу. Все антибуржуазные силы страны восприняли
меня на "ура".
Ну и чем закончилось?
На ноге у меня был записан номер телефона Саши Шумова. Но после акции,
многочисленных злоключений половина цифр стерлась. И вот меня освобождают. Ведут
по коридорам. Подводят к двери, открывают и уходят. Раз - и я на улице. Окраина
Цюриха, 4.30 утра. Темнота, тишина. Название на дорожном знаке, ничего мне не
говорящее. Ничего, никого. Ни английского, ни немецкого, ни французского я вообще не
понимаю. Посреди темной площади стоит огромная, изнутри светящаяся телефонная
будка. Захожу, задираю ногу. Представь картину: стоит полуголый мужик в прозрачной
будке, набирает номер. Вокруг район наркоманов. А тут голоса сзади. Деклассированные
элементы. У меня мандраж, кричу им: пошли на хуй, блядь, в жопу, суки! Они: "Ладно,
ладно". Так я правильный номер и не набрал. Фрау разбудил какую-то. Цифры-то стерты.
Перебираю их. Пол-Цюриха перебудил. И тут мимо проезжает огромный кадилак. В нем
сидит жирный-прежирный таксист. И я ему рукой машу. В карманах у меня много
швейцарской мелочи. И я знаю только один адрес, который ему и называю. Это звучит
примерно как "встретимся в два часа ночи возле публичной библиотеки". Место, где
находится Кунстхауз, оперный театр, драматический, более ничего там нету. И я в 4.30
спрашиваю его: "Как пройти в библиотеку?" Он не удивился. "О'кей". Поехали. Смотрю
на счетчик, а там уже двадцать или тридцать франков настучало. А у меня всего франков
десять или двенадцать. И я только приблизительно знаю, как пройти от музея к
шумовской квартире. Тут мы подъезжаем. Я кладу ему в жирную руку всю мелочь и
выхожу. Он: "О'кей". Дохожу до дому и вижу: огнями горит весь этаж, шумят, никто не
спит. У меня ощущение, будто я из ссылки вернулся. Голодный, ободранный. А тут жизнь,
гул. И я закричал: "Люда, Люда". Все умолкли. Тишина. Потом все вывалили на балкон.
Что тут началось! На следующий день в некоторых газетах на целую полосу помещают
подборки моих фотографий. В одной я насчитал целую дюжину. В этот день в Цюрихе
выступала Уитни Хьюстон. Так отчет о ее концерте поместили на задах, малюсенькую
такую фотографию...
Ты потом виделся с Биче Куригер? Как она теперь к тебе относится? Запомнила?
В последний раз я виделся с ней на венецианской бьеннале. Меня пригласили на
суперзакрытую вечеринку. Частный дом на Гран-Канале. Сугубый истеблишмент. Из
художников только я один. Она в серебряном френче подошла ко мне, пожала руку и
сказала: "Я счастлива, что знакома с вами". Я тоже, говорю, счастлив. Со мной за одним
столом сидели редактор журнала "Фигаро" и директор Центра Помпиду.
Именно с этой акции ты стал разворачиваться в мировом арт-процессе?
Не эта акция сделала меня знаменитым. Известность пришла потом, после выставки в
Стокгольме. Концептуально это было принято после Стокгольма. Когда человек был
укушен уже до крови. Когда это было в рамках большого проекта, куда меня пригласили
уже официально. И я уже не имитировал собаку, я был ею.
Ты систему Станиславского не изучал?
Нет, хотя у меня есть небольшой театральный опыт. Я играл в народном театре Киева
около четырех лет. Бонч-Бруевича и белогвардейцев.
5. Человек-собака переходит в наступление. Стокгольм. Нью-Йорк
Что за выставка проходила в Стокгольме?
Готовилась она шведским куратором Яном Аманом и нашим Виктором Мизиано в
новом выставочном пространстве "Фаргфабрикен". Задумывалась как диалог между
Востоком и Западом. Инициаторами ее были шведские и русские художники, каждый из
них мог пригласить близких по духу мастеров, словенцев, немцев, китайцев. Диалог этот
длился два года. И зашел в тупик, что-то не складывалось. Не срабатывало. Незадолго до
открытия меня попросил включиться в процесс шведский художник Эрнст Биллгрен. Он
выступил и сказал: "Раз мы не можем договориться между людьми, то впору звать
животных". Тут Мизиано ему и говорит, что у нас есть человек-собака. "Ну, давайте его и
пригласим. Он будет зн?ком невозможности человеческой коммуникации". Приглашение
показалось мне немного странноватым; они хотели именно мою "Собаку", зная, как все
это будет выглядеть.
То есть пригласили не художника Кулика, а его персонаж, ремейк Кулик - лающий,
злой, персонаж.
Я согласился. Раз уж есть поле где разыграться, сделаю на нем нечто свое. Хотя и в
качестве полуфабриката. Когда я приехал, уже была готова собачья будка. Мы долго
выбирали цепь. Пригласившие меня ребята очень веселились. А я все время пытался их
урезонить: ну, это же не так смешно, это достаточно серьезно. Я не буду изображать
собаку, я буду собакой. "Да, да, да, но мы серьезную цепь поставим". Тогда я говорю:
"Давайте вот что еще сделаем: проведите полицейскую полосу такую, чтобы люди
понимали - заступать за нее нельзя, опасно. Но и этого мало, напишите табличку: "Это
опасно". "Да, да, да". Всем здорово, весело. Потом начинается выставка. И так выходит,
что главная ее работа получается у китайца. Он выстраивает огромную китайскую стену
из человеческих волос. Работа эта вообще не вписывалась в тему выставки, посвященную
коммуникации. Но он абсолютно наплевал на это, просто выстроил такую стену,
разделявшую зал на две части. Хотя, в общем-то, это тоже было символично. Меня
поселили в самом конце, у черного входа. Поставили будку. На входе в зал поставили
музыкальную установку, с помощью которой Саша Бренер изображал рок-звезду. Изо всех
сил он бил по барабану и орал благим матом, будто яйца ему прижигают раскаленными
гвоздями. Начинается вернисаж. Я сижу возле будки, Бренер орет. По всему залу
разбросаны матрацы, на которых зрители должны были сидеть и заказывать художников,
с кем они могли бы трахнуться.
Это чья работа?
Единственная приличная на выставке работа хорошего шведского художника Карла
Михаэля фон Хаусвольфа. Ходят посетители, ничего не происходит. И тут меня стали
дергать за цепь: людям захотелось взаимодействия, и я выполз из конуры. Одна девушка
перешла "опасную" черту, и я погнался за ней, но не догнал. Натянул цепь. Реагировать
было лень. Потом подошла молодая пара, дернула, здоровый парень и его девушка. Когда
ты стоишь на четвереньках, то тебе все кажутся большими, но этот парень выделялся даже
на общем фоне - настоящий викинг. Потом оказалось, он десантник шведского спецназа.
Я бросился на него и ударился, точно об колонну. Позади него удачно стояло кресло из
инсталляции Биллгрена. Десантник споткнулся об него и упал. Падая, стальной рукой он
схватил меня за глотку, продолжая смотреть на меня спокойными, голубыми шведскими
глазами: мол, еще чуть-чуть, и я твое адамово яблоко раздавлю. Я вырвался, убежал в
ужасе в клетку, продолжая честно реагировать (выбегать) на каждое нарушение границы.
Однажды какой-то мужчина, я даже не понял, молодой или старый, подобрался ко мне
поближе. Взрослый человек! Я его догнал, ударил головой, он упал, а я, ничего особенно
агрессивного не предпринимая, наскочил на него. А он возьми да заори как резаный. От
страха я схватил его за ногу так, что послышался хруст раздираемой кожи. Раньше, когда я
"кусал", это было понарошку, может быть, и больно, но без членовредительства. Не до
крови. А тут первый раз я почувствовал, что прокусил ему ногу. Как я испугался! Он
заверещал еще громче, стал отползать.
И тут все закрутилось-понеслось...
Да. Бренер бросает свой "оркестр" и начинает крушить работу китайца, срывает
волосяные стены. Я в это время крушу какую-то девицу, она визжит и бьет меня по голове
пивной банкой. Покусанный задрал штанину, кричит, что у него кровь идет, требует
врача, все в шоке. Можешь себе представить, какой это удар для защищенного со всех
сторон шведского сознания! Все пошло не по сценарию. С куратором выставки случилась
истерика. Он подбежал ко мне и пнул в лицо кованым башмаком. У меня потемнело в
глазах, и я увидел небо в алмазах. Как в кино. Переворачиваюсь на спину, отползаю в
будку в полном ощущении, что на меня упала бетонная балка. Люди забегали,
засуетились, вызвали полицию. Я продолжаю честно нести свой собачий крест: моя хата с
краю, ничего не вижу, ничего не знаю... Хотя слышу крики: "Олег", "Олег", что-то еще...
Кто кричал?
Ну, например, Люда. Она мне потом, постфактум, все в лицах изображала... Немцы,
шведы, англичане - настоящее вавилонское столпотворение. Но я же в образе, я же
художник, честно выполняющий свою миссию. Тем более что без очков я вижу неважно.
Смотрю, бегут люди в черной униформе с блестящими полосками, а в руках - сабли.
Мачете. Сейчас будут рубить. Замер: ни фига себе! Подбежали, набросились, свалили на
пол, надели наручники. Тут я увидел, что это не сабли, а деревянные дубинки. Первое, что
всегда спрашивают: what is your name?
Ты начал лаять в ответ?
Я честно сказал: Oleg Kulik. Я теперь всегда так говорю. Начали опрашивать
свидетелей. А я лежу голый, да на бетонном полу, беззащитный, поверженный. Потом
накинули дубленку, посадили в машину. Увезли. В участке тоже был допрос: искусство
это или не искусство. И зачем я покусал честного налогоплательщика. Вынесли приговор:
оплата морального ущерба - 30 долларов и 200 долларов за чистку пальто. Ровно столько,
сколько у меня было в кармане дубленки, я смекнул, что они просто решили вытрясти из
меня все мои деньги. Платить отказался. Тогда они говорят мне: мы вас в компьютер
внесем. - Вносите куда хотите, я считаю, что честь и достоинство человека не могут
стоить так дешево. Просто вы хотите отнять у меня все наличные деньги. Тогда меня
отпустили.
Насколько я знаю, инцидент этот имел широкие международные последствия.
Все критики и кураторы, участвовавшие в проекте, написали про Витю Мизиано и нас
с Бренером разносное письмо и разослали его во все концы мира. Через какое-то время я
познакомился с директором музея в Оклахоме, он сказал, что узнал о существовании
художника Кулика только благодаря этому письму.
Бесплатная пиаровская акция, результативности которой можно только
позавидовать!
Именно! Понятно, когда в России не знают воздействие пиар-технологии, но чтобы
западные продвинутые люди так обосрались... Вот и мой оклахомский знакомый получил
подробный факс с пересказом акции. Подписанты требовали выгнать меня и Бренера из
искусства. Непонятно, о чем они думали. Видимо, были в таком возбужденном состоянии,
что не задумывались о последствиях своих шагов. Единственный во всей этой истории
неприятный момент - письмо подписали все художники, участвовавшие в выставке, кроме
одного, фон Хаусвольфа. Сейчас он - главная звезда шведского искусства. Этот "Дом
Волка" посчитал, что право выкидывать или не выкидывать людей из процесса лежит
несколько в иной юрисдикции. Одобрять или осуждать художника следует по другим
правилам.
Об этом еще Пушкин говорил: оценивай творца по законам им самим над собой
принятым.
Можно устраивать дискуссии и обсуждения, но не обращаться к общественности с
доносом: Виктора Мизиано исключить из книги кураторов, нас не брать на выставки...
Как к этому отнесся Мизиано?
Ходил веселился... Весельем смертника.
Тем не менее диалог, ради которого затевалась экспозиция, состоялся!
Как раз благодаря нам. Когда страсти улеглись и про выставку начали писать,
осмыслять происшедшее, решили, что она оказалась самой удачной в череде подобных
только потому, что вскрыла реальную проблему. А вовсе не из-за того, что случился
скандал. Мир взглянул на современное российское искусство, на диалог с Россией не
через розовые очки; все увидели трудности такими, какими они и являются: да, диалог
труден, да, мы находимся в совершенно разных ситуациях. Как правило, подобные
попытки проводятся на западные деньги, от нас же требуются лишь соответствие и
подчиненность. И в Стокгольме все это проявилось. Это был абсолютно честный диалог,
и кураторы, так или иначе, добились результата. Но все же играют в фальшивые игры
политкорректности и любви! Понятно, что мы не равны ни финансово, ни культурно и в
этой ситуации оказываемся обыкновенными просителями. И об этом нужно было сказать
открыто. Мы сделали эту работу.
Как эта выставка оценивается сейчас?
Во время проведения опроса шведских кураторов выставка была названа самым
интересным событием прошедшего десятилетия.
Это тогда тебя поддержал журнал "Арт ин Америка", поместив фотографию твоего
пса на обложке?
Меня поддержали несколько журналов. Не только "Арт ин Америка", но и
французский журнал "Арт-Пресс" и итальянский "Флеш-Арт". Хотя именно во Франции
вышло наибольшее количество статей, направленных против моего искусства. Так, в
"Либерасьон" написал критик и издатель журнала "Пурпур проуз" Оливье Замм, который
был на этой выставке и видел все это собственными глазами. Брызгал в статье слюной и
много мне напортил; многие люди до сих пор уверены, что я - невменяемый монстр. Даже
если им и нравятся мои работы. Шведский журнал "Индекс" опубликовал гигантский
аналитический отклик спутницы Славоя Жижека - Ренаты Салецл "Любишь меня - люби
мою собаку". Так я и стал известным, после этого меня активно стали включать в разные
международные проекты. Проблема лишь в том, что все просят "Собаку".
Ты стал заложником этого имиджа?
Я мог им стать. Но не стал. Просто я осуществил все пункты своей "собачьей"
программы, после чего прекратил показы акций. Я не хотел эксплуатировать однажды
найденный образ, чтобы не превратиться в шута, каким я и оказался в Стокгольме. Куда
меня приглашали как реди-мейд. Перестав показывать собаку, я отказался быть
паркетным радикалом. После этого "Собаку" я показывал еще два-три раза, но все это
были совершенно разные акции в амплуа человека-животного - в Нью-Йорке ("Я кусаю
Америку, Америка кусает меня"), в Берлине ("Я люблю Европу, а она меня нет")...
С экивоками на Бойса?
Скорее, это была не эстетическая, а политическая акция. Тогда активно шли попытки
объединения Европы, но все говорили, что объединение идет плохо, потерялся образ
врага. И обвиняли в интеграционных неудачах отсутствующий отныне Советский Союз:
против кого ж теперь надо дружить? Так как я сильно люблю Европу, то в качестве этого
основного врага предложил себя. Полицейские, которых выстроили в круг,
символизировали дюжину стран, застигнутых объединением врасплох.
Правда или нет, что ты тогда укусил полицейскую собаку?
Я укусил не одного пса, а трех или даже четырех. Не из-за нелюбви к собакам, но из-за
нелюбви к полицейским. Моя задача была не вступать в конфликт с собаками, а вызвать
их агрессию на себя, чтобы мощным хором они выказали свое единство и дружбу. Мы
договаривались, что полицейские не будут надевать на них намордники. Полицейских
поставили вокруг небольшой площадки (в парадной форме с красными беретами), в
середину которой воткнули европейский флаг со звездами. Я, голый и в ошейнике, был
привязан к нему. В последний момент они пошли на попятную, все собаки были в
намордниках. Не хотели травмировать художника.
Или собак?
Я сидел на цепи и выл. Они бросались на меня и били своими намордниками по лицу.
У одной из них я выкусил серьезный кусок шерсти из жопы, когда она ослабилась и
развернулась, увидела тучку... Тут и подкрался к ней русский враг. А у другой я отхватил
клок шерсти откуда-то спереди. Довольно странный, надо сказать, опыт: ты же никогда
не видишь близко морду яростно бросающейся на тебя собаки. А тут из-за наличия
намордников я смог приблизиться на минимальное расстояние: клацают огромные клыки
дрессированных немецких овчарок, красные, налитые ненавистью глаза, а ты упираешься
им прямо грудь в грудь. Сильное ощущение! Без всяких. Напряжение было очень мощным,
вся публика, кто видел этот перформанс, ждала какого-то неожиданного разрешения.
Экстаза. И такой момент состоялся, когда все двенадцать собак в едином порыве
натягивают поводки и делают стойку. Если бы они отпустили поводья и сняли
намордники, я был бы разорван в клочья.
Как долго длилась акция?
Час предельного напряжения. Потом оно ослабло. И я начал входить в прямой контакт.
В итоге у меня была расцарапана голова, ободраны ноги и руки.
Апофеоз собачьей темы случился в Нью-Йорке?
Апофеоз включенности этой собаки в мировой художественный процесс - акция "Я
кусаю Америку, Америка кусает меня" (1997) в престижной галерее Джефри Дейча
"Дейч прожекте", которую критика называет "самым горячим местом в Большом
Яблоке". У Йозефа Бойса есть знаменитый перформанс 1974 года "Я люблю Америку,
Америка любит меня", ее устраивал куратор Рене Блок. Бойс тоже приехал в Америку не
как человек, его привезли в галерею прямо из аэропорта, завернутым в войлок. В галерее
Бойс прожил две недели в клетке с койотом, потом его снова завернули в войлок и увезли
обратно в Германию. Америку он не видел, равно как и я. Меня привезли туда вообще как
собаку, погрузив в самолете в отсек для перевозки животных. В таком нечеловеческом
виде меня отвезли в галерею, где я и прожил две недели. В специальном боксе. Потом
меня снова посадили на цепь и отвезли в аэропорт. Я ни с кем не общался, Нью-Йорка не
видел. И как человека меня там тоже никто не видел. О моих звериных эскападах в Европе
много писали, публика уже была готова, подогрета и находилась в ажитации. Все были
предуведомлены о сути акции, непонятно только было, как это все будет происходить.
Потому что никогда мои акции не длились так долго. В конечном счете я придумал, как
быть и в этом случае. Каждый посетитель мог войти в мой бокс с окнами. Или же
наблюдать за мной можно было с дистанции, из-за стекла, как я спал, ел или ходил в
отхожее место. Зрителям, которые хотели войти ко мне, выдавали защитные костюмы для
тренировки ротвейлеров. Представляешь, его даже бойцовская собака прокусить не
может, какой же спрос с человека с его жалкими костяшками?! Вата, сильдипон, войлок.
Рукавица, которую надевали мои посетители, была сделана из грубой плетенки. Весь
расчет был на психологическое воздействие, на страх. Я и сам боялся, помню, когда ко
мне зашел первый посетитель - защищенный, уверенный, я испугался: он же мог сделать
со мной что угодно. Пришлось выработать тактику: я отбегал в противоположный угол и
ждал... Открывается дверь, заходит мужчина, я не бросаюсь к нему сразу, но стою на
четвереньках, замираю в напряжении, смотрю прямо в глаза. Это длится минут пять, за
которые человек доходит до нужной мне кондиции: сам жест (он зашел в клетку к
чудовищу) низводил его до состояния животного страха. Я же никакой активности не
предпринимаю. Он тоже стоит и смотрит. Тогда я начинаю двигаться медленномедленно.
Продвигаюсь к нему с очень уверенным выражением лица.
Морды...
Рычание, сопение, пена выступает. Посетителю в костюме жарковато, бокс нагнетает
клаустрофобию, человек начинает отступать. Когда я приближаюсь на опасное
расстояние, он уже готов уйти. Очень часто, когда люди разворачивались, чтобы
постучать в дверь, я бросался в атаку. Целясь в прыжке в их шею. Тут с человеком
случается почти удар, он начинает колотить кулаками в дверь, лягаться, визжать, вести
себя как полоумный поросенок. Выбегая, он делится со зрителями, что побывал в лапах
страшного чудовища, и все ему верят.
Ты добивался именно такого эффекта?
Да.
Ты изображал образ России, вырвавшейся из изоляции на международные просторы?
Тогда уже нет. Но критика и публика очень часто интерпретировала мои работы
именно так. Наследие ГУЛАГа, Солженицын...
Шариков?
Булгакова они знают меньше. Советский человек, приехавший за свободой.
Ты как себе объяснял свои образы? Если ты не Россия, то кто?!
Я думал о некоей общечеловеческой проблеме взаимоотношений человека и
окружающей среды. И я настаивал на глубинно экологической основе своей деятельности.
Ну а если никого в клетке не было?
Я ходил по кругу, гремел цепью... спал - жил как зверь. Мне купили гуттаперчевый
мячик, которым я играл, бил его лапой, и он скакал по комнате, по стенам, по стеклам
(мечтательно задумывается, вспоминает). Все приносили собачьи игрушки... Ими я и
развлекался. А за стеной стоит толпа и молча слушает... Странная задача - мне нужно их
не замечать. Я подходил к стеклу, за которым прятались люди, делал стойку и начинал
смотреть им в глаза. Одному,
другому, третьему... они смотрели на меня не как на человека. Они не смущались. В их
глазах сквозило изумление, они никак не могли решить для себя, человек я или нет. Очень
часто мы смотрим на высокоразвитых животных и...
Когда люди уходили, что ты делал ночью?
Ночью я просто спал.
Тебе не было скучно?
Если бы ты побегал на четвереньках целый божий день, то засыпал бы как убитый. Ну,
Люда приходила, рассказывала какие-то новости...
Но в диалог с ней ты не вступал?
Нет. Я вырубался практически мгновенно. У меня был матрасик...
То есть за две недели ты не сказал ни одного человеческого слова!
Практически так.
Внутренний монолог шел? Ведь сложно длительное время молчать, лишиться
привычного образа жизни.
Только кажется, что сложно. Как с голоданием: трудно первые три дня. Это, конечно,
шок. Сильно болят руки, все время неудобно, неловко, стыдно... Ночью проснешься,
походишь по-человечески, полежишь, подумаешь, разомнешься... заснешь под самое
утро... Самое трудное время - 11 часов: открываются двери галереи, заходят люди. Ты
просыпаешься, а они стоят и смотрят. А ты лежишь, еще ты Олег Кулик, ты еще не собака,
ты еще не в Нью-Йорке, ты лежишь у себя дома в кроватке, видишь красивые сны... потом
открываешь глаза, а люди уже стоят и смотрят. Ты лежишь голый, не очень чистый...
Утренняя эрекция...
Никакой особой эрекции уже нет (смеется). Я же питался только кашами...
Как были устроены твои бытовые условия: еда, туалет?
Питаться я должен был как собака, а есть что-то сложное без ножа и вилки трудно.
Поэтому делали кашу, она получалась пресной, поэтому я просил, чтобы ее подкрашивали
вареньем. Впечатления от нее остались совершенно гадостные.
Кормов тебе не давали?
Их по своей инициативе приносили люди. Всякое говно. В таком случае я изображал
гордую собаку. В отличие от Бойса, приручившего койота, моя задача была не быть
прирученным. Америка приручает всех, кроме нас, - мы были дикими, мы дикими и
остались. Нравится это или нет.
Как ты ходил в туалет?
В углу открыто стояла биоустановка со специальной жидкостью. Туда я писал и какал.
Запаха не было?
Не было. Зато были звуки, испражняться приходилось публично. Интересный эффект:
в галерее все время стоял легкий шум - разговоры, обмен эмоциями... Только я садился,
наступала полная тишина. Все замолкали, как будто сейчас будет скинута самая важная
информация. И звуки, которые я производил, вызывали одобрительный гул: о-о, умеет,
получается!
Но это же чудовищно - публично испражняться...
Только первые три дня. Потом ты переходишь в другое состояние, начинаешь
относиться к этому бытово: ну, вот так... Стыд и зажатость уходят. Думать начинаешь
меньше, фантазия перестает работать. Я много думал о своем теле. Как оно работает: ты
же все время проводишь в нестандартном положении, следишь за реакциями организма,
замечаешь привыкание...
Как у космонавта. Никакой клаустрофобии?
Никакой. Есть другая сложность - когда на тебя смотрят восемь-десять часов подряд,
вырабатывается механизм защиты и незамечания. Видимо, человеку как виду
действительно присуще чувство приватности, которое нельзя разрушать. Впрочем,
вероятно, оно есть у любого живого существа, попробуй долго рассматривать собаку или
кошку... Есть, видимо, некая энергия взгляда...
Ты изображаешь все время одну и ту же собаку - одной породы, темперамента и т.
д.?
Я не изображаю собаку, я, Олег Кулик, ею являюсь. Даже не собакой в человеческом
понимании, я не имитирую поведение собаки.
Сколько ты получил за эту акцию в Нью-Йорке?
Ничего.
Символическая экономика?
Да. Ты работаешь на имя. Были только скромные суточные - 30 долларов в день. Для
Америки, как ты понимаешь, это не ахти какие средства.
Как тебе передача "За стеклом"? Очень ведь в русле твоих художественных исканий
и по форме, и по содержанию...
Интересный феномен. Я хотел делать подобный перформанс еще за десять лет до
этого, в 1992 году, с публичными родами, происходящими в прозрачном боксе. Мы
договорились, что женщина будет жить в галерее две недели до родов, потом она должна
публично родить, и после еще некоторое время она должна была жить за стеклом...
Это та акция, которую тебе запретили проводить еще в первой "Риджине"?
Во второй. К роженице могли приходить муж, друзья, а посетители галереи могли бы
все это видеть. Всегда! Не так, как в телевизоре, где нам показывали отдельные
фрагменты жизни, но тотальное, жизненное шоу.
Почему запретили?
Боялись непредсказуемости результатов. А если с ребенком что-то случится?! Это была
дважды рожавшая мать, она дала согласие, и муж был не против. Нашли хороших врачей.
В родильном доме ей никогда бы таких условий не предоставили бы. Мы уже купили ей
все для ребенка на десять лет вперед и договорились с амбулаторией, начали ее строить,
но сорвалось.
6. Братья
Когда впервые тебе пришла в голову идея работать с образами животных? До собаки
было же еще много чего - "львы, орлы и куропатки..."
В 1991 году в "Риджине" (еще когда она размещалась на Преображенском поле)
состоялся анималистический фестиваль. Группой (Борис Орлов, Анатолий Осмоловский,
Юрий Лейдерман, Вадим Фишкин, Игорь Чацкин) мы долго обсуждали идею совместного
творчества, когда каждый художник делает что-то не сам по себе, а в рамках сообщества и
общей темы. Вот и придумали проводить фестивали. Чтобы можно было работать с
гиперметафорами. Мы решили, что находимся в стадии, когда животные рефлексы
оказываются для выживания важнее, чем весь культурный багаж. И нужно делать
искусство адекватным текущей исторической ситуации. Это было важно, потому что
тогда все наше искусство ориентирешалось на Запад не только по содержанию, но и по
форме. А своей традиции мы не вырастили. И нужно было как-то жить. Дело не в том,
чтобы продаваться или не продаваться (в отличие от художников, ориентированных на
экспорт, мы предлагали априори непродажные объекты), важно делать художественные
события, опираясь только на местные реалии. Животное как метафора надличностного
пути было тогда новой темой, никто этим не занимался. Животные возникали в искусстве
всегда как декоративный фон, мы же занялись животными впрямую.
Как знак "другого"?
Как знак другого прежде всего в нас самих, вырвавшегося наружу другого. Каждый это
понимал по-разному, вот мы и решили сделать фестиваль анималистических проектов, в
рамках которого использовали живых животных. Сделали пять проектов. С западным
подходом (реклама, СМИ), но на своем материале. Фестиваль имел бешеный, до той поры
немыслимый резонанс: впервые в Советском Союзе выставку современного искусства
стали обсуждать не в кулуарах андерграунда, а депутаты Верховного Совета, даже
священники. Это стало открытым искусством, фактом общественной жизни. Плохим или
хорошим - вопрос иной. Но действительно случился прорыв, выход на поверхность.
Начинали мы с акции Анатолия Осмоловского "Леопарды врываются в храм": звери
гуляли по галерее, а люди оказались запертыми в клетке (метафора тогдашних
политических процессов)...
Что ты делал на этом фестивале?
Акцию "Пятачок раздает подарки". Вместе с группой "Николай" - мясниками
Центрального рынка. Мы заплатили им за уменьшение мучений свиньи: если мясник
убьет несчастное создание без единого визга, ему причиталась премия.
Как в традиции еврейского кошерного питания. Только евреи свинью не едят.
Кстати, вернисаж выпал именно на субботу, на нем оказалось много евреев, и все они
лопали свинину, аж за ушами трещало.
Но это не было жестом в сторону иудаизма?
Нет. Свинью выбирали как традиционное русское мясо, животное, максимально
похожее на человека. Пафос акции и заключался в "срывании всех и всяческих масок" -
если вы едите животных, вы должны видеть, как это происходит, не надо лицемерия: это
происходит через убийство. Вы убиваете трепетных созданий тем, что заказываете в
ресторане свинину. А нас обвинили в садизме и мучении животины. Какой тут садизм?
Этот же самый мясник убил бы этого поросенка завтра же! Я ведь взял свинью с
Центрального рынка. "А мы не хотим этого видеть!" Так в чем цинизм: в том, что люди
не хотят этого видеть, или в том, что мясник убивает свинью?
Ты ешь мясо?
Почти нет. Дело не в этом. У меня есть идея акции (пока кишка тонка провести) с
поеданием человека: ведь если мы едим части животных, надо предоставить возможность
животным есть человеческое мясо. Идея гастрономической демократии в действии:
сначала я отрезаю часть ноги у животного, потом отрубаю у себя, например, палец и
кормлю им его. Пока я к этому не готов.
Надо отдать ухо. Будешь как Ван Гог.
Да что угодно. Я не боюсь боли, у меня нет жалости к своему телу. Но я боюсь
мистической подоплеки: представь животное, которое съело часть меня, а я - его: что с
нами произойдет, в какую сторону пойдет мутация? Что-то из серии фильмов типа
"Муха". Не знаю, как физически, но психологически на меня это может подействовать
крайне сильно - ведь я уже не такой защищенный, как был в двадцать лет. Я открыт всем
этим воздействиям, тонким энергиям...
Ближе к Пятачку.
Тогда же в СССР активно обсуждался вопрос о смертной казни. Во время первого
голосования в Верховном Совете ни один человек не проголосовал против.
Ты осознанный противник смертной казни?
В таком коррумпированном государстве, как наше, смертной казни быть не должно.
Только в каких-то особых оговоренных случаях. Она не должна быть прописана для
массового исполнения. Дело в том, что в обществе всегда должны быть люди, голосующие
против убийства человека человеком. Конечно, мы все бандиты и убийцы, но должны же
быть и порядочные, добрые люди, жалостливые, наконец. Мало их, но они должны быть.
Если же их нет... Я не хочу жить в таком обществе.
Но ведь живешь?
Я думаю, что такие люди есть. И я живу как раз среди таких людей. Когда я задумывал
акцию с поросенком, меня потрясло то, что таких людей не оказалось в Верховном
Совете. Но зато вся страна, включая Верховный Совет, встала на защиту свиньи. Причем
даже не на защиту жизни Пятачка, а на защиту своей тонкой, ранимой натуры от
неприятных впечатлений: давайте нам свинину, чтобы мы могли ее хряпать три раза в
день, но, пожалуйста, не показывайте нам всей этой грязи (изображает). У нас и без того
ужасная жизнь (меняет тон). Но тогда чуть позже вам принесут человечину. Вы скажете:
да, вкусно, только не показывайте, как происходит забой человеков. Мы уже проходили
это в сталинские времена, когда все всё одобряли, но никто не хотел знать, что
происходит на самом деле.
Как перформанс осуществлялся технически?
Накануне в "Коммерсанте" вышла большая статья. Сколько же после нее было
протестов, пикетов, звонков... "Концептуалисты мучают зверей". Мы даже испугались -
не того, что делаем, а что впечатление окажется слишком сильным. Такие страсти
накалились... Собралась огромная толпа, пришлось заказывать милицию, которая
окружила галерею кольцами. Экспозиционное пространство разделили на две части
белой стеной, выставили монитор. Свинью разделывали за стеной, публика могла видеть
все только на экране.
Но, кажется, сначала она бегала среди посетителей вернисажа?
Нет. Только за стенкой. Впрочем, любой мог заглянуть туда... Все могли ее видеть
только на экране. Живыми были лишь звуки и запахи, из-за чего эффект оказался еще
сильнее. Представь, что у тебя за стенкой кого-то режут, а ты все это слышишь,
чувствуешь... Пришел дядя Коля, предварительно принявший стакан коньяка, завалил
свинью и воткнул ей нож в горло.
Ощущение?
Действительно прокололо. Пятачка успели настолько мифологизировать, что он обрел
собственную судьбу, создав полный эффект убийства если не человека, то какой-нибудь
бабы. (Здоровый смех.) Бабы не в смысле женщины, я имел в виду образ толстой русской
тетки.
Хорошая оговорка.
А я еще сдуру в каком-то интервью сказал, что для меня это - расставание с ложными
комплексами и представлениями о порядочности и морали. Почему-то решили, что мы
убиваем Россию. В газете "День" (нынешнее "Завтра") написали, что на свинье была
татуировка "Россия". И понеслась обычная мифологизация, вопли, крики... Что в
конечном счете и сослужило нам весьма полезную службу.
Именно так ты и понял, что нашел свою тему?
Не совсем. Просто впечатление от убиения Пятачка оказалось столь сильным, а
метафора такой точной, что я задумался. Животные, животность... До этого ведь
существовала концептуалистская традиция выхолащивания из искусства любой плоти.
Любой формы. И сведение всего к чистым знакам и комментариям. Искусство во всех
смыслах становилось бесплотным. А крик и боль этого поросенка разбудили странную
чувственность. Это было так сильно, а с другой стороны, крайне концептуально,
продуктивно, провокативно... Нужны были новые краски, новые сюжеты, новые темы...
Так Пятачок оказался первой искрой, первой жертвой будущей революции в российском
актуальном контексте. А потом была поездка с Владимиром Сорокиным в глубь России и
написание совместной книги. Решили просто поехать, может быть, что-нибудь и
придумается, сложится. Без всякой особенной цели. Но на всякий случай я захватил двух
фотографов, к нам с энтузиазмом присоединился милейший Иосиф Бакштейн... Мы
поехали на двух машинах в Тверскую область, где я жил до армии, искал корни и писал
поэмы, рассказы. И романы. Я же писатель! Начинающий... Бывший...
Поехал за литературой, а нашел Люду.
Жену, да, которая сказала (изображает Сталина): писать тебе нэ надо, слюшай... Нашел
себе литературного критика. Кстати, идеального литературного критика. И редактора.
Благодаря ей я написал один хороший рассказ про отца. Писать было так тяжело, так
трудно, и я понял, что такое сделать хорошую литературную вещь - маленькую, но
совершенную.
Ага, не свинью резать...
Я понял, что на большее неспособен, и закончил писать, сжег все свои к тому времени
уже написанные толстенные романы. Но в деревню, так вышло, решил вернуться в
обществе писателя. Путешествие оказалось интересным. Верховья Волги, березы, берега...
Сорокин ел коровьи лепешки...
(В тон.) Да-да, Сорокин ел какашки на каждом повороте, я перетрахал всех коз и
дворовых собак на глазах у пьяных доярок и свинарок (смеется)... Общение с местной
публикой - пьянки-выпиванки, разговоры, фотографирование - все это дало нам
гигантское количество материала. К нам прибился огромный лохматый пес,
сопровождавший нас везде. Он был таким огромным, мы от него отстать не могли...
Ростом с теленка, начавший проявлять ко мне сексуальную привязанность. С ним мы
провели потрясающую съемку: он завалил меня, голого, в грязную лужу и стал трахать.
Фотограф просто охуел. Нет, фотографии не передают всей остроты момента - грязного
пса с огромными когтями, впивающимися в мое тело (оно потом было разодранным),
который держит меня и ебет вот таким хуем (показывает)... Вставляло посильнее...
"Фауста" Гете! (Смеется.) Сорокин на все это дико возбудился и предложил сделать
общий проект: я даю подборку фотографий, а он придумывает к ним подписи, реплики,
ассоциативный ряд, выстроенный из литературных стилей от XVIII до XX века, историю
русской литературы, от фольклорных замет и тургеневских девушек до песен Высоцкого и
откровенного мата. Тридцать текстов и тридцать фотографий.
Вышла книга "В глубь России".
Когда я понес ее в типографию, мне отказали: мы порнографию не печатаем. Одна,
вторая, третья... Сделать ее согласился энтузиаст Игорь Пронин, который ночью с какимто
типографом все это печатал. Мы решили выдержать эстетику самиздата, "деревенской
книги", до конца и нашли переплетчика, который на очень хреновых машинах пьяными
руками делал "французский переплет" - с кожаными уголками и золотым тиснением. Но
херово... Так и появился этот шедевр изящной словесности - самая радикальная книга
русской литературы...
Ну, эта оценка кажется мне спорной...
Если брать фотографический ряд вместе с текстом - ей нет равных. Вот книжка эта уже
оказалась вполне сознательной работой с "животным" материалом. В процессе съемки я
многое придумал, стал замечать какие-то ходы, начал относиться к этим контактам более
профессионально. Что-то в этом, как мне тогда показалось, есть... Что-то крутилось
совсем рядом... Мы тогда вели много разговоров - о месте России и о судьбах всего
человечества. О кризисе человеческой культуры. О метафизике. И тогда Володя сказал:
"Так это же тема твоя - взаимоотношения человека и животного..."
Значит, все-таки Сорокин?
Скорее всего, он. Может быть, он. Или вместе додумались. Но у меня в голове эта идея
связана именно с Сорокиным.
В зверином проекте я уже полтора года. И думаю пробыть в нем еще полтора, не
больше.
Потом я вернусь в человеческое состояние. Но это уже будет иной человек,
включенный в жизнь, в реальность. Все действия нового Кулика будут пронизаны этой
реальностью. Я больше не буду напоминать бледное катакомбное существо, которое
заболевает от любого попукивания ветерка. Я не хочу, чтобы реальность в виде какой-то
там мухи выкручивала мне руки.
И я предложил ему перформанс - раз все начинается с начала, с некоей исходной
точки, надо это осуществить на практике. Я вспомнил сказку о Крошечке-хаврошечке,
которая входит в одно ухо, а выходит из другого совершенно преображенная. Вот я и
решил заглянуть в пизду корове. Мы нашли полупьяную доярку, объяснили ей задачу. Она
даже не удивилась: "Нет проблем! Два пузыря!" Я думал, что все будет происходить на
ферме, а корову вывели в чисто поле, поставили на станок для искусственного
оплодотворения, канатами зажали в него стельную (беременную) буренку... Мне дают
длинную перчатку, которая легко уходит внутрь по локоть, вщ-щ-щ-щ... Странное
ощущение: логово зверя. Потом я набрал воздуха и нырнул в нее головой, чмок! Когда
коровьи губы смыкаются за мной, корова слегка дергается. Даже показалось, что у нее
случились небольшие судороги. Меня прошиб нутряной ужас: вдруг сейчас ей сведет
матку и я не смогу выбраться обратно... А там тепло и темно. Или из-за давления массы,
какой-то жидкости, но показалось, что все там внутри красное. Глаз я не открывал, но,
тем не менее, цвет видел. Когда я стал выбираться, мне показалось, что вагина сжимается
и не выпускает меня наружу. Я решил, что сейчас тут же и умру. И представил эту
картинку со стороны: стоит мужик, засунувший голову в пизду корове, ужас! Моя шея елееле
выдерживала напряжение массы. Кое-как я выскочил из нее с полной иллюзией, что
заново родился: солнце, лепота...
Ты был трезвый?
Совершенно. Я вдруг увидел все (люди, поле) необычайно резко. Без очков, но четко,
отчетливо. На меня вылили ведро воды, омыли... Так я и стал тем, кем я стал. Крошечкойхаврошечкой.
Потом ты взял за основу эту идею для инсталляции "В глубь России", которую
показывал на венецианской бьеннале (1997)?
Ну, там уже была чистая, профессиональная работа. Из папье-маше в бутафорском цехе
театра Ла Скала мне сделали трех коров (размерами с динозавра), три громадные задницы
с задранными хвостами. Вагины их были выложены поролоном, можно было заглядывать
внутрь, где демонстрировался видеофильм на двенадцать минут. Мы наснимали великое
множество видов русской природы. Когда мы поехали с Кириллом Шахновичем в
Тверскую область второй раз уже специально ловить красоты родного края. Очень тогда
удачно попали (переходит на элегическую интонацию), сняли журавлиные клинья, тучи
ворон, поднимавшихся с деревьев и закрывавших небо, закаты всех цветов радуги,
рассветы с многоцветными небесами, холмы, поля... А на заднем плане идет какой-то
человек с собакой... Вот они идут, идут, идут на зрителя, приближаются к камере... Десять
минут длятся рассветы и закаты, а в конце, на две минуты, мужчина и собака выходят на
берег реки, раздеваются и начинают заниматься любовью. (Другим тоном.) Собака просто
грубо ебет мужика. Со взаимным удовольствием и смаком. Никого нет, есть только
полное слияние человека и природы. Действует это сильно, мне кажется, таких
действенных визуальных картин очень мало. Оператор отказывался снимать. Снимал
режиссер. Это было несложно, камера со штативом.
Но инсталляцию эту выставили не в российском павильоне...
В зале мэрии Венеции на площади Сан-Марко. Потом ее назвали самой скандальной
работой 47-й венецианской бьеннале. Некоторые люди плевались, кого-то тошнило...
Это был твой дебют на венецианской бьеннале?
Да. Устроители даже повесили табличку, запрещающую смотреть в глубь России детям
до 16 и слабонервным. Я сам видел одну сцену. К коровам подошел папа с дочкой на
руках. Папа сунул голову в корову, увидел, что там внутри не показывают ничего
крамольного, и разрешил посмотреть видео девочке. А сам стоит и разговаривает с
приятелем. И тут ребенок спрашивает: "Папа, а что это собачка с дядей делает?" Папа
всовывает голову внутрь, кричит, начинает бегать. Ему вежливо: "Вас же предупредили..."
(Веселится) Тогда Бредихина и предложила термин "зоофрения", который объяснял
наличие в человеке "внутреннего животного". О его закрепощении и раскрепощении,
рассматривая наше общество как социальную систему, не преодолевшую атавистических
наклонностей, на каждом витке истории выплескивающихся в жизнь. Как только спадает
гнет культуры или государства, институциональных машин, "внутреннее животное"
выскакивает наружу, начиная все крушить, ломать, хватать - закон джунглей в полной
мере. Этот феномен, между прочим, свойствен не только России, но и всему
человеческому сообществу, уничтожающему вокруг себя все живое. Тоже ведь живущему
по законам джунглей. Пытаясь при этом построить демократическое общество, якобы
противостоящее этому закону. Но на самом деле все в нем построено по принципу
"выживает сильнейший".
Кем ты был во время акции в московском зоопарке? Обезьяной?
Скорее всего, человеком, проявляющим себя как животное. Я был представителем
младших своих братьев. Точно так же, когда целый месяц жил со стадом диких лошадей
на севере Франции в Бретани. Я нашел с ними полное взаимопонимание - мы могли
ласкаться, целоваться просто с тремя-четырьмя лошадьми одновременно. Приятно и
волнующе, я не ожидал, что животные могут быть такими ласковыми и внимательными.
Меня же отговаривали: они такие-сякие, ненадежные... На что я отвечал, что я же не буду
бросаться на них, стану ходить, смотреть, общаться, а все остальное - если они позволят
мне это сделать... Огромное стадо, на котором никто не пашет, не ездит, выделили им
угодья, сохраняя просто для того, чтобы были. Современный человек лишен общения с
животными, у него есть кошечка, есть собачка, остальных он не знает и боится. А я жил с
почти дикими животными, огромными, мощными... В конце месяца я мог лежать или
ездить на любой лошади, и они катали меня или перекатывали по земле, делали губами
массаж моего тела...
Какой перформанс с участием животных был самым опасным?
Самый первый - с коровой.
Потому что первый?
Потому что, если бы у нее случились судороги, я мог задохнуться, она просто
переломила бы мне шею. Пришлось бы вскрывать ее нутро скальпелем, которого не
оказалось под руками, никто же этого не предусмотрел. Или прыжок с крыши 22 сентября
1995-го ("Кулик - это все-таки птица"). Обещали два троса сделать, а привезли один. И не
по шесть миллиметров, а всего по четыре. Как ниточка. С огромного дома прямо на бетон.
Я бы не выжил. Ну а в Роттердаме ("Собака Павлова"), где я жил собакой месяц, и в НьюЙорке
("Я кусаю Америку, Америка кусает меня"), где я был собакой три недели, это
было не опасно, просто мучительно. И требовало воли, выдержки...
Тебе укротителем надо было стать. А мне очень нравится твоя акция с чтением
Библии для рыб.
Можно сказать, что я был и рыбой, и быком, и лошадью... А чтением проповедей
рыбам даже заинтересовались в Ватикане - их великий святой Франциск Ассизский
проповедовал птицам, но только я догадался нести Слово Божье тварям бессловесным.
Столь близкое общение с животными, постоянные попытки стать одним из них, на
твоей психике никак не сказались?
Сказались. Иногда я ловлю себя на мысли, что я лишний в этом "цивилизованном
обществе". Порой сидишь, с кем-то беседуешь и вдруг, точно блоху, ловишь ощущение: ой,
а как это я сюда попал?! Ой, меня еще не раскусили, не разгадали, кто я такой. Когда я
долгое время был собакой, некоторые люди так и воспринимали меня - не как человека.
Так это, видимо, и осталось. В Роттердаме у меня были два ассистента (они должны были
выгуливать меня по городу), у которых дома жили семь собак. Они так привыкли
общаться со своими питомцами, что как человека меня уже не видели. Мы
познакомились, пообщались, и все. После этого я стал для них собакой. Через два-три дня
они перестали обращать на меня внимание. Обсуждали при мне интимные дела,
финансовые вопросы, при этом вытирая меня полотенцем или похлопывая по холке. А я
не могу выйти из образа, не могу ничего сказать и ловлю очень странное ощущение: я -
это не я.
Тебе нравится шокировать таким образом людей?
Я не ставлю перед собой цели шокировать. Я просто придумываю образ, а потом
пытаюсь его воплотить в реальность.
Но ты же рассчитываешь на определенную реакцию?
Это уже второе дело. Первоначально мне важно реализовать образ, метафору. А то, что
это
вызывает шок, - побочное обстоятельство.
Но восприятие того или иного образа не может быть осуществлено без присутствия
зрителей. Ты же изначально закладываешь определенные эмоции, которые он будет
вызывать?
Я поднимаю скандальную тему человека-животного. Но я же не виноват, что она
получается такой скандальной. Я не ищу скандала. Более того, зная меня, ты можешь
поверить: я не большой любитель публичного выяснения отношений.
А символическая экономика?
Этот взгляд приходит уже потом. Символическая экономика? О'кей, умереть распятым
на кресте - хороший пиаровский ход, но, я убежден, Христос не воспринимал свое
распятие как пиар. Он проводил идею, потребовавшую определенной жертвы. Желая
увидеть результат, ты идешь на нее. Я не говорю о религии, но в искусстве можно жить
только так. Если двадцать часов или двадцать лет нужно пилить стекло, ты его пилишь. И
это тоже определенная жертва, мучение, называй как хочешь. А скульптор, который
долбит мрамор... Образ требовал, чтобы я был этой собакой, чтобы я не рассказывал о
страданиях животных, сидя в кабинете и получая зарплату, но чтобы я испытал это на
себе. Дело не в моем хождении на четвереньках, просто только так и можно понять, что
чувствуют животные. На том основании, что оно не говорит, мы приписываем ему
качества, которые ему не свойственны.
7. Ребятам о зверятах
Для чего ты решил создать Партию животных?
Если ты долго говоришь о правах животных, если ты говоришь и о себе как о
животном, то в современном обществе это должно иметь юридическую базу. Что
интересно и с точки зрения эстетики, и с точки зрения пиара, при этом имея в виду еще и
благие и благородные цели. Иначе все эти жесты вырождаются в простое бла-бла-бла... А
кто может разрабатывать юридические нормы? Только политическая партия,
политическое движение. Организация. Изначально это был круг любителей животных,
объединение по интересам. Но когда я попробовал действовать таким образом, все это
выливалось в сборы зоологов и сотрудников зоопарков, которые обсуждали свои
проблемы: какая дефекация у мишки, какие поллюции у игуаны...
Фильм "Гараж"...
Да. А в это время в стране происходят важные и одновременно забавные процессы,
когда только ленивый не образовывает партию. 1994-1995 годы: Партия любителей пива,
защиты кедровых деревьев, пенсионеров, чего угодно. И я понял: самой адекватной
нынешней ситуации может стать Партия животных, под которыми я понимаю людей.
Только они должны осознать: самое ценное, что в нас есть, принадлежит животному
миру. В Партию пенсионеров могли вступить очень разные люди с совершенно разными
жизненными историями, от уборщиц до космонавтов. Но их объединяет некий базовый
принцип - они пенсионеры. Или они пьют пиво. Или они сосут члены не толще двух
сантиметров. Выбирается весьма формальный внешний признак. У меня в основе Партии
животных закладывался принцип фундаментальный: мы все - биологические существа, и
этот признак, что называется, налицо, отрицать его трудно.
Ты положил в основание своего объединения универсальную метафору...
Которая имела двойной смысл: действительно есть угнетенные животные, но, осознав
себя как угнетенное животное, которое угнетается социальными машинами, мы сами
становимся частью живого мира. Так мы поднимаем тему всего живого на земле. Такая
партия имеет гораздо больше оснований на существование, чем любая другая, социалдемократическая
или сексуально-политическая.
Каким у такой партии может быть идеал?
Баланс социального и животного начал. Договорные отношения. Какой идеал в
отношениях мужчины и женщины? Равноправие, построенное на договорной основе,
когда многие вещи обсуждены и осознаны. И отрегулированы в первую очередь
обществом.
Но ты же не можешь договориться с животными?!
Сначала людям надо договориться между собой. Давайте мы скажем: фифти-фифти!
При этом наша природно-биологическая жизнь обсуждается на телеканалах, врачами,
нами... А не так, как сейчас: на 99 процентов ты - завлит, и только на один процент где-то
втихаря ты выдрачиваешь из себя свою природную сущность, занимаясь собственным
телом. Выщипываешь, как волосы из ушей. Не-е-е-ет, давайте уж 50 на 50! Все скажут: да
ты какой-то ненормальный! Когда к этому подойдут с реальным осознанием сути нашей
биологической природы, пропорции поменяются прямо противоположным образом: 90
процентов времени станет уходить на "заботу о себе". Но люди будут заботиться о себе не
так, как проститутки в фитнес-клубах, насилующие собственное тело; надо заниматься
собой как неким божественным созданием... Тело - путь к духовному освобождению и
очищению. Тело - не вибратор, не спермоприемник, который ты декорируешь, привлекая
клиентов, чтобы заработать тысячу - другую баксов.
Как ты занимался организацией Партии животных? С чего начинал?
Сначала мы с единомышленниками составили устав, потом обсудили план действий,
затем я стал вербовать сторонников. Сначала членов партии в Москве; когда я создал
маленькую организацию из пяти наемных работников, мы начали собирать
сочувствующий контингент в регионах. Мы начали проводить акции и рекламировать
свои идеи. На улицах и в клубе "Пилот". Потом появился ты, другие люди из провинции,
которые условно представляли наши интересы в своих областях. Партийных билетов у нас
еще не было, но мы составляли списки, куда вошли около семи сотен активистов. С
паспортными данными и подписями. Для такой партии это, между прочим, не так уж и
мало. Семьсот сознательных членов.
Давай расскажем, как такая ячейка Партии животных образовалась в Челябинске.
Тогда мой друг Айвар Валеев был главным редактором областной молодежной газеты
"Команда", в которой мы открыли "уголок избирателя", печатали твои фотографии и
призывы, документы партии и письма читателей. Затея продержалась как раз до
первого тура президентских выборов. Скажи, как отнеслась к этой инициативе "снизу"
наша общественность?
В 1995 году на НТВ шла бурная дискуссия о Жириновском. Он активно использовал
медиа, занимая нишу художника-скандалиста. Публика на него покупалась. Появилась
мысль: Жириновский - опасный и непредсказуемый, давайте раздуем для развлечения
народа более безопасное движение. И перешибем Жириновского. В качестве главного
кандидата и предлагалась моя Партия животных. Леня Парфенов подумал-подумал и
сказал: "Я посмотрел на Кулика и не уверен, что он менее опасен, нежели Жириновский,
который никогда не получит большинства. А вот Кулик со своими бредовыми идеями
очень даже". И меня отрезали от эфира. Репрессией это назвать трудно, но я чувствовал,
что не следует проявляться более активно: если Партия животных выйдет за рамки
художественного проекта, мне легко могут надавать по балде. Все же меряется реальным
рейтингом. Я начинаю пропаганду и расширение возможностей партии, создается
реальная угроза привычному раскладу политических сил. Как поведут себя в такой
ситуации аналитики, я не знаю. И никто не знает.
Почему же тогда проект не состоялся, заглох?
У партии не было реальных денег, все делалось на личные средства, весьма скромные,
даже убогие; моя семья из-за этого практически голодала. Гранты, продажа работ - я все
тогда пускал на финансирование движения. Мы собрали миллион необходимых для
регистрации подписей. Правда, не все из них оказались человеческими: мы мазали
подписные листы медом, маслом, выкладывали их на опушке леса и собирали на них
следы насекомых...
Но по законам биологической пирамиды животных, и тем более насекомых, много
больше, чем людей. Поэтому миллионом подписей тут не обойтись. Я бы придрался.
Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Кстати, в законе нигде не написано,
что голосовать имеет право только один биологический вид.
Там же записано о вменяемости и умственной полноценности подписантов, еще об их
возрастной и социальной зрелости.
Иди и проверь адекватность комаров и мух. Они тоже жители России! У собаки есть
справки о прививках, она не бешеная. Дискуссию о легитимности отстаивания прав
животных можно вести до бесконечности.
Мне кажется, книжке нашей это пойдет только на пользу.
Но нас выгнали из Центризбиркома с большим грохотом. Господин Рябов. Или Рябцев.
Пускай он тоже останется в нашей истории...
В этот момент, так совпало, в Центризбирком заносили коробки с подписями,
собранными сторонниками Жириновского. Вышло символично: страна приемлет вот
такого политика и вот такую идеологию - с призывами мыть сапоги в Индийском океане.
И в это же самое время тебе дают годичную стипендию в Германии. Слаб человек...
Продался на Запад?
Можно сказать и так. Я не продался, просто стал сворачивать проект. Я надеялся, что
после выборов приеду и начну по новой. Эти-то я уже проиграл, меня не
зарегистрировали даже! К тому же начинались маленькие проблемы с милицией, меня и
моих сторонников дважды арестовывали. Мы собирали подписи возле Музея революции
на Тверской. Так успешно!.. За полчаса я собрал тысячу подписей...
Народонаселению (электорату!) оказались настолько близки идеи защиты человека
как биологического вида?
Я стоял в строгом костюме, а наружу у меня были выведены соски, из которых
сочилась водка...
Как в акции "Скотинин и другие" (1996) в галерее Гельмана...
Только там водка капала из моего изображения, а тут она сочилась из живого человека.
Я стоял, пропагандировал свои взгляды, любой человек, поставивший подпись в
подписном листе, мог пососать водки.
Это было до или после акции в галерее?
После.
То есть сначала ты опробовал технологию на "знатоках"?
Да. Мы создали на Тверской натуральную пробку. Если бы я простоял там хотя бы
неделю, я бы человеческих подписей собрал куда как больше миллиона. Настолько это
оказалось удачным ходом.
Подкупа избирателей.
А тогда все практиковали нечто подобное. Идея такова: сначала на улицу выхожу я,
затем мои сторонники в разных городах, активисты партии и члены политбюро, стоят
точно в такой же форме и собирают подписи.
Собирают подписи и заливают в глотки халявную водку.
Добровольно! Прямой подкуп населения той же водкой, бутербродами и гуманитарной
помощью шел по всей стране. Мы-то как раз давали водки много меньше, чем остальные
политики! И в более интересной художественной форме. Теоретически я один обыгрывал
все пиаровские кампании от Павловского до Жириновского, в отличие от них имея в
руках реальную идею. Моя идея настолько не вписывается в привычную
антропологическую психологию, что большинство ее даже не считывает. Лишь на
интуитивном уровне понимая, что в ней кроется опасность. Но играть на этом поле,
кроме меня, никто не может. Все эти нынешние деятели могут только жрать, срать и
воровать. Никакого альтруизма! Народ у нас не сильно отличается от власти. Начальство
ругают только потому, что не они там. Мы знаем массу примеров, как человек попадал во
власть и перерождался. В том числе и диссидентов, становившихся точно таким же, как
их бывшие идейные противники. Это не система виновата, а русская национальная
ментальность - зажатая, эмоционально закрепощенная, но при этом компенсирующая все
это некоей сентиментальностью, слезливостью, декоративной песенностью. Все это не
имеет ничего общего с реальной культурой. Сплошные суррогаты. Проблема
психологической неразвитости наших людей меня задевает до сих пор.
И что с этим делать? Как бороться? Хотя нужно ли бороться, ведь неразвитость,
присутствие в общественной жизни стадных атавизмов приближает нас к природе, к
животным... К естественному состоянию, о котором ты все время так активно
говоришь.
Нет, нет и нет. Это не так. Состояние русского человека очень далеко от
естественного. Естественное состояние есть низшая ступень развития общества, но оно
гармонично. Мы же находимся на переходном этапе, на плоту: мы не рыбы, мы не можем
плавать (и для этого нам нужен плот), но мы еще и не вышли из воды на землю. Если мы
рыбы, то мы должны плавать как рыба в воде. Если мы сухопутные, мы должны быть на
суше. А мы вышли из воды, но суши пока еще не достигли. В отличие от Западной
Европы, например. Или Америки. Мы находимся в полуподвешенном состоянии и, в этом
смысле мы ниже всех остальных животных...
Которые истребили в Англии всех волков. Сам же рассказывал и возмущался.
Давайте и мы убьем всех животных. Но при этом мы не станем англичанами.
Англичане являются англичанами не потому, что они всех волков у себя истребили, но
потому, что (условно говоря) все они платят налоги. Это у них в крови. Все они являются
граждански ответственными лицами.
Животные - ответственные существа?
(Убежденно.) Совершенно. Посмотри, как они заботятся о потомстве, как охраняют
свою территорию! Другое дело, что они подчиняются инстинктам больше, чем мы. Но это
в конечном счете оказывается уже совершенно неважно. А мы чему подчиняемся? Жрать,
срать, убивать - это от большого ума? От того, что мы Льва Толстого прочитали?
Но животные тоже движимы инстинктами, они же натуральные ходячие "машины
желания".
(Вспылил, кричит.) У животных есть душа, да еще и какая. Сам ты машина желания! А
ты, интересно, чем руководствуешься?
У меня есть идеалы и выбор.
У животных все это тоже присутствует. Нужно только приглядеться к ним
повнимательнее.
Как люди относятся к тебе, когда ты разгуливаешь в образе собаки?
Они словно забывают, что я человек. В Роттердаме, где меня в зверином обличье
водили два раза в неделю по улицам, меня ласкали и гладили, но по глазам я видел, что
они воспринимали меня как совершеннейшее животное. Какой-нибудь человек подойдет,
начинает тыкать в лицо печеньем или куском мяса. Смотришь на него проницательно:
отойди, мол... И видишь, что не понимает. Ждешь, когда человек по глазам поймет, что
это мне не нравится, что у меня есть свой мир, что он не может себя со мной так вести,
что со мной надо считаться, а он ничего не понимает и не хочет видеть моего
достоинства. Понятно, что, если я смогу защититься, встать и дать ему в морду, пойти в
суд, он вынужден будет меня услышать.
Но ты же сам выбираешь такую бессловесную роль...
Общество должно оградить меня, тогда я буду защищен. Ты защищен не потому, что
умеешь говорить, не потому, что ты разумный, а потому, что общество тебя защищает.
Если завтра общество скажет, что Дима Бавильский - собака, пусть все его мочат и едят,
какие книги ты ни читай, что ты ни говори, тебя завтра убьют и съедят. Тем более если за
это будет какая-то премия полагаться. За волков же сегодня дают премии! (Разгорячился,
вошел в раж.) Или за медведей... Или за кошек... Или за китов. Или за дельфинов. Или за
отстрел бездомных собак... Если завтра будет объявлено, что всех завлитов нужно
уничтожить, потому что у них хороший голубой жир...
Сало...
...завтра весь твой театр обложат охотники, и все станут смотреть на тебя не как на
человека, а как на поставщика жира. Или сала. "Машина желания" (изображает
преследователей завлитов). Только болтает своим языком... Птицы вон тоже болтают,
крикуны, ревуны, обезьяны...
8. Защита прав
Как любовь к животным связана с твоими сексуальными особенностями, ведь ты
совершенно нормальный, белый, гетеросексуальный мужчина.
(Лукаво улыбается.)
Олег, давай выходи из образа защитника оскорбленных и обездоленных!
Ну, я бы не стал утверждать прямо и категорично, что я нормальный человек.
Хорошо, но ты ведь свою сексуальную ориентацию понимаешь как традиционную.
Ты хочешь спросить, люблю ли я женщин?
Да.
Ты пойми, что я вообще не большой поклонник людей. В этом смысле. Я очень люблю
животных. Животные вызывают у меня определенные эмоции: нежность, желание быть с
ними рядом. Я хочу их гладить, и чтобы они отвечали мне взаимностью.
Ты эти эмоции понимаешь как сексуально окрашенные?
Да. Да.
То есть этот имидж ты решил отработать до конца?
Опять же, а что ты понимаешь под сексуально окрашенными эмоциями?
Необязательно стремиться вставлять член в рот.
Физическое и эмоциональное удовлетворение от близости с последующим
расслаблением. Так, наверное... Физический контакт, в результате которого ты
становишься "сытым хищником"...
Я могу гладить свою собаку и кончить. Могу! Но это не значит, что я входил в нее
сзади. При этом я не делал ничего, что было бы ей неприятно. Это некий взаимный
процесс... Это и ей дико приятно. Она хватает меня за руку и заставляет ласкать дальше.
Ты посмотришь на видео: в подавляющем большинстве случаев именно животные
выступают в активной роли. Именно у животных гомосексуализм, смешение ласк и видов
оказывается весьма распространенным явлением.
Вчера прочитал в одном журнале о гомосексуальной паре пингвинов, живущих в одном
гнезде. Запеленговали их не где-нибудь, а в нью-йоркском зоопарке.
Вот видишь! Есть большая книга о гомосексуализме у животных. У них ничего не
подчинено, как принято думать, слепой функциональности. Между прочим, у человека
эта подчиненность выражена в куда большей степени.
Я думал, что главная гениталия - это мозг.
Именно поэтому совершенно неважно, с кем ты спишь и как спишь. Очень важно, с
кем у тебя устанавливается психологический контакт. Известны примеры, когда утка
воспитывает кошку, или наоборот. Все зависит от условий, в которых ты был
сформирован. В одном зоопарке возле бегемотихи воспитались павлины. И они ходили за
ней, ощупывали ей жопу, съедали ее навоз, ковырялись у нее в зубах. Они испытывали
явное физическое удовольствие, находясь рядом с ней. Потому что именно так, а не иначе
сформировались их сексуальные стереотипы.
Попробовали бы павлины зачать от бегемотихи. Представляешь, какое бы их
постигло взаимное разочарование?
Не иронизируй. Я с детства любил собак и всегда общался с животными в деревне. Я
вырос у бабушки, где были свиньи, куры и, главное, лошади. Я на этих лошадях спал и ел,
и делал все, что угодно.
Однако же ты не попросил, чтобы тебе в Челябинске обеспечили лошадь. Ты позвал
сюда свою подружку... А Павел Рабин, если помнишь, предлагал тебе встречу в
аэропорту с лошадками да коровками. Раз ты назвался председателем Партии
животных, полезай в кузов встречи с активистами местного отделения. Но идея эта
как-то не нашла у тебя понимания. Впрочем, и животные не обладают правом выбора. В
отличие от тебя. Сегодня на ночь, кстати, ты выберешь собаку или Сарру?
Я не буду выбирать. Я постараюсь иметь и то, и то. Если я буду без собаки, если у меня
не будет рядом животного, я просто не буду интересен Сарре. Я буду скучным, вялым
человеком, лишенным важной эмоциональной поддержки. Именно эмоциональной. Я
постоянно думаю о своей собаке, как она там дома, что делает?! Если бы она была сейчас
вместе со мной в Челябинске, я бы чувствовал себя намного спокойнее.
Ну и я в поездках думаю о своей спаниелине... Клава - член нашей семьи, но...
Так думают многие! Это мне напоминает ситуацию с гомосексуальными браками.
Это-то тут при чем?
Почему нет? Раз они живут вместе, делят вместе кровать, стол, вместе зарабатывают
имущество... Потом один умирает, а его друг не имеет права на наследство.
Ты бы узаконил?
Тут же.
То есть ты в этом смысле мыслишь совершенно либерально.
Не совершенно... Не совершенно, Дима. Но если я хочу жить так, а не иначе, и другое
существо тоже хочет, и я при этом никому не приношу вреда, не делаю это публично...
Публично нельзя заниматься и любовью с женщиной. Но я не думаю, что два красивых
мужских тела - это хуже, чем два некрасивых разнополых... Это личное дело каждого как
и с кем. Это очень серьезная вещь, на которой завязан психологический комфорт. Если
мой психологический комфорт зависит от того, что нужно узаконить браки с кошками,
собаками и медведями, то ради бога!!! Более того, от подобной практики появится больше
счастливых медведей. А главное, в такой ситуации их выживет больше! Благодаря любви и
либеральности. Но если это можно уничтожать, если отношения неузаконены, мы можем
обходиться с ними как угодно. Мы должны скрывать свои естественные связи. И я уверен,
что много людей страдает из-за этого! Общество и ученые никак не занимаются
разрешением этого конфликта, он загоняется внутрь! Но именно на этом пути нас ждет
такой прорыв...
Не митингуй, ты не на митинге!
Но в плане искусства-то уж точно.
Ты считаешь, что люди, подсевшие на животных в сексуальном смысле, составляют
значительный процент?
(Тихо.) Я уверен в этом. Только давай в "сексуальный смысл" не вкладывать фрикции.
А что тогда?
Я знаю, что очень часто удачные сексуальные пары, теперь уже неважно, мужские или
женские, завязаны на самоудовлетворение. Не на мастурбацию, но на взаимное
возбуждение. Понятно, что лучше всего кончить ты можешь только сам.
Может быть, Олег, тебе просто не везло?
Я просто не лукавлю так, как другие. Так, как ты. Что такое взаимное возбуждение?
Эмоциональная и эротическая связь. Чувственная. И вот такая связь гораздо лучше
устанавливается с животным, существом преданным, верным и любящим. В которое ты
входишь... всеми своими фибрами, а не то, что ты подумал. Ты следишь за его
выделениями, за его питанием, и, таким образом, ты смотришь на Другое... Что нам чаще
всего нравится в женщине? Она - другая. У нее ножки изящные (почти запел, глаза
затянуло поволокой, дирижирует), походка, туфельки, дырочки, взгляды... Что нам так
активно не нравится в современной моде? Она делает женщину такой же
унифицированной: и дырочки те же, и походки те же, и вместо туфелек солдатские
башмаки на платформе. А вот животное - оно действительно и всегда Другое. (Словно
стихи читает). У него иной позвоночник, у него иной прикус, у него по-иному устроены
лапы. И это очень волнует. Посмотри, какая у животных красивая попка! Маленькая,
легкая, подвижная и довольно крупная сдвинутая грудь, великолепная мягкая шерстка. А
половые органы? У коня задница выложена очень тонким панбархатом, у него же нет
слизистой оболочки... Скользящая ткань, пахнущая полевыми цветами... Даже после
дефекации. Я почти нос туда засовывал, не все духи так пахнут! А ты видел, как животные
реагируют на сексуальный контакт?! Это такие нежные, чувственные существа, что, не
дай бог, сбить эту нарождающуюся в них волну. Это же не сравнить с людскими
реакциями - грубыми, грязными... При этом они делают какие-то замечания в процессе
эротического сотворчества... Высказывают требования в весьма приземленной форме,
(меняет тон на агрессивный) обламывая всякое удовольствие...
То есть это неправда, что мачо ведет себя как разъяренный самец, набрасывающийся
на жертву своей сексуальной агрессии. Ты выворачиваешь этот образ наизнанку!
Принято же считать, что во время любовных игр в нас просыпаются именно звериные
инстинкты...
Это вопрос спорный, дискуссионный... мы можем много говорить о человеческой
сексуальности, о животной сексуальности, но главное здесь - вопрос психологического
удовольствия. Оргазм - вещь факультативная и необязательная. Вот ты говоришь -
разрядка... Повторюсь: убежден, что 90 процентов получают разрядку только от
мастурбации. Так тогда давайте вообще обзовем всех машинами и будем дрочить в своих
кабинетах, и выполнять задания партии и правительства.
На тебя никогда не выходили твои единомышленники - какие-нибудь люди, которым
показалось, что ты выражаешь их затаенные мечты и чаяния?
Никогда.
После выхода книжки, думаю, дождешься.
У меня были разговоры с людьми, когда... Это как с девушкой: сначала разговор носит
официальный характер, затем - ближе, ближе, ближе, и ты уже переходишь на интимные
темы. Какие-то люди открывались мне в процессе искреннего общения как латентные
зоофилы, которые даже боятся об этом помыслить... Ибо понимают, чем это чревато.
Точно так же, как двадцать лет назад невозможно было открыто поговорить о
гомосексуализме. Даже чисто теоретически сексологам запрещали говорить на эти темы!
Даже в научном контексте. И сейчас ситуация именно такая. (Заводится.) Да что там
говорить - мы же не говорим даже о любви мужчины к женщине. Западные люди, с
которыми мне приводилось общаться, удивлялись, что у нас на эти темы словно табу
наложено. Не только секс, но и любовь, чувства находятся под запретом (кривляется). Это
же неприлично! Лучше о бабках и кто кого замочил... При этом думают о своих чувствах
все! При этом бабки-то нужны для чего?! Для любви, чтобы тратить их на женщину. Но
наш человек любить не умеет и поэтому тратит деньги на блядей. Развращая при этом и
женщин, и себя. Не получая ни удовлетворения, ни разрядки! Потому что, как правило,
это пьяные засыпы и обжоры. Покупают девочек, когда делать ничего не хотят и
чувствовать ленятся.
Или боятся. Предпочитая общение на животном уровне, ну, да, как с животными...
(Вкрадчиво.) Нет, как раз как с людьми! Животное так любить не умеет! Не может
просто. Точно так же, как животное не может врать, если это не дрессированное
электричеством существо. Животное не умеет врать в любви, оно не может заниматься
этим механически.
9. Мистическая чуткость
То есть ты считаешь, что у животных есть душа?
(Фыркает.) Я даже не считаю, я знаю об этом. Вопрос в другом: есть ли душа у
человека?!
Значит, животные после смерти тоже попадают в рай?
(Вздыхает.) У них просто ада нет. Состояние, в которое они переходят, кажется мне
истинно идеальным.
Если оно вообще существует.
(Стал серьезным.) Рай и ад - сфера человеческих фантазий. Я знаю, что Бог есть. Но
есть ли рай, я не знаю. Это уже из другой жизни, нам это понять не дано. Мы, конечно,
можем на это надеяться, но я думаю, что рай - придумка человека. Иная форма
существования имеется почти наверняка... Слово "рай" я перевожу для себя как
"неведомое". Что-то неведомое. После смерти физической оболочки нет. Но как оно все
устроено, я даже гадать не берусь. Либо я начну использовать это слово как метафору.
Проект, который ты привез в Челябинск, так и называется - "Новый рай"...
Но ты же понимаешь, что в этом заключается иронический смысл. В нем я и говорю о
наших, сугубо земных проблемах. Нам наш земной мир дан в чувственных формах.
Поэтому я и выступаю за возвращение чувственности русскому искусству. Поэтому я и
затеваю разговор о чувственности во всех ее формах.
Как ты относишься к теории о переселении душ? Когда люди говорят, что в прошлой
жизни они были насекомыми или тюленями. Мне сказали, что в прошлой жизни, скорее
всего, я был оленем.
Я уважаю эту теорию. Она мне нравится. Я люблю все эти гороскопы, предсказания. Я
люблю проявлять мистическую чуткость. Но все-таки для меня это - некоторая игра.
Серьезно я этому не отдаюсь.
Твоей мистической чуткости не противоречит, что ты нарушаешь некоторые
религиозные заповеди? Ты же заигрываешь с какими-то низкими, низменными энергиями,
как их у нас в обществе понимают.
Я заигрываю не только с низменными, но и с божественными началами. Но человек в
этом не может быть мне судьей. Я не приемлю суд людей.
Но религиозная точка зрения на секс и отношения с братьями нашими меньшими
окажется еще более суровой. Зачитать тебе заповеди, касающиеся отношений с
домашней скотиной, из Торы?
Искусство - это не религия. Искусство противоположно религии, потому что оно -
коммуникация.
Религия - тоже коммуникация.
Современному художнику почти вменяется в задачу некое преступление. Но давай
отметим, что преступление это не уголовное, а эмоциональное, расширяет эстетические и
психологические нормативы, которые общество (в том числе и с помощью религии)
ставит перед нами. Но если общество пережило какие-то из своих установок?! Это как
всю жизнь проходить в одних и тех же штанах. Тебе купили их в пять лет... Общество
купило тебе штаны пятого размера. А у меня уже десятый... двадцатый. У меня член в эти
штаны не влазит! И мне требуется другой размер... Я не люблю, когда все в обтяжку.
Негигиенично!
Если ты бескорыстно расширяешь границы дозволенного, ты можешь взять на себя
ответственность за последствия этого расширения?
Подобно ученым XIX века, я ставлю эксперименты прежде всего на себе. А публике
показываю документацию, слепки готовых результатов... Мария Складовская-Кюри
облучила себя радиацией и написала об этом статью. Но ее статья при этом уже
нерадиоактивна. Не опасна...
Но, руководствуясь постулатами, в ней изложенными, можно изготовить ядерное
оружие.
Кюри и описывает феномен, давая понять, насколько он может быть опасен.
А вся эта мразь, сеющая из телевизора отнюдь не доброе и вечное?Все эти
напомаженные филиппы киркоровы, моисеевы, пропагандирующие меньшевистский
образ жизни...
Филипп Киркоров не пропагандирует меньшевистский образ жизни... Моисеев плох не
потому, что он пропагандирует "меньшевистский" образ жизни, а потому, что
дискредитирует его. Гомосексуальный образ жизни, как и любой другой, достоин
уважения. И когда это преподносится с большим искусством, тонкостью, пониманием, а
главное, с внутренней склонностью к этому, это прекрасно. Но когда выходит
натуральная баба и кривляется... в нашем обществе даже к этому еще не очень готовы...
Моисеев как раз работает на разрушение ситуации терпимости и понимания. У нас же не
проводится нормальная разъяснительная работа, а для того чтобы понять
гомосексуалиста, нужно сначала понять самого себя. Почему люди так ненавидят
гомосексуалистов?
Боятся.
Боятся чего? Что это плохо? А может быть, того, что им тоже может быть от этого
хорошо (изображает)? Им хорошо с мужиками, а нам плохо с бабами?! У нас только одни
скандалы и истерики, никакого удовольствия и свирепая мастурбация (у всех уже черенки
повздувались от самоудовлетворения), а у голубых мягкое и обходительное общение...
Есть о чем задуматься, правда (смеется)?
Нужно с честью и достоинством нести бремя белого человека...
Это бремя - следствие сексуальной и психологической закрепощенности. Мы просто не
готовы и эмоционально, и экономически к нормальной чувственной жизни, глубоким
душевным и телесным переживаниям. Власти у нас плохие, социалка давит, рубль падает,
наследственность чудовищная, климат дурной, татары виноваты, Петр Первый виноват,
Александр Освободитель... Хуйня полная! Виноваты мы сами, и интеллигенция прежде
всего. Никто не проводит элементарного ликбеза. Вопрос не в том, как заниматься
любовью... или не заниматься... с мужчинами или женщинами... Нужно просто больше
говорить о любви, о простых и нормальных чувствах, делать тему любви самой важной, а
сферу интимных отношений самой увлекательной, а не преследуемой неудачниками.
По-моему, в социуме этого достаточно.
Где, приведи примеры...
Последние модные фильмы, книги. Одних только песен о любви целое "Русское
радио"...
При чем тут песни? Мы же говорим об анализе, о серьезной работе... Песни выполняют
функцию обыкновенной идеализации, придумывания того, чего нет. Когда нет любви, о
ней поют, снимают фильмы. Когда нет свободы, поют и пишут книги о свободе. Когда нет
денег, о них тоже мечтают... (заводится) А где все это в реальности?! Покажи мне любовь
в реальности! И деньги в реальности тоже... Вот три-четыре проститутки за ночь - это
пожалуйста... Пусть я буду зарабатывать всего лишь тысячу долларов в месяц, но пусть это
будут реальные деньги. Вместо того чтобы предлагать мне мечтать о миллионах, которых
у меня никогда не будет. Точно так же я согласен любить одну не самую красивую
женщину. Зато я буду любить ее по-настоящему. Знать о ней все и понимать ее как себя
самого. И в этом смысле сексуальный контакт - высшее проявление наших взаимных и
прозрачных отношений. Это такое возбуждение... Какие тут могут быть проститутки! Сто
проституток выстрой, самых изысканных и изощренных, а мне их и не надо. Раньше,
конечно, было странно: ну как это все с женой да с женой... Выполнение супружеского
долга - почти как помыть посуду: засовываешь в бутылку поршень, потыркаешь им в ней,
и бутылка чистая. Секс не является кульминацией твоей эротической жизни,
размышлений об этой женщине, о ее переживаниях... Важен процесс взаимного
психологического обнажения. Когда вы подходите друг к другу, и ты лопаешься от
напряжения, от сладкой истомы предвкушения... И это нужно делать в реальной жизни.
Это должны помогать делать врачи, художники, даже политики. Проводить работу с
людьми и о людях следует на всех доступных нам уровнях. Для этого и нужны
государство, ООНы, Советы Европы, иногда музеи.
Объяснять силу отношений с женщинами, а не с животными. Ты-то ведь сейчас
рассказываешь о своих отношениях с прекрасным полом... Олег Борисович Кулик как
идеолог любовных отношений...
Ты был когда-нибудь в немецких банях и саунах? Нас всех удивляет культ голого тела у
германцев... Да, у них закреплен такой поведенческий стереотип. Так устроена их
психология, такими они себя осознали. Нравится нам это или нет, но это проявление
работающей сексуальности и важный для немецкого самоощущения момент - совместная
помывка. Когда они все, кучей, моются в сауне и плавают в бассейне, происходит момент
раскрепощения, познания друг друга и собственного тела. Русские мужчины не могут
удовлетворить женщину, потому что они ее не знают, потому что они ее боятся. Поэтому
и бегают к проституткам, так как там не надо напрягаться.
Я вспомнил "Идиотов" фон Триера...
Да, похоже. Эта важная проблема не решена и там тоже. Если только в декоративном
искусстве, беззубом и украшательском. Я же все-таки смею верить, что занимаюсь
аналитическим искусством. Те проекты, что я делаю, призваны зацепить эту тему. Но они
могут зацепить, только если в человеке есть открытость и желание...
Сексуальное?
Если у человека есть воля понять эту область. И начать с ней работать.
III. Искусственное
10. С той стороны прозрачного стекла...
Тема животного мира после окончания проекта с Партией животных, после
завершения акционистского цикла не иссякает в твоей деятельности, не заканчивается?
Темы эти иссякнуть не могут. Для меня происходит постоянная эволюция этих
мотивов и материалов. Сейчас я возвращаюсь к прозрачности именно потому, что тема
животных оказалась освоенной. Я вдруг понял, что искал всю жизнь. На определенном
этапе (конец 80-х - начало 90-х) я зашел в тупик с темой прозрачности: у меня не
оказалось под руками материала для двусторонней работы со стеклом.
Что ты имеешь в виду под двусторонней работой?
(Вкрадчиво.) Стекло - уникальный материал, имеющий две функционально равные
стороны одновременно. Любой иной материал (любой!) монологичен. Кроме
прозрачного. Одновременно это материал, призванный как бы не быть. В чем смысл
стекла? Разделять две среды, самостоятельно не существуя. Странный психологический
казус! Быть, чтобы не быть?! Философские и метафизические вопросы, возникают здесь
на материальном уровне.
Ты всегда подчеркиваешь, что прозрачное стекло - главная метафора именно русской
культуры. Почему это так для тебя важно - русскость прозрачного?
Каждая большая культура имеет свой референтный материал, формальную
фундаментальную метафору. Для Востока - это свиток, у которого мы не видим ни
начала, ни конца. Бесконечность, длящаяся всю жизнь и выходящая за ее пределы. Мы
можем видеть только фрагмент свитка. Западному типу сознания свойственно
фрагментарное монологическое мышление, когда мир складывается, как мозаика, из
разных картинок, каждую из которых делает отдельный человек. Этому типу
соответствует белый холст, золотое сечение, и давно выработан идеальный модуль, ему
следует лишь соответствовать. И мы на этот фрагмент проецируем собственный мир.
Западный мир и состоит из разных граней проекций наших фантазий. Россия находится
между этими двумя культурными типами, являясь для соседей прозрачным листом, окном
между интровертным и экстравертным сознанием. В этом смысле Россия как бы призвана
не быть. Когда начинаешь смотреть на историю нашей страны именно под этим углом
зрения, осознаешь парадокс: действительно, Россия - самая большая страна в мире, при
этом вся прочая Ойкумена мечтает, чтобы ее не было. Так домохозяйки мечтают о чистом
стекле, о чистых окнах. Все только и хотят, чтобы мы не заслоняли собой общение и
диалог противоположно направленных темпераментов. Проблема России не в том, что
она есть, а в том, что она мутная и грязная, как стекла на кухне. Непредсказуемая. Со всех
сторон условные американцы и китайцы трут и драят его, проясняют, а Россия, бедная,
думает, что ее грабят. А все только того и хотят, чтобы она оказалась чистой и
незамутненной. А мы им в ответ: "Умом Россию не понять".
То есть ты предлагаешь универсальную метафору нашего самоощущения?
Любой художник ищет идеальную модель проекции своих внутренних процессов в
художественном объекте. Нужно, чтобы все сошлось в одном месте, в одной формуле на
пластическом уровне. Однажды мы понимаем: человеческое сознание по природе своей
весьма двойственно и практически никогда не фиксируется на чем-то одном. Более того,
оно все время стремится к противоположностям. Конфликт взаимоисключающих начал
есть основа любого движения и развития. Ни восточный тип сознания, ни западный тип
сознания не дают нам ощущение единства. Только вместе, в синтезе, во взаимном
проникновении. Россия как евразийская модель и являет миру пример одновременного
существования двух сторон. Не зря Бердяев сказал, что гений формы - не русский гений.
Меня эта мутная и туманная фраза долго тревожила и не давала покоя. Ведь если нет
формы, то нет и содержания.
Ты рассуждаешь как скульптор?
И как литератор тоже. Когда я стал заниматься скульптурой, проблема формы
перестала для меня существовать. Я всегда решал такие вопросы очень быстро. Но когда я
осознавал себя писателем, я очень долго бился над каждым словом, понимая: существует
тысяча способов сказать одно и то же. И все равно это будет плохо выражено, лишь
косвенно передавая то, что я хотел сказать на самом деле. Вот я и задумываюсь: как все
эти противоположные грани заставить работать?! Есть стекло, но ты его не видишь. С
другой стороны, моя проблема заключалась в том, что зритель должен был
зафиксироваться именно на стекле. И я очень долго бился над решением этого парадокса,
я много рисовал по стеклу, царапал его, но всем этим я только замутнял стеклянную
поверхность. А отгадка была простой и гениальной: надо использовать отражения.
Что же тогда есть отражение в стекле?
На стекле ты видишь то, что находится за тобой. Но одновременно ты видишь и то, что
находится перед тобой. Прошлое и будущее сходятся в единой точке пространства.
Благодаря свойствам стекла ты получаешь возможность видеть все одновременно.
Что случилось с тобой после фундаментального открытия роли отражения?
Я остановился. Уперся в тупик: а что же я буду отражать? Что может являться
универсальной метафорой, нуждающейся в отражении? И долго не мог найти темы,
достойной такого материала, пока не стал заниматься животными. Пока не пробегал
десять лет собакой, пока не выпал из антропоцентричного мира. Только когда я
разогнулся, понял: животное - вот оно. Наша животная психика, звериная природа
социального - вот идеальная тема для стадии стекла в искусстве. Теперь я вывожу
животное за стекло как прообраз будущего, а социальное, антропоцентричное начало
выношу за зрителя как отражение, как рефлекс, как воспоминание о человеке.
Двойственность сознания (животное и социальное) я вывожу на двойственный материал,
который единственный и может его передать.
Так человек разумный и уходит из центра внимания.
Так это же главная проблема современного искусства - как вывести человека за скобки
размышлений и референций...
Лишить языка?
Нет. Лишить языка - значит убить. А вот как оставить его активным, говорящим,
работающим, но при этом одновременно поставить в центр иные проблемы - все то, что
не есть человек, что находится за краем человеческого. Представь: на земле остались
только люди, все оказывается заточенным только под людей. Вот почему мне так важно
констатировать иное сознание, иное восприятие нас в мире. Лошадь или чайка рождается
не для человека, она несет в себе собственную биологическую и генетическую программу.
Она точно так же отчитывается перед Богом, чертом и всеми святыми, перед партией и
собственным правительством, как и мы. У нее свои цели, и мы должны осознать и начать
уважать их. Изучить и по возможности полюбить.
Как этого достичь?
Признать их равенство. Для того чтобы это произошло, надо сделать над собой усилие
и внести в систему ценностей радикальные изменения. У себя в голове. Потому что мы
тоже животные. Только так! Пока мы не признаем себя животными, мы никогда не
сможем признать зверье равным себе. Надо перестать быть антропоцентричными и
устроить революцию наподобие коперниковской; он же доказал, что Земля - не центр
Вселенной.
Жалко, что Коперник не был художником.
Ну, это еще неизвестно. Я-то как раз убежден в том, что Коперник был гениальным
художником.
11. Шерочка с машерочкой
Когда ты начинал, в Москве была одна ситуация - ситуация после аукциона Сотбис
1988 года, деятельность разрозненных галерей. Потом случилось то, что случилось,
затем разыграли дефолт. Как же выглядит актуальное искусство в Москве сейчас?
В отличие от остальных центров современного искусства в Москве до сих пор нет
единого сообщества. К счастью. Внутри города существуют разные центры влияния,
обеспечивающие нормальную конкуренцию. Самым сильным центром здесь сегодня
является тот, что в свое время боролся со всемогущественным кланом концептуалистов.
Сложился он вокруг Виктора Мизиано и бывшей (нынешней) галереи "Риджина", а
теперь и галереи "XL". Дело не в том, что он боролся против концептуализма, но в том,
что именно он и люди его круга остались выживать в этой стране, когда весь андерграунд
уехал на Запад. И они не только выжили, но и сформировали новую парадигму.
Почему нужно было бороться с концептуализмом?
Они же были как коммунисты: сформировались в другую эпоху и плохо подходили для
современной ситуации; эстетика их годилась только для жестко структурированного
общества, где было все понятно: кто правый, а кто левый, кто с властью, а кто против нее.
А главное, их отказ от тела, от дефекации. Из этого, кстати, вышел весь Сорокин. Когда
критерии смешались и разрушились институциональные подпорки, а на передний план
вышла личность, ее индивидуальные качества (смелость, наглость, физическая сила), эти
критерии перестали работать. Ловля блох среди бумаг... Их язык оказался слишком
сложным для жизни, описывавшейся в терминах левого или правого хука.
Ты никогда не называл себя концептуалистом? Или хотя бы постконцептуалистом?
Меня так определяли люди, думающие, что если ты знаешь чуть больше трех десятков
слов, то ты автоматически становишься концептуалистом. В этом смысле, например,
Борис Березовский тоже концептуалист.
У Шабурова была такая выставка: "Березовский концептуалист"...
Саша доводит язык московского концептуализма до логического самоубийства. Если
же посмотреть на ситуацию с точки зрения нашего профессионального сообщества, я не
принадлежу к школе московского концептуализма. Конечно, меня можно назвать
постконцептуалистом; концепция для меня, безусловно, важна. Но куда большее значение
для меня имеют агрессия, аффект, непредсказуемость наша русская. Классики
концептуализма делали элитарные перформансы вне социума, вне городской среды, в
закрытых коллективах. Мы же выходили в люди, провоцировали толпу, наше искусство
напрямую обращалось к самым широким массам вне сложных полей интерпретации.
Конечно, чем-то мы близки им, для нас они и являются самыми близкими людьми в
искусстве, более того, я считаю, что это - наши отцы. Но это отцы, которых мы должны
преодолеть.
Убить.
Потому что теперь мы находимся в другой исторической эпохе.
И какую структуру построил Мизиано?
Не только Мизиано (хотя он принимал в этом строительстве самое активное участие).
Всеми сообща была создана структура галерей, куда входили "Айдан", "XL", "L-галерея",
"Гельман", "Якут"... Сообщество людей, ориентированных на Россию, на русский рынок.
И работающих более эмоционально, чувственно, пластически более скандально и
вызывающе.
Какое время на дворе, таков Мессия...
Примерно так. Наши работы учитывали масс-медиальность, не светившую
концептуалистам. Мы же должны были считываться здесь и сейчас. Кстати, ты знаешь,
из-за чего переругались сами концептуалисты? Андрей Монастырский устроил скандал,
когда в какой-то прибалтийской газете прошла публикация о них, едва ли не первое
официальное упоминание в прессе. И Кизельватер сказал в ней, что он в московском
концептуализме чуть ли не главный. Монастырский устроил совершенно блатную по духу
разборку, назначил стрелку, на которой концептуалисты сообща стали высчитывать
проценты - кто и сколько вложил в их общее дело. Определили степень участия
художников в акциях "Коллективных действий" и вывели процент заслуг. Такое
трепетное отношение к общественному вниманию, к публичности было у них только
потому, что в расцвете сил они его не имели. Любые наши действия с самого начала
сопровождались валом публикаций и передач. На наших вернисажах в "Риджине"
оказывалось до дюжины бетакамов. Концептуалисты себе такого представить просто не
могли!
Короче, пришли варвары и всех победили.
Пришли люди, адекватные новым временам. Можно называть нас новыми варварами.
Ельцина тоже можно назвать новым варваром, в сравнении с Черненко Борис Николаевич
выглядел весьма брутально: падал с моста, говорил, стоя на танке... Представь Черненко,
лезущего на броневик! Да он бы кончился, если бы узнал, что народ вышел на улицы.
Место нынешнего художника схоже с положением обычного российского бизнесмена:
частная инициатива - дело для нас новое. Вот многие люди и не вписываются в
современные экономические условия. Не понимают, не знают, как открыть свое дело, как
организовать фирму. А есть люди, которые знают, как это сделать.
Я не о бандитах говорю.
Есть же нормальные люди, занимающиеся торговлей трусами, китайскими ватниками,
пуховиками. Это же тоже нормально. Их действия понятны: они продают трусы и
покупают на вырученные деньги что-то еще - заводики, пекарни...
Так же и в искусстве. Появилась целая группа новых художников, может быть, не очень
известных в провинции и не очень близких между собой, но при этом их объединяет одно
- стремление быть понятными и идти в ногу со временем.
С какими институциями эти процессы в искусстве ассоциируются в первую очередь?
Гельман?
И с галереей Гельмана в том числе. Может быть, я субъективен, но для меня главные
процессы в актуальном искусстве связаны с первой "Риджиной". Все-таки она была
первая...
А не "Первая галерея"...
Именно "Риджина" открыла брутальные жесты. И "первый Гельман", и "первая
Айдан" делали вполне конвенциональное западное искусство: живопись, дизайн. Гельман
сделал первый сильный жест, когда привез в Москву украинский неоэкспрессионизм, и
этим сразу же выделился из массы себе подобных. Но здесь он тоже опирался на
западную традицию немецкого и американского экспрессионизма. Хотя поддержал он
его не сразу. Потом он стал делать более серьезные и радикальные жесты, но уже после
"Риджины". Вопрос был не в том, чтобы обосрать Кабакова и его круг, но в том, чтобы
самому сформулировать принципы новой эстетики, критерии ценностей переходного
периода, сформировать систему оценок, адекватную происшедшим в стране культурным и
социальным сдвигам.
Хорошо, сформулировали. А если попытаться нарисовать атлас московской артжизни,
кого бы ты упомянул в первую очередь?
Сейчас мало что изменилось. Те, кто был смел и раньше, тот съел и сейчас. На сцене
сегодня хороводят те же самые галереи - "XL", "Айдан", "Риджина" и "Гельман".
Ты перечисляешь те галереи, в которых выставляешься сам?
Нет, в галерее "Айдан" я, например, не выставляюсь. На одном этапе я сотрудничал с
Гельманом, на другом - с "Риджиной", сейчас я больше сотрудничаю с "XL", но и все
старые связи сохраняются, рынок же не очень большой, поэтому каждая галерея и каждый
художник находятся друг с другом в тесной связи.
Галереи между собой конкурируют?
Конкуренции между галереями меньше, чем дружбы и взаимопонимания. Сейчас
начинается процесс кристаллизации сфер влияния. Рынок растет, появляются местные
покупатели, уже не отдельные коллекционеры, а целый отдельный класс. На первой
ярмарке "Арт-Москва" продали работ на 140 тысяч долларов. Все посчитали это не
самым чистым экспериментом, потому что Министерство культуры и Церетели для
своего музея закупили там массу работ. Но вторая ярмарка продала работ уже где-то на
170 тысяч долларов без участия официальных структур. Даже "главного покупателя"
Джабраилова там среди покупателей не оказалось. Лишь "частные инвесторы". Конечно,
в масштабе большого бизнеса это не очень много, но следует учитывать, что люди,
купившие искусство, сделанное вчера и сегодня, пришли с улицы. Процесс и движется в
результате работы именно этих структур. Наши галереи выжили в сложнейшей ситуации
последних пяти лет, когда интерес к искусству был потерян вообще. Тогда же было
сделано много неправильных шагов в маркетинге и промоушне.
Что это были за ошибки?
Когда появлялись деньги банков и крупных фирм, выделяли достаточно серьезные
бюджеты (два миллиона долларов и больше) на создание корпоративных коллекций.
Критики и кураторы, которых привлекали к формированию коллекций, желая заработать
бешеные деньги, завозили к ним искусство грузовиками. Но они не включали самих
бизнесменов в процесс знакомства и осмысления прекрасного, не руководствовались их
вкусами и пристрастиями, а выступали как хладнокровные эксперты. Пусть новорусский
вкус был примитивным и неразвитым, но все же поддается воспитанию. Но этого никто
даже и не пытался делать - за эти большие деньги провести важную общественную
работу: заставить людей серьезно увлечься современным искусством, понять, что это
такое. Типичная ситуация: в банк привозят грузовик украинской живописи, скупленной за
копейки. К ней и отношение соответственное. В конечном счете взаимоотношения
коммерческих структур с актуальными художниками выродились в холостой пиаровский
ход. Как рассуждал богатый человек: ага, дам на детдом, на инвалидов и художникам
подкину, чтобы они, наконец, от меня отстали. А сам я, бизнесмен, в детдом не пойду,
инвалидов никогда не увижу, а современное искусство сгружу в подвале. При этом те же
люди покупают картины за сотни тысяч долларов, но Айвазовского, который даже в
сравнении с Кабаковым говняный художник, талантливый поддельщик. Однако богатый
человек видел его в учебнике, он его видел на Сотбис, знает весь бэкграунд. Значит, в
отношении Айвазовского такая работа проведена, вот и тратит наш бизнесмен на Сотбис
100, 200, 300 тысяч. И это его приобретение, его выбор, как к этому ни относись.
Могу себе представить работы современных художников в учебнике "Родная речь"!
Современных художников надо продавать как Айвазовского, аргументированно
поднимая
цены и объясняя почему и для чего. Кто-то коллекционирует фотографию, кто-то -
живопись, кто-то - антиквариат. Кому-то интересны импрессионистические вещи, комуто
- эротические, так ты приди и объясни, что такое хорошо, а что такое плохо. Но это
работа на года, а деньги хочется срубить немедленно. Критики и кураторы, которые этим
занимались, мало чем отличались от нахапавших денег бандитов-олигархов. Так вот, как
раз именно маленькие галереи - не только четыре названные, но и "Файн Арт", например,
работали кропотливо во времена всех этих кризисов с частными инвесторами, с
конкретными людьми. За десять лет эти галереи встали на ноги и живут от продажи
искусства. Пусть коллекционеры эти не самые крупные, но вокруг каждой галереи
сформировался круг покупателей, понимающих, любящих и ценящих искусство. Они
читают журналы, следят за судьбами художников, им это нравится. И даже если в смысле
инвестиций это будет ошибка, удовольствие от общения с художественным процессом им
обеспечено.
12. Музейная карта
Какое место в этой ситуации занимает, например, коллекция Андрея Ерофеева,
известная как Царицынский музей современного искусства?
К сожалению, символическое. В отличие от галерей, музеев у нас нет. Есть музей
Церетели, жирный и помпезный, туда даже мою работу купили за 25 тысяч марок, но и у
Церетели тоже музей вышел какой-то символический. Любой музей основывается не на
собрании, а на мнении и жизни большой, серьезной экспертной группы. А когда там
половина фальшаков...
По-моему, музей, который построил Церетели, вообще за гранью добра и зла...
А музей Ерофеева выше этих граней, но, тем не менее, это воплощенный чистый дух,
обитающий в сыром подвале, где собрано гигантское количество несистематизированных
и неописанных работ. Понятно, что весь этот андерграунд Ерофеев собирал и покупал за
копейки. Если люди могли продавать свои работы на Запад, они это и делали. А все, что
не продавалось туда, шло Ерофееву. Лично я никогда ему своих работ не продавал. Но
после акций оставались плакаты, фотографии. Он эти вещи собирал, реставрировал, тем
самым выполняя благородную миссию. Мои работы у него подобрались более или менее
хорошего качества: изначально делались они для уличных акций и в музее показываются
именно в этом качестве. Но когда делается не очень удачная скульптура, классическая
станковая вещь и отдается в музей Ерофеева... Не очень удачный выбор, да?
Какую функцию выполняет центр Иосифа Бакштейна?
Клуба по интересам, где люди собираются для того, чтобы пообщаться. Понятно, что
это - институция одного человека. Финансирование маленькое, или его вообще нет. Тем
не менее и деятельность Бакштейна приносит большие плоды - сейчас фонд Сороса
выделил средства для образовательной программы именно в центре Бакштейна. Сейчас у
него уже учится третий курс - четыре десятка человек, практически каждый день
слушающих лекции. Благодаря Бакштейну, казалось бы, на нулевом бюджете, на его
личной энергии и на имени уже сформировался класс в 120 художников, которые
начинают активно возмущаться, что опять Кулик все захватил... Они уже отличают
концептуализм от поп-арта, знают персоналии, из них три человека, как минимум, будут
серьезными художниками. Правда, для кого-то из них и Рерих все еще открытие.
Какая ниша у Государственного центра современного искусства?
Это единственная госструктура, долгое время официально занимавшаяся современным
искусством. При всех негативных моментах и некоторой идиотии своей деятельности
сделали они достаточно. Когда ничего нет, любая, даже номинальная организация
выполняет роль костяка, вокруг которого собираются люди. Но сейчас государство, слава
богу, заставило работать другую важную для нас структуру - РОСИЗО.
Как ты относишься к ней?
РОСИЗО ныне стало активным игроком. Там работают уже более внятные, чем в
других институциях, люди, за этим стоят уже реальные деньги и конкретные интересы.
Туда в качестве экспертов включили Виктора Мизиано и Иосифа Бакштейна. РОСИЗО
всегда была структурой не идеологической, но организационной, занимаясь оформлением
и отправкой выставок, страховкой, изготовлением рамок... Чего нашему искусству не
хватает катастрофически. Как говорят некоторые бизнесмены: у вас, парни, идей много,
но кто за все это платить будет? Перед нами же всегда стояла эта проблема - кто будет
платить за ящики и перевозки?! На свои деньги художник худо или бедно соорудить
произведение может, но его нужно оформить, осветить, обрамить, нужно издать каталог.
А РОСИЗО умеет это делать и делает. Теперь эти люди получили от Министерства
культуры карт-бланш... Кстати, сам министр Михаил Швыдкой ходит на все выставки,
посещает ярмарки, делает какие-то замечания, устраивает обсуждения. Государство
поворачивается лицом к современному искусству. Впрочем, я не думаю, что это на самом
деле хорошо.
Почему?
Лично для меня это, скорее, даже плохо.
В мутной воде легче ловить рыбку?
Я - пират, гастарбайтер, одиночка. Для меня интерес государства таит угрозу. Любая
структура не терпит свободных людей, ей нужны послушные исполнители. Тем не менее
за коллег своих я всегда радуюсь: с сегодняшней базой в изобразительном искусстве
можно работать, можно бороться, им можно помогать, в их играх можно участвовать... И
даже если я буду отодвинут от некоего процесса, я знаю: мои поклонники и почитатели
никуда не денутся. В искусстве очень сложно задавить индивидуальность, это же не
производство стали, где тысяча рабочих решает сложные технические задачи и никого не
интересует особый и конкретный сталевар.
Все эти структуры складываются хотя бы в подобие системы?
Она уже сложилась. Тот же проект с немцами "Davai! Давай!", который все теперь
ругают, организован и отправлен как раз РОСИЗО. Конечно, деньги на фестиваль давали
немцы, но раньше все средства где-то оседали... растворялись... А здесь все было
потрачено на ящики, на рамочки. Лично мне все переведенные через РОСИЗО деньги
пришли до последнего евро.
Ты так тепло отзывался о ярмарках. Их две, "Арт-Манеж" и "Арт-Москва", они
конкурируют, как пепси-кола и кока-кола? Какое место они занимают на карте
сегодняшней Москвы?
Важное. Особенно "Арт-Москва". В ситуации отсутствия больших выставок они
формируют мейнстрим. Искусство формируется на фестивалях, когда встречается сотня
лучших художников и в прямом соревновании (совсем как в спорте) становится понятно,
кто сильнее, какие тенденции берут верх. Если несколько десятков художников вдруг
кидаются в видео-арт и начинают снимать жопу, значит, искусство отчего-то устремилось
туда. Или, наоборот, вдруг живопись из всех щелей поперла, а я, к примеру, всю жизнь
цветы рисую... Раз у нас выставок-фестивалей не проводится, ярмарка их и заменяет.
Помимо коммерческой, выполняя еще творческую и идеологическую задачи. Это - смотрконкурс
всего самого интересного и радикального, что есть в русском искусстве. Я
меньше волнуюсь за галерейные выставки, чем за участие в ярмарке. Когда происходит
прямое сравнение художников, я не могу ударить лицом в грязь. Здесь я чувствую чисто
творческое напряжение. Меня не очень волнует, продастся/не продастся, я знаю, что
смогу продать работы в другой ситуации. Но если вдруг Шабуров сделал интересную
инсталляцию, меня это задевает по-настоящему.
Кстати, о Шабурове. Мы с ним все время спорим по поводу музея Шилова. Я этот
проект, в который вбухиваются громадные деньги, все время ругаю, а Саша считает,
что такое будто доступное искусство тоже должно быть. Должно-то оно должно, но
только на своем месте, а не так разухабисто, как теперь. Их же теперь целая гопкомпания
- Шилов, Церетели, Андрияка, Глазунов, Сафронов... Тоже ведь функционируют
как хранилища современного, но искусства ли?
Если бы я не знал ситуацию на Западе, то тоже думал бы, что это ужасно. Но подобные
музеи строят везде. Средний американец любит не Энди Уорхола, а скульптурные
изображения солдат, устанавливающих флаг. Или индейцев, убегающих от ковбоев.
То есть Глазунов, требующий создания собственного музея в ситуации, когда почти
ничего нет, это нормально?
Это же по другому ведомству! Представь, вот бы я ходил по Арбату и ворчал на
профанацию искусства.
Но основные деньги пожирают именно эти монстры.
Нам бы эти деньги все равно не достались. В этом смысле я с Шабуровым даже
согласен. Самый важный ньюсмейкер в искусстве последнего времени кто? Церетели.
Парадокс! Да, он плохой, такой-сякой, тем не менее все постоянно говорят о нем:
художник, художник, художник... Так хотя бы таким образом обсуждая проблему его
искусства и монументальной пропаганды, сюда привлекаются интеллектуальные
инвестиции. Под прицелом политики и бизнеса, но, тем не менее, все это крутится вокруг
актуальных практик.
Зачем ему еще и музей?
Зачем Министерство культуры тоталитарному государству?
Чтобы было.
Он тоже за духовность. Он тоже за культуру. Он тоже за статус, репутация - важнейший
момент бизнеса. Статусные музеи определяют значение того или иного художника,
следовательно и цены на работы.
Наши статусные музеи - это Третьяковка, Пушкинский и Русский? А они что,
занимаются серьезными закупками?
Несерьезными. Сначала объявляют цены в 30-40 тысяч, а потом тихо предлагают за
полторы или две.
Они много покупают?
Сейчас активно скупают авангард 60-70-х годов, целые залы открывают в той же
Третьяковке на Крымском Валу. И мой учитель Орлов, и Инфанте, и Монастырский там
уже висят. Теперь и Ерофеев перешел в Третьяковку работать.
Из всех статусных музеев наиболее интересно и последовательно работает с
современными практиками разве что Русский музей.
Они выставляют у себя самых модных и продвинутых западных художников, чего еще
желать?! Гельман именно Русскому музею передал часть самых радикальных работ в
постоянную экспозицию! Вокруг Русского музея постоянно идет дискуссия, какое
искусство лучше: русское или, например, немецкое. Они много говорят на тему
соперничества двух столиц, кто побеждает: Питер или Москва?! Для Москвы это пока что
недосягаемый образец адекватности. Запад какой-то! У нас же есть только мадам
Антонова, собака на сене...
Но она такой уважаемый работник искусств...
Эта уважаемая держит свою телегу тридцать лет ни взад ни вперед. Либо "Вечера
Святослава Рихтера", либо выставка галереи "Марс", с которой она сильно прокололась.
Берегла девственность, а потом дала черт знает кому из подворотни. Обгадилась и снова
отскочила от современного искусства. Когда ей предложили выставку Ильи Кабакова, она
сказала, что (входит в раж) скорее сдохнет, чем допустит его в эти святые стены. Притом
я говорю с ней с достаточным уважением. Она, по крайней мере, не пустила в музей
ларьки и пельменщиков, как это произошло в ЦДХ. Она охраняет некий (встает на
котурны) высокий статус искусства. Но, по сути, она ничем не лучше тех, кто пустил в
ЦДХ ларьки и пельмени. Все пускать или никого не пускать - одно и то же.
Короче, ругаем только Антонову.
Мы никого не ругаем. Мы анализируем сложную ситуацию, в которой находимся.
Правильно тут замечал товарищ Рабин: "Пока ты не высовываешься, ты можешь говорить
и думать все, что угодно, но когда ты высунулся, то должен играть по правилам системы".
Сложилась система. И ты должен либо ломать ее, либо под нее подстраиваться. Что такое
ломать систему, мы уже знаем, грамотные. Ельцин - единственный, кому это удалось. И
то он сделал это, стоя на плечах Горбачева. Ельцин без Горбачева - простой сибирский
красавец.
Уральский!
Но не более того.
13. "Друзья, товарищи, коллеги..."
У тебя есть конкуренты в Москве? Кто из нынешних коллег тебе интересен?
(Ухмыляется, задумывается.) Всякий живой талантливый человек является
конкурентом другому, еще живому талантливому человеку. В отличие от Бренера я
никогда не говорил, что хочу быть единственным художником. Я всегда говорю, что хочу
быть лучшим художником, но это интересно, только если есть борьба. Если Шабуров
сделает интересный проект (а он делает такие проекты), он будет мне конкурентом. Но не
с тем знаком, с каким это слово употребляют в бизнесе, когда либо - я, либо - он.
Шабуров у меня никогда ничего не отнимет, мое место - это мое место. Так же, как есть
место Шабурова или Кабакова. Все же думают, что есть некая номенклатура, например
одно место на Западе. Уйдет Кабаков, приду я. На самом деле все иначе: уйдет Кабаков и
заберет с собой свое место. Этот стул вырос прямо из жопы, и он заберет его вместе с
собой в могилу. Он нам свой стул не оставит. Ты должен себе новый стул построить. Если
хочешь. Если можешь. То же самое происходит и в московской ситуации. Конечно, Кулик
оттягивает на себя внимание прессы и общественности, но уйдет он, никто не вырастет на
его месте. Поэтому в таком смысле, который ты имеешь в виду, конкурентов нет.
Надеюсь, что это продлится недолго...
Кто из нынешних художников тебе близок или хотя бы интересен?
Я не могу сказать, что мне близок Пригов, но мне очень нравится то, что он делает. По
своему подходу к современному искусству мне близок Слава Курицын - открытостью и
всеядностью, хотя мы немного разными вещами занимаемся. Как это ни странно, я мыслю
себя художником вполне традиционным. И до сих пор люблю Бориса Орлова, Наташу
Турнову, художников постконцептуальной школы, как их называют, - это Дубосарский,
Виноградов, Кошляков. Я восхищен работами фотографа Купреянова. Более того,
Купреянов - единственный художник, поддержавший знамя работы с прозрачным
материалом. Он делает потрясающие портреты русских людей, печатая их на плексигласе
с помощью сложной технологии.
А если спросить с обратным знаком: тебя кто-нибудь раздражает?
Фу-у-у... (Задумался, пауза.) Немного раздражали Фенсо и вся постгерменевтическая
школа - люди, превратившие в игру уже не комментарии (как это было у Кабакова и где
присутствовали некая ясность и концептуальная чистота), а голую психоделику. Потом
поперли полная отмороженность и нечистый концептуализм. Свободный полет
наркотического сознания. У Паши Пепперштейна это получается забавно и органично:
психоделический мир Колобка и ускользающих зайчиков. Но когда это делают люди
менее талантливые, все это превращается в жвачку, бессмысленную и бесформенную. При
этом жвачка пытается рядиться в снобистские одежды. "Медгерменевты" породили
застойное болото. Капля спермы в углу, посмотришь, и тошнить тянет.
Интересно, а тебя вдохновляют патентованные гении типа Зверева и Яковлева? Как
ты относишься к их творчеству?
Яковлев, который сумасшедший? Мне нравятся работы и того и другого. Но гигантский
вал подделок - обычная трагедия больших, да и простых советских художников; в нем
способен раствориться любой гений. А иногда они сами эксплуатируют собственный
талант, выдавая рвотное качество. Когда это тиражируется, когда это легко тиражировать,
это все равно что Рембрандта пропускать через ксерокс... Но первые или лучшие их вещи -
совершенные шедевры и абсолютная красота. Зверев и Яковлев - заложники собственной
гениальности.
Кстати, как ты относишься к алкоголю? Способствуют ли разного рода
стимуляторы возгонке творческой энергии?
Я его не люблю. Истории про гениев, вдохновляющихся опиумом или водкой, кажутся
смешными. Я - профессионал: жизнь - отдельно, искусство - отдельно. Ты был в моей
мастерской и видел: она имеет функциональный вид, никакой богемности. Компьютеры и
работы, все! Блядства и пьянства, которые порой выдают за творческий процесс, я не
понимаю. Возможно, как рассудочный человек, делающий технически сложное
искусство, которое жизнь свободного художника просто убила бы.
Но когда ты говорил о своей сексуальной ориентации, ты так и не вышел из образа
любителя животных, смешал искусство и жизнь, не раскололся ведь...
Я животное в людях люблю больше, чем социальное. Я людей очень люблю, мое
"неадекватное" отношение к себе подобным и продиктовано только этим святым и
возвышенным чувством. Просто, видимо, до сих пор я так и не нашел адекватной формы
выражения любви к людям, ко всему человечеству. С животными мне действительно
проще. Но не надо забывать, что животные в чистом виде - проекция наших образов и
чувств. Ни я, ни любой другой современный человек не скажет, что любит животных в их
естественном виде. Понятно, что мы их не знаем и потому боимся. Существует масса
страшных историй, когда человек один на один оказывается с дикой природой, например
в южных странах. И эти шуршащие и ползущие существа способны любого ввести в
ступор, не знаешь, что от них ждать.
Как ты относишься к тому, что делает питерский гуру Тимур Новиков и его
академия?
К счастью, я отношусь к нему не так серьезно, как он ко мне. Он выпустил уже,
наверное, книг пять, в коих объясняет, насколько вредоносно, оказывается, мое влияние
на русское искусство. Какой я идиот и мудак. Новиков - настоящий современный
художник, стебущийся над всей питерской (и шире - российской) арт-сценой.
Большинство питерских художников - его шуты. Неудавшийся авангардист, решивший
сделать авангардистский проект из всей своей жизни, выстроив его в пику классическому
авангарду. Он взял будто бы маргинальную тему - красота, - что после третьего рейха и
советского соцреализма является в современном искусстве одним из главных табу. Этим и
увлек за собой массу слабых питерских голов, безмозглых красавцев, которые кудахчут
как куры на насесте (квохчет): "Красота, красота..." При этом крайне неаккуратно рисуя
аполлонов и нимф. Еле-еле. Иногда даже и не окончив художественную школу, мажут как
тот пресловутый хрущевский осел хвостом. Только не абстракцию в духе Белютина, а
гипсовые слепки. Попробуйте выставить членов студии Белютина и академистов
Новикова вместе, и вы увидите, насколько это близкие понятия.
Главный лозунг для меня сегодня - быть современнее современности. Сейчас такой
период и в жизни, и в искусстве, когда хотя бы на шаг надо опережать современность.
Ныне это выглядит как стремление к простоте. Сейчас происходит борьба, лежащая в
основе всей культуры, между словом и знаком, изображением, жестом, невербальными
высказываниями.
Где-то начиная с XIX века победило слово, и два последних века искусство было
логоцентрично, реализации проекта всегда предшествовала идея, программа. Даже у Ван
Гога или у импрессионистов, неспособных двух слов связать, сначала следовала идея
разложения цвета. И только после этого появлялись иллюстрации к теории, картинки.
Это всех весьма устраивало, соответствовало духу времени: кругом доминировала
наука, и человек как бы заново познавал мир. До этого человек постигал мир
мистический.
Я считаю, эта эпоха закончилась концептуализмом, тем, что мы называем искусством
50-60-х годов. Когда если ты не знал литературной программы, то не понимал
иллюстраций к ней. Как если тебе показывают иллюстрации из учебника, а текст из него
убран.
Вот что такое современное искусство с точки зрения обывателя: убирали комментарий,
оставляли лишь изображение личинки или тычинки. Человек смотрит на эту тычинку в
разрезе и думает: что за хуйня!
Получается, неважно, что художник делает. Важен его имидж, стиль. Так вот, себя с
этой линией я не ассоциирую. Мне, конечно, интересно смотреть справочник по
гинекологии, но он меня не возбуждает. Меня больше возбуждают порнографические
журналы. И в плане искусства тоже.
Кто из критиков кажется тебе наиболее адекватным процессу?
У нас процесс неадекватный, а ты хочешь добиться вменяемости от кого бы то ни
было. На ум приходят те же самые имена, что я уже упоминал...
Тех, кто квакает о кризисе, помню-помню...
Эти люди пытаются разобраться в текущих практиках, находятся в процессе, влияют на
него. Виктор Мизиано, Александр Ромер, Катя Деготь. Но все они в той или иной мере
ангажированы своими интересами и пристрастиями.
Возможен ли неангажированный критик?
Такой критик вообще неинтересен. Я же не имею в виду под ангажированностью
примитивный подкуп и коррупцию. Только субъективное понимание текущей ситуации.
Такие критики пропагандируют только свои взгляды. Они ангажированы сами собой. У
нас нет такого, как на Западе, когда в искусстве крутятся большие деньги, поэтому люди,
приходящие сюда, изначально альтруисты и энтузиасты. Им интересен сам процесс.
Может быть, когда появятся большие деньги, что-нибудь изменится... Они уже сейчас
начинают появляться... Точнее, пока ими только пахнет...
Что произошло с Андреем Ковалевым? Людмилой Луниной? Почему теперь не слышно
их?
Ребята жили на ситуации кризиса современного искусства, много для него сделали.
Все их описания заканчивались сентенциями по поводу упадка: "Какое это говно, и как я
это не люблю..." Если кому-то со стороны хоть раз попадала статья Ковалева, такой
человек плевался и на искусство, и на Ковалева и больше сюда не возвращался. Поэтому
их волна и смыла. Любое явление важно оценивать с двух сторон - да, есть высшие
критерии, гамбургский счет, но есть и логика текущего дня, правда реального мира. Да, в
России все плохо и ужасно, но люди же продолжают здесь жить, любить, рожать,
работать. И это реальный объективный процесс. Выходят книги, выпускается водка... По
гамбургскому счету жизни здесь нет, но, если взглянуть реально, - жизнь - вот она, не
такая плохая, как со стороны кажется. Мы тут жили и проживем все наши жизни...
С этими людьми и этим искусством.
Критики, писавшие о нашем искусстве как о полном говне, выдавали желаемое за
действительность. Либо им просто было лень разбираться в мелких реалиях. Такие
критики, вероятно, живут в идеальном мире, у них (выступает) есть некая идеальная
реальность. Но, извини меня, во Франции, как я узнал, половина работающего населения
получает шесть тысяч франков в месяц. Это просто смешные деньги, на это невозможно
прожить. Я столько трачу в неделю. Скромный русский художник.
Зато Борис Гройс всегда пользовался непререкаемым авторитетом, кажется, не
очень много рассуждая о кризисе. Значит ли это, что он занимает положение гуру?
Гройс сейчас не занимает никакого места. Гройс давно отошел от современного
искусства, он философ и культуролог, увлеченный общечеловеческими проблемами...
Наверное, у него есть лобби на Западе или было... В свое время мне Ковалев говорил:
"Конечно, Олег, ты хороший художник, но там тебе ничего не светит, они же
пропихивают только концептуалистов..." И написал в 1993 году об этом огромную статью
в "Независимой газете". Он думал, что западное лобби меня задавит. Я тогда очень
удивился и возразил ему: "Андрей, но оценивать же будут только по работам". Он мне
сказал: "Наивный... Кто будет оценивать по работам?!" Андрей - слишком советский
человек, был и есть. Он думает, что на Западе все решается точно такими же средствами,
как у нас: сядут мудрецы и разделят - этот чистый, а этот не чистый, этот наш, а этого мы
не пропустим.
14. Так, как там
Разве в западном арт-мире нет мафиозности?
Такой мафиозности, что мнится Андрею Ковалеву, нет нигде. Потому что подобный
мафиозный подход - конец всей жизни.
Хорошо, а какая мафиозность имеется?
Конечно, в мире есть кланы и несколько центров влияния. Есть группа, которая
крутится вокруг Барбары Гладстоун. Существует группа, вращающаяся вокруг молодых
американских галеристов. Имеется серьезный круг вокруг куста галерей Лео Кастелли.
Сейчас появился относительно молодой волк Джефри Дейч, которого все прочие
кураторы подвергли чудовищной обструкции. Дейч - критик, который сам стал продавать
искусство. Это у нас пока что еще можно смешивать жанры: сегодня ты катаешь, а завтра
кидаешь. А в Америке если ты - критик, то ты - критик. Ты продавать не можешь.
Моветон! Но Дейч первый сказал: "Раз ты это любишь и хвалишь, значит, ты сможешь это
продавать". Честная позиция! Другое дело, что ты не можешь продавать и статьи, и
картины, нужно выбрать. И Дейч свой выбор сделал. Его позиция разрушила многие
стереотипы, и он выиграл. Правда, став ориентироваться на других людей. На других
коллекционеров, на иные банки. Многие банки, кстати, разделяют его точку зрения: "Я
хочу, чтобы мне картины продавал не дилер, у которого пальцы веером и который
говорит, как это круто, а критик - умный человек, критичный и циничный. Интеллектуал,
который может объяснить тебе смысл покупки". Дейч открыл новую линию в торговле
произведениями актуального искусства, сейчас по его примеру многие критики пытаются
открывать собственные галереи.
Возможна ли, хотя бы гипотетически, инстанция, пропускающая наших художников
на Запад? Кому я должен понравиться, чтобы меня стали пропихивать на Запад?
(Думает.) Дима, как ты думаешь, меня пропихнули на Запад?
Да.
А я делал все, чтобы остаться здесь. В свое время из Америки приехал критик Витя
Тупицын и, как баранам, нам объяснял (гнусавит): "Западная сцена - это художник, потом
галерея, затем частный коллекционер и только после этого музей. В стороне -
обслуживающий этот процесс критик. Сначала ты должен понравиться какому-нибудь
критику, он напишет, и тебя подберет какая-нибудь галерея и т. д...."
Есть такие критики и такие галереи, слово которых может стать решающим?
Деготь, Мизиано, Бакштейн, еще какие-то люди... Ромер, Молок, Орлова, Кабанова,
Меринова... Селина, Овчаренко, Айдан, немного Гельман... Крокин в последнее время.
Значит, их и можно провозгласить самыми влиятельными людьми в актуальном
искусстве России. Или их значение не так важно?
Проблема в том, что они пишут о двух-трех десятках художников, тогда как туда
приглашают одного-двух. Не они решают. Главное - работы художников. Всегда. Если ты
строишь дом и выбираешь кирпич, какими соображениями ты станешь
руководствоваться? Самое важное, чтобы материал был крепким. Другое дело, что ты
можешь выбрать поставщика, элемент выбора есть всегда. Если в Москву приезжает
западный куратор, Мизиано может его повести к одному художнику и может не повести к
другому. Так он может повлиять на судьбу художника, но повлиять как? Второй мастер не
прославится в тридцать лет, но если он не сойдет со своего пути и будет продолжать
делать интересные вещи, то прославится в сорок. В этом смысле как на Западе, так и у нас
невозможно повлиять на объективный ход развития творческой судьбы. Что бы сейчас ни
сделал Путин, даже если он станет в сто раз круче Сталина, пройдет время, проведут
новый XX съезд, появится новый Хрущев, своя оттепель. Мы в этом смысле не уникальны.
Вот смотри, в мире кино есть Каннский фестиваль, есть "Оскар", а какие
институции в западном арт-бизнесе можно с ними сравнить?
Главный центр, задающий критерии, - это венецианская бьеннале. Далее идут
"Документа" в Касселе, сейчас есть "Манифеста", есть бьеннале в Сан-Паулу, есть очень
агрессивно развивающаяся бьеннале в Стамбуле. Я перечисляю большие традиционные
формы показа искусства, приглашающие супермодных кураторов. На все эти показы
выделяются огромные миллионные бюджеты... Система эта устоялась уже давно...
Правда ли, что, если ты еврей или педераст, карьеру в мировом арт-бизнесе сделать
значительно легче?
Полная ерунда.
Какое место в международной инфрастуктуре занимают журналы по искусству?
Если смотреть изнутри западной ситуации, "Флеш-Арт" обслуживает галерейную
публику, "Артньюс" и "Октоубер" завязаны на критическую мафию, "Арт ин Америка"
работает с кругом коллекционеров. Впрочем, деление это весьма условно, хотя в каждом
из них существуют приоритеты определенных интересов. Если ты видишь, что в одном из
изданий пять полос рекламы занимает куратор Михаэль, то обложка следующего номера
и большая статья будут закреплены за его главным художником. Но даже журналы,
закрепленные за разными сегментами рынка, пытаются соблюдать некоторую
объективность. И соблюдают ее. Проявляя в частностях гибкость, они не могут быть
нечестными в
основных фундаментальных вопросах и выдавать желаемое за действительность.
Обмануть здесь никого и никогда не удастся. Да и зачем! Это глупо. Обманом живут
дураки и бездари. Все репутации в современном арт-бизнесе заслужены. Если в мире
сейчас есть две сотни художников, проходящих по всем высшим критериям, все они
действительно хорошие мастера своего дела. Разумеется, в истории искусства из них
останутся не все, а два-три человека, но это не значит, что деятельность остальных была
раздута незаслуженно.
Как ты считаешь, кто из художников может рассчитывать на попадание в историю
искусства?
Все, что сейчас в искусстве происходит, это интересно, радикально, но весь вопрос в
дистанции - кто выдержит, кто не выдержит, какие потом возникнут обстоятельства и
приоритеты. Вот тебе наглядный пример: сейчас вытащили на поверхность художника, в
30-е годы снимавшего гомосексуальные сцены. Не скажу, что талантливо, как-то странно,
и с точки зрения того времени, возможно, это был один из самых бездарных художников.
Но сейчас, когда после творчества Мэпплторпа гомосексуальная линия получила сильное
развитие, его вытаскивают как предтечу. Вероятно, что из того времени он один таким
странным образом и останется. Предсказать, что через 30 или 60 лет станет брендом,
невозможно. Поэтому и нужен плюрализм мнений, в том числе и для нашего искусства.
Сейчас на московской сцене условно есть два десятка мастеров. Ну, тридцать. Они и
находятся в авангарде современной моды.
Как ты относишься к творчеству Мэтью Барни?
Хороший художник, пример творческой состоятельности и коммерческого успеха. Его
тема странно переплетается с моей. Но если его сравнивать со мной, следует сказать, что
он работает в уже давно разработанной традиции поп-арта, а я пытяюсь прорваться к
безусловной реальности. Через 100 лет и у нас будут работать точно так же, когда наша
реальность изменится в сторону всевозможных техногенных обманок.
Как ты относишься к Звездочетову?
В свое время Паша Пепперштейн сказал про него и художников его круга: "шуты
номы". Тогда я был шокирован резкостью высказывания, а теперь смотрю на него -
пересмешник, вечный юморист, хохмач... Сейчас пьяниц рисует... Костю я люблю и
считаю, что для современной ситуации он сделал много. Один из сильнейших игроков
национальной лиги. Может быть, не следовало бы его выдвигать в авангард "нашего
ответа Чемберлену"? Алла Пугачева - великая певица, но она пролетела мимо
"Евровидения". А Бритни Спирс, сейчас занимающая верхние строчки хит-парадов, -
невеликое говно. Была и есть. Необязательно мерить все мировыми стандартами. Если у
меня сердце замирает от голоса Пугачевой, что мне до "Евровидения". Алексей Герман,
которого прокатывают на каждом Каннском фестивале, больший режиссер, чем все
режиссеры, получившие "Золотые пальмовые ветви", вместе взятые. Кроме Ларса фон
Триера, разумеется.
Но ведь Илья Кабаков - общепризнанная звезда, который сумел местные критерии
соотнести с общемировыми. Получается, что он практически в одиночестве является
"оправданием" нашему искусству на Западе.
До определенной степени. Но Кабаков так много сделал, чтобы, кроме него, никого не
было, что для нынешней ситуации он является и бичом, и жупелом. Кабаков - важный
сегодня художник, но, с моей точки зрения, сильно перераздутая фигура. Все-таки лучше,
когда тебя немного недооценивают. Тогда ты маленький, но бриллиант, ты не
девальвируешься. Когда ты перераздут, когда в единственном количестве ты
представляешь огромную империю, являясь символической величиной, то грозишь
устареть, ибо символические значения всегда меняются, подлежат пересмотру. Нужно
еще будет пощупать, что от Кабакова останется в живом остатке. И тогда, возможно,
возникнет эффект мыльного пузыря. Конечно, Кабаков - не мыльный пузырь, но, когда
хоть кто-то усомнится в его реальной стоимости даже на полпроцента, может рухнуть вся
пирамида. Понятно, что искусство не держится на реальной стоимости объектов, все
цены в арт-бизнесе имеют символический характер. Кабаков кое-что сделал для того,
чтобы никто из его соотечественников не засветился на Западе, и я знаю некоторые его
высказывания в адрес себя и всего того, что не является его "продолжением".
Недальновидная политика. Это и сослужило ему дурную службу сейчас, когда на Западе
меняется отношение к русскому искусству и меняется ситуация внутри западной системы
ценностей. Художник без бэкграунда, без мощной социально-экономической подпитки и
всего родного контекста, встающего за его творчеством, без учеников, - пустоцвет. Зачем
в него инвестировать деньги, если завтра все исчезнет. Это явление уже неживое. В Энди
Уорхола вкладывают деньги, так как его знаки прочитываются по всему миру, поп-арт
идет и развивается, разрастается, как дерево. Джеф Кунс - прямой потомок Энди Уорхола,
не говоря уже о Демиане Хирсте. Следовательно, цена на Уорхола, как и на Бойса, будет
только расти. Ничто не стоит на месте, и, если на Кабакова цены не растут, как говорят
некоторые, значит, они будут падать. А ты все время движешься чуть-чуть вверх, чуть-чуть
вниз. Вопрос времени. Поэтому если Кабаков не любит Россию и считает, что ее вроде
как бы и нет, то это абсолютно не значит, что мы, и тем более Россия, должны отвечать
ему тем же. Неразумных, но ярких людей нужно прощать, как детей, любить и ждать,
когда они вернутся. Это важно для Кабакова и важно для нас. Надеюсь, суд мадам
Антоновой не есть суд истории.
В каких вы отношениях? На видео твоей собачьей акции в Цюрихе, когда ты
перекрываешь вход в музей, видно, как Кабаков с нескрываемым ужасом наблюдает за
перформансом, стоя за стеклянными дверями.
После этой акции он сказал, что никогда не вернется в Россию, так как, если жизнь в
ней заставляет идти художников вот на такие действия, ему, Кабакову, там делать нечего.
Это не была критика, просто он оказался вне ситуации в нашей стране, мало понимая, что
у нас происходит. Мы встречались с ним после этой акции, и он сказал мне, что не спал
всю ночь, находясь под впечатлением от увиденного. Ему это было дико интересно. То,
что происходит в России, он воспринял как негуманное и травматическое для здесь
живущих, хотя и плодотворное для искусства. Это ситуация, где быть собакой не кажется
странным. Возможно, для стороннего наблюдателя это действительно не очень приятная
роль, тем не менее образ художника-собаки из России кажется мне почти нормальным.
Скорее, наоборот, если я нацеплю бабочку, западный истеблишмент удивится - от нас все
еще ждут только варварства... И художники здесь только портретисты... Потом мы
виделись с ним еще несколько раз, разговаривали, обменивались мнениями на разных
вернисажах... Кабаков подходил ко мне и был очень общителен. У нас никогда не было с
ним войны, только заочная полемика, которая лишь помогает искусству. Сейчас он,
кажется, относится ко мне вполне позитивно. Даже Кабакову я сумел доказать, что имею
право на существование. Надеюсь, что доказал, да. Я же тоже не против концептуализма и
с Володей Овчаренко выставлял в "Риджине" Монастырского и "Медгерменевтов".
Концептуалисты сделали для русского искусства очень много: разработали язык,
пришедший на смену утробному бурчанию левого МОСХа ("Я так делаю, потому что я так
вижу"), сформировали какие-то институции. Из чего позже появился вполне
сформировавшийся класс самостоятельно мыслящих художников (Купреянов,
Дубосарский и К°). Не из самих концептуалистов, помимо них, но выросло
андерграундное искусство, оперировавшее уже вполне понятными критериями - для чего,
почему и как. На этой базе, собственно говоря, мы и строим сегодня свою деятельность.
Если русское искусство выживет как конвенциональное, то только благодаря художникам
этого круга.
Сначала я дико комплексовал, когда видел, как люди читают западные журналы, знают
имена, кто от кого произошел, все эти фовизмы, лучизмы, кучизмы. Где, как и что.
А потом, когда я занялся художественными жестами, понял, что копирование чужих
достижений к живому процессу не имеет никакого отношения.
Самые интересные фигуры нынешней мировой арт-сцены важны прежде всего тем, что
их творческий импульс базировался на импульсе жизни. В них никогда не было
литературной или концептуальной заданности. Это не было творчеством,
спровоцированным репродукциями из цветных журналов, как, скажем, работы многих
наших подпольщиков. Они же смотрят плохие переводы, плохие картинки, потом
переваривают информацию, накладывая на все это маниакально-депрессивное сознание
советского подпольщика. И только потом выдают некий продукт. Как этот продукт
возник, такой авангардист и сам толком описать не сможет. В каких связях он с западной
культурой или современной официальной культурой, непонятно. Связан ли он с жизнью?
Нет ответа.
Но по поводу этого мертворожденного искусства идут бесконечные разговоры. Для
обывателя все эти выяснения отношений - совершенно чуждый процесс.
Нужно же быть понятным, стремиться к востребованности зрителем.
IV. Личное
Я называют это периодом клинической реабилитации. Современное искусство, бывшее
до меня, - это творчество неадекватных людей. Не в том смысле, что все мы гении и
сумасшедшие, а в том, что люди эти воспитывались в сложной культурно-социальной
обстановке. Поэтому-то искусство только так и можно оценивать. Как творчество
пациентов. Вот я смотрю книжку концептуалистов, это же просто хрень собачья, которая
не оставит никакого следа в искусстве. Из всех них, дай бог, останется Кабаков.
Он останется мощными, яркими вещами и имиджем, созданным в последнее время на
Западе. Он скомкал информацию о советской жизни и вылепил из нее образ маленького
человека, который там моден еще со времен Чарли Чаплина. Шарло, которого он
разыгрывает, прыгает по красным вагонам в Центре Помпиду, изображая человека, за
которым гонится мощная Империя зла. Маленькая букашка, за которой бегает красная
мощная собака. Совершенно ясно и понятно, откуда это происходит. Каков генезис.
Все прочее - картинки пациентов сумасшедшего дома, которые как бы на самом деле и
не сумасшедшие, но поставлены обществом в дебильные условия изолированности от
прочего мира. Советский андерграунд - медико-художественный эксперимент с
ударением именно что на медицинскость.
А я совершенно здоровый человек и хочу дышать полной грудью.
15. Единое и неделимое
Ты доволен своим телом?
С телом у меня связаны самые сильные ощущения и переживания. Самые болезненные.
В детстве я переболел фурункулезом, когда все тело покрывается язвочками. Из-за
простуды крови мне только переливание крови делали раз десять, дрожжей я вообще
выпил целую цистерну. Все произошло из-за увлечения байдаркой. Однажды с товарищем
мы плавали по Днепру и перевернулись. Мой напарник поплыл к берегу. Как
ответственный человек, я стал ловить весла и пытаться спасти байдарку, провозился в
холодной воде достаточно долго. Когда я выбрался на берег, то очень сильно замерз.
После этого сильно заболел, сначала простудой, потом заражением. Моя затянувшаяся
девственность с этим как раз и была связана - я очень боялся раздеться. Когда ходил на
свидания, надевал длинные майки и так затягивал пояс, что одна девушка просто не
смогла ее вытащить из штанов, тянула ее как в сказке про репку. Как-то с одним парнем
старше меня мы пошли прогуляться в парк. Он закадрил двух девиц. Одна оказалась не
очень, а другая весьма симпатичная. Он клеился к симпатичной, а симпатичная почему-то
ко мне. Я был тогда таким застенчивым и неуверенным... Застенчивым - не то слово, я
просто прятался за товарища, но она отодвинула его, затащила на скамеечку в кустах, мы
стали разговаривать. Я все время держал ее за руки, чтобы она не могла ими
манипулировать. А она, видимо, восприняла этот знак совершенно по-другому. В конце
концов, освободившись от "объятий", стала рвать на мне майку. Когда она ее порвала, под
ней оказалась другая. Так я подстраховался, чем очень ее удивил. (Все смеются.) Потом я
это вылечил, но по всему телу остались рубцы. Может быть, ты их даже и видел. Раздеться
для меня было самым сильным и серьезным испытанием. Даже не знаю, с чем сравнить.
Самое страшное на свете. Меня вылечила жена, однажды сказав: "Мне нравится твоя
кожа, она мне напоминает какую-то рептилию..."
Лунную поверхность.
Можно придумать массу красивых сравнений, но все равно это не будет кожа человека.
Когда я осуществил первый перформанс, у меня наступило такое удовлетворение оттого,
что я публично обнажился! И вовсе не потому, что я показал член или жопу, этого как раз
я совершенно не боялся, куда важнее было продемонстрировать спину и грудь. Особенно
спину... Я обратил внимание, что моего "уродства" никто не заметил. Володя Сорокин
мне даже сказал: "Что-то во всем этом есть такое трогательное, я даже чувствую, как у
тебя температура поднимается..." На самой важной выставке "Я кусаю Америку, Америка
кусает меня" один из фотографов снял мою спину крупным планом. Многие
коллекционеры захотели купить именно эту фотографию: человек со следами
нечеловеческого состояния.
Едва ли не с жабрами.
С атавистическими элементами. Теперь мне этот атавизм в себе нравится. Свое тело я
действительно люблю. Более того, именно оно и приближает меня к животности. Люди,
видя меня обнаженным, отделяют мое тело от обычного человеческого.
То есть первоначально твои перформансы выполняли роль терапевтической практики
- излечение себя с помощью искусства?
Тут все смешалось. Период полового созревания и мои чудовищные недостатки
накладывали отпечаток на все остальное, в том числе и на тягу к прекрасному. У меня
был только один шанс потерять девственность - быть изнасилованным. Так и случилось.
Как это произошло?
(Смеется.) Я приехал в деревню, мне было восемнадцать, через год это все и
случилось... Там, кстати, была одна милая девушка, родители попросили, чтобы я обучал
ее геометрии и заодно плаванью. Она тоже очень явно хотела потерять девственность. Но
так как она была моложе меня года на два, то была уверена, что я - взрослый мужчина. А я
вел себя так, будто у меня уже есть большой сексуальный опыт.
Хотя на самом деле ничего, кроме онанизма?
Да, но не так активно. Как сейчас. Вся чувственная сфера для меня была какой-то
преступной, думать об этом казалось мне неправильным. Приходилось подавлять в себе
сильные, несформулированные желания.
Какие у тебя были эротические видения тогда? Если ты говоришь, что тебе и самому
было не очень понятно, что с тобой происходит.
Главное видение, от которого я кончал, даже не притрагиваясь к себе: я иду по городу,
льет дождь, людей нет, и вдруг окна в полуподвал. И я вижу спальню казарменного типа.
На кроватях спят девушки. Как-то я проскальзываю туда, спускаюсь и начинаю со всеми
девушками одновременно. Скопище ласкающих меня тел. Когда я себе это представлял...
Пару раз кончил прямо на улице. Один раз, помню, как сейчас, в очереди за молоком с
десятилитровым бидоном в руках, среди каких-то очень толстых теток. То ли я звук какой
издал, то ли вид у меня оказался бредовый, но они стали оборачиваться на меня и
смотреть.
То есть ты потерял невинность со своей ученицей?
Нет, что ты. Она хотела, а я стеснялся. Тем более что она казалась мне сущим ангелом.
Мы вместе плавали, я поддерживал ее за нежное, молодое, тонкое тело, считая себя
законченно развратным, грязным типом. Но, видимо, внешне я вел себя достаточно
деликатно и ничего такого себе не позволял. Самое эротичное, что могло быть, случилось,
когда она научилась плавать. Я предложил ей переплыть Волгу. Дело в том, что я привык
к тому, что женщина за себя отвечает. Тогда я еще не знал, что не всегда... На мелководье
она плавала вокруг меня не меньше десятка кругов, вот я и решил создать ей испытание:
какая разница - плескаться в лягушатнике или переплыть по прямой Волгу, достаточно
быструю, между прочим, реку. И вот мы плывем, плывем, плывем, плывем... Она плывет
медленно, спокойно, грациозно, я рядом. Вдруг она говорит: "Я тону" и начинает уходить
под воду. Прямо посредине безжалостно быстрого течения. Меня охватил ужас. Но я
собрался, поднырнул под нее и стал головой, как дельфин, выталкивать. Выталкиваю,
набираю воздуха, подныриваю и снова выталкиваю. Она у меня на спине, потому что я
боюсь ее даже за волосы трогать. Слава богу, она не хватается, не бьется, покорно
принимая свою участь. Плыли мы, наверное, минут сорок. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверхвниз...
Хорошо еще, что раньше я занимался водным поло и умел работать ногами,
руками. Доплыли до другого берега: ее колотит, меня колотит... И без всякой задней
мысли я предложил ей раздеться: "Надо все снять, так будет теплее..." Мы сняли все с
себя, легли рядком "Что ж ты поплыла-то?" - "Но ты же сказал: надо плыть..." - "Но я же
думал, что хоть немного соображаешь..." Никаких эротических мыслей или действий у
меня не присутствовало. Хотя потом эта сцена просто сводила меня с ума, преследовала
года два.
Ты обратил внимание, что рассказ о потере невинности ты заменил рассказом о том,
как вы тонули... Какую ты себе в первый раз поставил оценку?
Никакой, потому что совершенно не представлял, в какой системе нужно себя
оценивать. Моя будущая жена, будучи в сильном подпитии, зашла в комнату, где я спал,
сняла с меня одеяло и... легла рядом. До этого у меня сексуального опыта не было. У
других людей, как правило, первый любовный опыт происходит достаточно романтично и
традиционно. Так я думаю. А для меня эта история имеет армейский оттенок, вроде тебя
взяли и изнасиловали. После этого мы долго не могли поймать общий ритм. Помню очень
романтичный эпизод в камышах... Мы упали в камыши, думая, что там трава, а там
оказалась банальная лужа, скрывшая наши разгоряченные тела едва ли не наполовину
темной жижей... Был случай, когда мы занимались любовью на сундуке с углем на какомто
провинциальном вокзале. Случалось это и на сеновале, и в собачьей будке (когда на
меня пес написал), огромный псина, я испугался жутко...
Не отсюда ли пошла связь твоего эроса с миром живой природы?
Не знаю, сказать сложно. Мое вхождение в мир большого секса и чувств легким не
назовешь.
Хорош про секс, а тебе сильно мешало твое заикание?
Если надо мной подтрунивали, я заикался сильнее, чем прежде. Когда атмосфера была
доброжелательной, я говорил легко. От заикания меня излечила не любовь, а масс-медиа -
необходимостью давать многочисленные интервью. Раньше я приучал себя говорить
короткими фразами. На одном выходе (показывает). Будто это уже не я говорю. Вытягивая
всем нервы. Ты заметил, вот сейчас я говорю и не заикаюсь?
Просто супер.
А можно я закончу историю про ту девушку, которая тонула?
Конечно.
Однажды она спросила меня, как делаются дети. Тогда я знал об этом достаточно
много, первая эротическая книга, прочитанная мной, - "Учебник по гинекологии и
акушерству" 1953 года издания. Огромный талмуд под редакцией двух десятков врачей. С
картинками. В разрезе. Мой первый источник мастурбационного вдохновения (смеется).
Наизусть выучил строение, все органы, каналы, яичники, трубы, трубки, трубочки... И я
подробно стал ей все это зарисовывать. Чертежи, достойные руки Леонардо. Причем стал
допридумывать: "Иногда происходит странная вещь: у женщины оплодотворяются два
яйца, но рождают только одного. Потому что никто об этом не знает, а другой маленький
остается внутри тела и там бегает. Создавая женщине маленькие проблемы". Девушка
сидела у меня на коленях... До сих пор нахожусь под ее чарами. Непонятный
психологический феномен: когда я мечтаю о какой-нибудь девушке, то сильно
возбуждаюсь. Когда она рядом, мне очень нравится ее присутствие, но оно меня не
возбуждает. Почти. Никакого желания схватить и завалить, сплошная духовность,
духовное общение. В деревне у меня была красивая кровать, я ее неделю строил. Так как у
меня не получилось выпилить брусья из березовых стволов, я взял четыре березовых
столба, на которых из березовых палок соорудил лежак, куда навалил море соломы,
взбиваемое каждый вечер. Все это я покрывал грубой тканью: настоящее лежбище
богатыря или медведя. Десять человек могло поместиться. Однажды на него села моя
мнимая утопленница и говорит: "Сядь со мной рядом..." А я продолжаю говорить про
жизнь, про искусство, про Льва Толстого. Она подсаживается все ближе и ближе, а я
чувствую: внутри камень. А за окнами темнеет, интимная атмосфера... И вдруг раздается
громкий голос (гнусаво изображает): "Света... - Это ее мама. - Иди домой..." И как серпом
по яйцам. До сих пор себе простить не могу того, что лишил себя ощущения полета.
Лишил! Из-за излишней зажатости и ненужных комплексов.
Когда ты смотришь видео с записью собственных акций, как ты относишься к тому
существу, которое является тобой по эту сторону экрана?
Спокойно. Для меня это не является большой новостью. Я еще молод, ностальгии нет.
Я смотрю на динамику процесса, на артистизм, больше всего на реакцию людей.
Ты себе нравишься?
Вообще-то, да.
Что в этой демонстрации своего тела от эксгибиционизма?
Раньше эксгибиционизма было много, сейчас его практически нет. Сейчас быть
раздетым для меня - то же самое, что и не быть раздетым.
Есть очень существенная разница между тем, что в голом виде делал ты, и тем, что
делал Бренер. У тебя всегда есть некая дистанция, ты ваяешь образ, который все-таки
тобой не является. Бренеру очень нравится то, что он делает. Даже слишком, это
видно. Потому это напоминает сеанс публичного психоанализа.
Особенно вначале для меня было очень мучительным само преодоление того, что мне
несвойственно. Раздеться на публике мне тогда казалось жестом почти героическим.
Обрати внимание, что и ты, и Бренер - оба заикающиеся люди.
Раньше я заикался больше. Теперь меньше. В этом смысле искусство мне помогло.
Саша пока заикается столько же, сколько и раньше.
Это говорит о силе его искусства?
О том, что он медленнее раскрепощается. Я был зажат на физическом уровне,
психология была потом, а у него, я думаю, зажимы более глубинные. Отсюда у него
возникает агрессия достаточно злая.
У Шабурова была акция, посвященная заикающимся деятелям актуального искусства.
Оказывается, в Москве есть целое комьюнити заикающихся художников. Сам Шабуров,
Владимир Сорокин, Гор Чахал...
Многие, да. Кто не заикается, так это "Мухоморы". Эти "поганки" говорят совершенно
гладко, чисто, бойко. Костя Звездочетов, мой любимый, говорит как актер МХАТа - какие
у него модуляции голоса... Искусство!
16. Подпись
Современное искусство - это подпись. Как ты относишься к своей подписи? Я видел, с
каким трепетом ты ставишь ее на пригласительные билеты.
Мне все труднее и труднее ее тиражировать. С большей легкостью я отдаю работу, на
производство которой потрачено две-три тысячи долларов, но без подписи, чем работу, на
которую я затратил полсотни баксов, но с подписью.
Особенно если реальные деньги не заплачены.
Это существует уже помимо меня. Я понимаю, что железяка, на которой появляется
моя подпись, увеличивается в цене десятикратно.
Это очень странное ощущение: знать, что твоя подпись - это и есть твоя работа.
Качество сделанного, концептуальность отходят на второй план. Это важно, но
материальной ценностью не является. Пока на моей работе не стоит подпись, любой
объект является ценностью духовной. А каракуля "Олег Кулик", которую я долго
вырабатывал для подписи в паспорте, но до конца так и не выработал, оказалась
реальными деньгами.
Даже если ты подписываешь плакат или афишу, становится понятно, что таким
образом ты производишь штучную вещь.
И цена ее возрастает. Относиться к этому нужно по возможности спокойно. Не
дрожать. Хотя с этой функцией своей подписи я свыкнуться как следует еще не успел.
Какими частями тела ты рисовал?
Руками, ногами, ягодицами, но больше всего - клювом, когда был птицей. В
перформансах "Кулики" и "Кулик Кулику глаз выклюет".
Почему ты ни разу не пытался рисовать своим членом, это же выглядело бы просто
суперпродвинуто?!
Должно же быть что-то только для себя?! Не все же следует отдавать людям. К тому же
я отношусь к своему пенису достаточно трепетно.
Вероятно, как каждый мужчина.
Но я-то уверен, что мой член достаточно уникальный, вернее, его форма - головка у
меня меньше, чем центр "туловища", торпедообразного строения. Поэтому мой член
хорош не только для вагинального удовлетворения партнера, но и для анального. Плюс у
него достаточно мягкая головка, так что он легко входит и выходит. Кстати, у животных
копьеобразные члены. Раньше меня это удивляло, и как-то я спросил у жены, нормально
ли это?! Ее скромный опыт говорит об обратном - чаще всего мужчины имеют твердые и
большие головки. Я считаю, что в процессе эволюции люди именно с твердыми
головками скорее окажутся на периферии цивилизации. У них быстрее проходит эрекция,
вынос крови на такое расстояние требует большей затраты сил, а потом это трудный вход
и слабый процесс в отличие от ситуации, когда вход оказывается мягким,
нетравматичным. С последующим удовольствием и удовлетворением широкими частями
ствола. Поэтому я бы не хотел столь ювелирный инструмент тратить на публичную
деятельность.
Мои коллеги по "Живому журналу" потребовали, чтоб я спросил тебя о размерах
твоего члена.
Восемнадцать сантиметров.
17. Семья
В юности я был убежден, что я - гений, мой дар от бога. Но никаких
институциональных усилий для осуществления своих дарований я не делал.
Я был воспитан на Льве Толстом, на русском реализме. Я уехал в деревню, даже
прописался в ней, потому что считал, что только идеи опрощения способны воспитать
дух, и только жизнь в этих местах способна дать мощный импульс творчеству, искусству.
Причем я даже не знал какому. Я же начинал как литератор, занимался скульптурой,
писал стихи. Для меня не было границ и четких жанров, да и карьерных перспектив я не
выстраивал.
Но так случилось, что после армии я попал в Москву: из-за женщины, которую я
полюбил и которая была для меня всем.
Я встретил ее в деревне - жену, Людмилу Бредихину. Когда она переехала в Москву,
без нее я просто не мог. Так и попал в столицу, достаточно легко вошел в тусовку. Тогда
она крутилась вокруг Центра народного творчества Виталия Пацюкова. Сейчас он отошел
от дел, но тогда это была весьма сильная, яркая, необычная фигура. Вокруг него крутился
андерграунд, вся эта братва. Сами они были достаточно интересными и сильными, но
творчество их...
Даже тогда оно мне не нравилось. И теперь не нравится. Но раньше я по этому поводу
комплексовал, а сейчас перестал: да, это хреновое искусство, и жизнь подтверждает мою
правоту. Оно интересно только лишь как одна из характеристик времени. Как Юрий
Гагарин, Эрнст Неизвестный или Илья Кабаков.
Что касается твоей жены, Людмилы Бредихиной, какова ее роль в твоей жизни и
творческом процессе? Она муза или толмач?
Она мой постоянный соавтор, партнер, ее вклад в работы бывает иногда большим,
иногда меньшим, но присутствие ее в моем искусстве ощущается всегда. Я очень многим
обязан Люде, мы очень много осознали и сделали вместе. Она мой воздух. Но есть такая
важная вещь, которую она, думаю, не станет отрицать, - самые серьезные и критические
решения я всегда принимаю самостоятельно.
Ты имеешь в виду что-то конкретное?
Кусать или лизать - решаю я. Тем более что некоторые вещи Люде просто не по
нервам. Так было всего несколько раз, но именно эти моменты и сделали меня Олегом
Куликом... Я же прекрасно осознаю, что некоторые мои жесты могут привести к
плачевным или даже печальным последствиям.
Когда твои шаги казались нелогичными с карьерной точки зрения?
Да. Но когда нужен был прорыв.
Люда тебя не отговаривает в особенно рискованных случаях?
Конечно, отговаривает. Но мягко, понимая, что это мой выбор. Принимая его. В
Стокгольме, или в Цюрихе, или у Гельмана. При этом разделяя со мной жизнь и
трудности. И я всегда был уверен в ее абсолютной поддержке.
Эти трудные решения ты принимаешь самостоятельно. Легко ли они тебе даются?
Мучительно. Я остаюсь один на один со своей судьбой. И дело тут уже не в Люде,
просто такие шаги любой человек вынужден делать в одиночку.
Можно сказать, что Людмила тебя сделала? Или ты ее сделал? Или это
неправильный подход?
Люда - это мой воздух. Но если кто-то сомневается в нашей - моей или ее -
самостоятельности, пусть спросит и у нее тоже. Она лучше сформулирует свою роль. Всетаки
у нас с ней процесс влияния взаимный.
Что важного Людмила привнесла в твою жизнь?
Она убедила меня, что не нужно быть писателем. На серьезном жизненном распутье
она сказала, что мне лучше стать художником.
А теперь, когда Людмила является главным твоим толмачом?
Некоторую концептуальную невнятность, которая во мне изначально присутствовала,
она довела до логических формулировок, протрясая все, что я предлагал, своей ясностью
и четкостью, создавая тексты как произведение. Но инициатором того или иного
движения, тактики и стратегии развития все-таки был я. С другой стороны, мы видим
ребят, имеющих инициативу, но немногим удается довести намеченное до конца. То, что
у меня есть такая жена, - большое чудо.
В таком тесном человеческом и творческом союзе, какой сложился у вас, уже трудно
отличить вклад одного человека от того, что делает другой.
В конце концов, выбор Люды - это тоже мой выбор. Она же не подобрала меня на
улице. Тогда долгие годы она была мне просто как мать: учила жизни, любви, много от
меня страдала...
Вы создаете с Людмилой одну из самых гармоничных пар в московском искусстве. Как
вам это удается?
У нас есть глубинное взаимопонимание, что мы не столько любовники, сколько
партнеры. Хотя, помимо всяких концептуальных вещей, есть обычное утро... Мы встаем,
завтракаем, пьем кофе, едим йогурты и можем говорить о чем угодно. Два-три часа... Это
самое счастливое время моей жизни. Если нас отвлекают дела и мы не можем провести
утро вместе, то потом я практически весь день страдаю от нехватки этого утреннего
общения. Как ребенок, которого лишили десерта.
Вы все больше и больше становитесь партнерами и все меньше любовниками - эту
книгу мы начинали с того, что ты рассказал о своем новом увлечении. Как к этому
относится Людмила?
Сейчас? С пониманием и иронией. Советы дает.
Какие вы продвинутые люди! Мне кажется, именно такая "продвинутость" - главный
итог художественного процесса, когда человек творит не искусство, но жизнь. В жизни.
А искусство помогает ему расширить горизонты, дает опыт творческого похода и
решения стандартных ситуаций.
Изначальная наша любовь и влечение друг к другу никуда не ушли, они просто стали
несколько иными. У меня трудный период. Сирены поют... Особенно важна была эта
близость, когда мы жили в деревне. У любой семейной пары возникают проблемы и
стрессы. В деревне от них уйти некуда, и потому там они переплавляются в иное
качество. Ты не уходишь от проблем, ты вынужден их решать на месте. Принимать,
примиряться, понимать. Когда встречаются два взрослых человека, наверняка ведь
возникают проблемы психологической совместимости-несовместимости.
Сколько вы прожили в деревне?
Четыре года. За это время мы так спаялись, притерлись, что и позже, уже в городе,
когда больше не было такой близости нос к носу, у нас установились прекрасные
отношения. Любой молодой семейной паре важно пожить в деревне. Можно даже не
четыре, но хотя бы два года.
Ага, как в армию сходить.
Там люди прикипают друг к другу какими-то важными психологическими местами, и
их уже ничто не может разбросать в разные стороны. И напротив, когда молодая пара
живет в городских условиях, в относительном комфорте, папы-мамы вокруг, многие не
выдерживают минимального... насморка в семейном здоровье. От любой несостыковки
возникают пожары... У молодых людей всегда столько психологических и сексуальных
раздражителей... А в деревне мы жили как на острове. Вокруг были русские крестьяне,
внутри духовные, а снаружи монструозные, пьющие и орущие.
Вы что там делали?
Читали книги.
Именно это вас и спасло?
Ну, еще и то, что мы были дико интересны друг другу. Вокруг был агрессивный и не
очень доброжелательный мир... Хотя, с другой стороны, это было самое чистое, самое
счастливое время моей жизни. Как никогда потом... Я человек, склонный к влияниям, а в
деревне меня ничто не отвлекало от Люды, моего света в окошке. Там я сформировался,
поэтому она для меня этим светом на всю жизнь и останется. Даже если случится так, что
мы расстанемся. Она для меня первая женщина. И единственная.
Как ты относишься к изречению одного из битлов, что за каждым гениальным
идиотом стоит гениальная женщина?
Это может стать эпиграфом к моей жизни.
Вы так плотно с Людой срослись, что деятельность ваша воспринимается как некий
кооператив "Кулик и Бредихина". У вас даже электронный адрес выглядит как "Kulik &
Mila". Как действует ваш кооператив? Вы, например, никогда не думали о производстве
сувениров? К примеру, классно же после вернисажа унести домой рожки Кулика.
Еще не пришло время.
Рожки, копытца, презервативы для животных... Можно же придумать все, что
угодно...
Сувениры все-таки делают для массового потребителя.
Ну, да, для меня, например. Я же пока еще не в состоянии купить твою работу. А
самыми богатыми оказываются производители не золотых унитазов, а жевательной
резинки...
Дело не в этом. Массовой аудитории нужны более сладкие веши. В каком-то смысле
мои последние мультипли можно рассматривать как дорогие сувениры, концептуальная
заостренность из них уходит.
И на первом плане оказываются игры с гламуром - как в серии "Музей природы, или
Новый рай", которую ты выставил здесь, в Челябинске.
Параллельно я веду как бы два проекта, когда экономическая составляющая выходит на
первый план, и более радикальный. Пока не складывается ситуация, в которой искусство
и бизнес сходились бы в единой точке.
В твоем случае они оказываются разведены?
Ну, это не совсем бизнес...
Статья В. Курицына в каталоге к берлинской выставке актуального русского
искусства "Давай! Davaj!" предлагала рассматривать формы нового искусства,
деятельность современных художников как предпринимателей-индивидуалов, продающих
плоды своего труда обществу. Мне кажется, тебе такая позиция может оказаться
весьма близкой.
Бизнесом это назвать трудно. Хоть какое-то зарабатывание на жизнь. Все-таки я -
независимый художник. В том числе и от экономической ситуации. Позиция Курицына
мне близка, я живу только с продажи своих работ, которые мне не стыдно показать в
любой точке земного шара. Хотя внутри моих проектов есть некая внутренняя черта:
вещи, в которых я уверен абсолютно, и промежуточные работы, в которых элемент
компромисса налицо, есть мусор.
Так как же все-таки функционирует ваш кооператив?
Все-таки главные решения в нем принимаю я. Тут дискуссий быть не может.
Обсуждаться может тактика, но не соотношение качества и концептуальной чистоты.
Многие твои перформансы заканчивались арестом. Достаточно травматичная
процедура. Опыт кратковременной, но все-таки несвободы, что он добавил к гамме
твоих жизненных впечатлений?
Начиная с первого ареста в Цюрихе, появление полиции вызывало у меня физическое и
моральное облегчение. Это же отличное завершение перформанса... Стресс от неудачного
конца был бы сильнее ареста.
Жанра, который выходит на улицу, но при этом не является чем-то сугубо
театральным. И оттого зачастую не имеет конца. Логического завершения.
Срежиссированного разрешения. Жизнь сама должна придумать финал. Появление
полиции - идеальная точка в конце этого жеста.
И вмешательства жизни на территорию искусства.
Как любит говорить Гройс, только наличие полиции отделяет искусство от
неискусства: если объект охраняется - это искусство. В Цюрихе я 47 минут бегал, прыгал,
кусал и валил людей на холоде, неделю до этого испытывая стрессы от ожидания показа.
Поэтому, когда они пришли, ничего, кроме радости, я не испытал.
Зато на видео видны совершенно замученные, испуганные глаза Бредихиной, которая
не знала, куда тебя увозят. И для меня именно ее глаза и стали финальной точкой
перформанса, как сказал бы публицист, точкой, переходящей в многоточие...
А я не боялся. Пришли санитары леса, которые тебя сейчас уведут, умоют, обогреют. И
у меня никогда не было ощущения, что со мной случится что-то непоправимое.
Ну, подумаешь, больше визу не дадут...
Все-таки я позиционировал себя как художник и всегда рамировал свои жесты. Мы
всегда делали пригласительные билеты. Я никогда не делал партизанских акций!
Ой, ли?! А в московском зоопарке?
Ну, да, делал. Тогда убегал. Та акция была очень странная: акция как ответ на другую
акцию.
Поэтому партизанщина эта оказывалась оправданной?
Именно! Именно внутренние условия проведения акции диктовали такой подход.
Ученые, для того чтобы сказать, как им плохо, обидели орангутана Боню. Выволокли
человека...
Обезьяну, Олег...
Хорошо, обезьяну, выволокли из клетки, чтобы поведать миру, что у них самих нет
квартир. Но в Цюрихе все было иначе: в главной местной газете мы поместили анонс
перформанса и разослали приглашения. Даже если меня посадили бы в тюрьму, то
получалось так, что сажают художника. Вот чего бы я не хотел, так это попасть в русскую
тюрьму, хотя я и к этому в принципе готов. Русская тюрьма - не наказание, но казнь.
Гражданская, физическая, психологическая, какая угодно.
18. Невозможность путешествий
Ты любишь путешествовать?
В основном я путешествую по работе. Крайне редко удается выйти за стены галереи
или музея, в котором ты выставляешься. Путешествовать ради собственного удовольствия
возможности нет. Однажды мы разговаривали с Юрой Лейдерманом, он сказал мне: "Как
я люблю ездить на Запад... Хороший отель, хороший город. Я приезжаю, расслабляюсь и
отдыхаю..." А я ему удивлялся. Это же такой стресс: каждая выставка - проверка, экзамен,
это постоянная ответственность. Я все время возвращаюсь с Запада, как шахтер из забоя.
У Юрия Лейдермана была работа - рейтинг самых счастливых и несчастливых мест:
фотографии мест, в которых он был. Какие места оказываются для тебя самыми
счастливыми?
Совсем как у Лейдермана, только с точностью до наоборот: самое счастливое - зал
прилетов в "Шереметьево-2", самое несчастливое - зал вылетов все того же аэропорта.
Если учесть, что, например, во время собачьей акции в Нью-Йорке "Я кусаю Америку,
Америка кусает меня" меня посадили на цепь уже в аэропорту! Мы вышли из самолета
позже всех. Просто на ватных ногах. А когда мы летели обратно, я бегал по самолету,
как... умалишенный. С ощущением выпущенного из тюрьмы.
Какую страну ты посетил самой первой? Болгарию?
Бельгию. Для владельца галереи "Риджина", в которой тогда работал, я покупал
унитазы и прочую сантехнику.
В какой стране ты чувствовал себя лучше всего?
Наибольшим успехом мои работы пользуются в Париже. И я очень люблю Париж, но
все-таки уютнее мне в Вене. Если бы я мог выбирать место жительства, то, безусловно,
выбрал бы Вену. Там у меня проходили выставки, и я прикипел к этому месту: глубинная
извращенность венских жителей с памятью о докторе Фройде плюс окружающая красота
и общее спокойствие - постимперский, умиротворенный стиль.
Ты чувствуешь настороженную разницу между Европой и Америкой?
Очень остро. Но при этом я знаю, что есть ведь и оппозиции внутри Европы. Между
городами, между странами. Есть Марсель, а есть Париж, есть Кёльн, а есть Берлин...
Кроме этого, есть Балканы и Скандинавия.
Вся Европа раздираема внутренними любовями и ненавистями, конкуренцией. На это
накладывается страх России, нелюбовь к арабским эмигрантам, американская экспансия,
да мало ли еще что. Все это переплетено, как в любом комьюнити.
Самая экзотическая страна, в которой ты был?
Турция. На стамбульской бьеннале у меня выставлялась радикальная работа "Семья
будущего", которую сопровождала неадекватная реакция мужской части турецкого
населения.
Для тебя страны завязаны не на достопримечательности и не на климат, а на твои
работы?
Именно так. Если выставка проходит там удачно, то и страна нравится.
Что тогда значит удачная выставка?
Когда ты задеваешь серьезный нерв гения места, когда много прессы и людей, когда
благодаря этому процессу ты входишь в более тесные отношения с этим местом. После
особенно удачных выставок я посещаю пять-шесть загородных вилл, куда не то что
русские, но даже западные звезды проникнуть не могут. Специфическая атмосфера,
особые люди...
Любители животных?
В таких местах происходит сильное обнажение. Не физическое, но духовное. Я
смотрю, как люди едят, пьют, какая у них обслуга. И начинаю дурачиться и кривляться,
прыгать в бассейны, то есть вести себя как и положено звезде современной арт-сцены. И я
могу там расслабиться, потому что есть где. Странные ощущения...
Усадьбы с парками?
Частные владения, богатые, приватные пространства. Однажды я попал в дом возле
Версаля. Его хозяева имели огромную территорию. Она - колумбийка, он -
пуэрториканец. Но французы. Говорят, что занимаются скупкой секонд-хендов и
перепродажей их по другим странам мира. Я увидел такие немереные деньги, что если все
секонд-хенды мира продать и перепродать, то не получишь и десятой доли этого
богатства. На участке росли деревья в пять охватов. Травка была стрижена так, что я был
уверен: она синтетическая. Огромный бассейн вровень с травкой, ровный, теплый... Дом в
конструктивистском стиле, огромное количество темнокожей, вышколенной обслуги и
шикарные дамы лет 50-ти с "косяками". После одной затяжки я впал в кому. От сильного
прихода я просто чуть не замерз. Потом прыгал по антикварной мебели, падал в бассейн,
пытался трахнуть их собаку... Но в столовой у них висела моя огромная работа с флагом, в
прихожей - с бульдогом, а рядом висели Кифферы, Бойсы, всякая прочая живность. Я
ощущал себя почти на небе. Когда ты приезжаешь в ту же Францию, ты этого не увидишь.
Очень закрытые места. Просто это семейство коллекционирует мои работы уже лет пять,
вот они и вводят меня в свой мир. Только так и можно понять "гений места". Гуляя по
накатанным туристическим маршрутам, ты этого никогда не поймешь. Надо быть или
таким, как они, или быть им чем-то интересным. Все-таки понятно, что я псих. Эффект
скандальности оставляет у них послевкусие посильнее, чем у меня от их старого вина.
19. Мимо столиц
Я воспитывался в семье киевского партийного руководителя, поэтому не воспринимал
советскую действительность как депрессивную или репрессивную. Мать преподавала
французский и английский, в доме почти не существовало запретов, я мог смотреть
порнографию: мама часто изымала у студентов разную печатную продукцию, поэтому я
был знаком со многими "секретными материалами". У нас был и Солженицын, какие-то
другие трудные книги, изымаемые во время карательных экспедиций.
Я не очень переживал за свое будущее, напротив, считал, что жизнь слишком хороша. В
школу меня возили на "Волге", всегда были какие-то дачи, поездки. Я ездил отдыхать за
границу во времена, когда это даже трудно было представить.
Поэтому и восприятие жизни у меня достаточно радостное и светлое, чистое. Потом,
когда я решил порвать с родителями, отца посадили в тюрьму за взятки, казнокрадство,
мать попала в больницу, началась школа жизни. Но опять же без детских травм. Как
школа жизни у человека, который более или менее сложился. Я никогда не чувствовал,
что недоел банан или мясник меня обокрал, меня не били в школе.
После ухода из отчего дома началась нормальная жизнь. Я выписался из Киева, уехал в
деревню. Совершенно нестандартный путь для карьерного художника, каким я многим
сейчас кажусь.
Но я считаю, что Москва забита тухлыми карьеристами, не знающими, что такое вкус
жизни, не представляющими, что такое настоящая борьба. Мой стиль поведения
воспринимается ими как стиль выскочки-карьериста.
А я в 19 лет уехал в глухую деревню и прожил там четыре года. Прожил бы еще больше,
но меня забрали в армию. И я служил два года. Спроси, у кого в Москве есть еще такая
биография.
Ни у кого.
Значит, мне плевать на эту Москву.
Я вижу тебя во внестоличной ситуации уже не первый раз. Если ты помнишь, мы
уже работали с тобой на курицынских чтениях в Екатеринбурге (1997). Какие у тебя
ощущения от провинции?
От глубинки у меня всегда остаются самые светлые воспоминания. Я часто бываю на
Западе, поэтому для меня вся Россия - одна большая провинция.
Одна сплошная деревня, из которой, получается, ты так никуда и не уехал?
Быть первым в провинции - значит, быть главным провинциалом. Когда в Москве
говорят, что "мы - столица мира", мне кажется, что кричат: "я - первый сзади".
Для меня подобные твои высказывания не новость. На пленке, записанной на первых
курицынских чтениях, ты уже формулировал стратегию успеха, в которой местный
арт-рынок занимает едва ли не последнее место. Тем не менее это наша родина, и мы
тут живем.
Общаясь с местными интеллектуалами, Рабиным или Новичковым, твоими друзьями
Таней или Айваром, я понимаю: неважно, где и как появляются такие люди. В Москве я
вижу столько тупых идиотов, что Челябинск в этом смысле качественно от других городов
не отличается. Но когда я приезжаю в Челябинск, я же не общаюсь с людьми,
торгующими на рынке. Точно так же, как я с ними и в Москве не общаюсь.
Почему в провинции практически нет актуального искусства?
Для любого типа деятельности нужна критическая масса людей и денег. Для того
чтобы можно было покупать дешевую фотопленку, в городе должна работать тысяча
фотографов. Если здесь будет жить один фотограф, то пленка, продающаяся в Москве за
три доллара, тут будет стоить все тридцать.
В Москве существует критическая масса людей, слово "столица" и переводится как
буквальное "столиц".
Пока это единственный город. Ну, может быть, еще Киев сейчас начал подтягиваться.
Ты забыл еще Питер, где есть Русский музей, серьезно занимающийся современным
искусством.
Я не уверен, что Киев и Питер можно сегодня поставить вровень с Москвой. К
сожалению. В них плохо сосуществуют самые разные группировки, из борьбы которых
возникает плюрализм эстетик.
Негде развернуться. Хотя ими нарабатывается слой адекватности, который когданибудь
перейдет в новое качество.
А в Москве очень много всего-всего. Я уже не говорю про всякие МОСХи, Глазуновых
и прочие вне-положенные современному искусству институции, которые тоже борются за
место под солнцем. Выставки открываются каждый день. Каждую субботу-воскресенье
появляется Шемякин, ругающий Кулика, возникают люди, ругающие Шемякина... В
Москве есть приблизительно пять тысяч человек, интересующихся современным
искусством, они и составляют нашу референтную группу. Я включаю в это число всех -
музейщиков, критиков, коллекционеров, художников и членов их семей, тусовщиков,
клубную молодежь, продвинутый средний класс, а в Челябинске таких людей где-то к
полтыще.
Ты нам льстишь.
А сколько народу пришло на мою лекцию, на вернисаж, посмотрело выставку в первые
дни работы? Я говорю вообще обо всех них. И это мало.
Ты понимаешь, что даже между Екатеринбургом и Челябинском серьезная разница?
Я не увидел разницы между ними. На меня они произвели впечатление интересных
городов со своей средой, где человек, ищущий общения, не задохнется. Например, в Киеве
я задыхался. У меня не было своей среды. Самыми продвинутыми людьми в моем
окружении были преподаватели, погрязшие в склоках и интригах. Они бились за
зарплаты, и особенно духовной деятельности я там не наблюдал.
А в Москве?
Сразу же попал в такую духовку... Меня это просто потрясло. Но точно такую же среду,
какую я застал в столице, я увидел и в Свердловске, и в Челябинске - людей, чье
эрудированное и вполне критичное восприятие мира связано с собственным культурным
самоощущением.
Критичным быть нетрудно. Особенно здесь. Но критичность не всегда
результативна.
Тем не менее все здесь происходящее явно имеет корни и фундамент, будет и дальше
развиваться и процветать. И уже потом иметь поддержку и в бизнесе, и у официальных
структур. Процессы эти невеликие, но достаточные для того, чтобы все продолжалось.
Просто здесь еще, может быть, нет новых культурных институций, а те, что есть, тянутся
из советской жизни. Театры, выставочные залы - все это сейчас либо запущено, либо
пущено на самотек, заполнено лотками. Но, тем не менее, оно обозначено на карте в
качестве центров культуры и искусства. Если ситуация стабилизируется, все окажется
востребованным и заполненным. Потому что люди-то, они здесь есть. Более того, я
уверен: если появляется адекватный мэр или губернатор, многие талантливые люди,
эмигрировавшие в центр, смогут вернуться.
И для всех тогда наступит счастье.
Не нужно иронии. Покрутившись в Москве или в Питере, подняв свой культурный
статус, такие люди поднимут ситуацию и на местах. Я понимаю твой сарказм. Конечно,
если бы я без приглашения приехал в какое-нибудь Кемерово, то столкнулся бы с
примитивными бытовыми сложностями: бедностью, тупостью, ментами. Никто не стал
бы со мной разговаривать. Очень важно, что в глубинку я попадаю по неким каналам. Как
кровеносная система, они покрывают территорию страны... А через суперактивных людей
мы выходим и на мировое сообщество. Да, пока эта система работает плохо, забита
холестериновыми пробками, но, тем не менее, организм живет, дышит и даже на что-то
претендует.
И даже функционирует. То есть ты предлагаешь себя в качестве метафоры
отношения к современному искусству. Кулик как тест на вменяемость и адекватность.
А в каком еще качестве я могу предложить себя как современный художник?
То есть ты собой как бы сшиваешь пространство?
Эта мысль зародилась во мне еще до перестройки, когда я жил в деревне и видел
людей, читающих там Борхеса. Я видел, как в деревенской библиотеке колхозники
интересовались новинками зарубежной литературы, читали "Литературную газету"
(поскольку дело было еще в советские времена) просто в запой.
Прямо у доильного аппарата.
Конечно, не на ферме и не доярки. Но я же общался там с учителями, медиками,
инженерами.
Подобное высокомерное ощущение столичного жителя понятно, когда ты живешь в
Москве и не видишь этого каждый день. Все-таки тут я с тобой не могу согласиться,
ты явно преувеличиваешь. Мне тоже хотелось бы так думать. Челябинск - не деревня,
но ему, городу моему, ничего не нужно. Я не чувствую себя востребованным этим
полуторамиллионым мегаполисом. А в качестве умиления своим боевым прошлым, в
качестве рождественской открытки, полученной от друга, живущего в пределах
Московской кольцевой, увиденной в фильме Никиты Михалкова про нутряную русскую
духовность, все, что ты говоришь, очень даже капает.
Я не говорю, что все хорошо. Я просто выделяю некоторый сегмент, который все-таки
есть. Узкий и в процентном соотношении катастрофически небольшой - один-два
процента. Это не положенные пятнадцать, но я-то обитаю и общаюсь именно среди них.
Среди вас.
Прослойка, может, и существует, но она лишена воли. И как следствие,
результативности. В наших городах действительно никому ничего не нужно, кроме
телевизора. Нет серьезных СМИ, нет нормально функционирующих культурных
институций. Все держится на энтузиастах. Уйдет главный режиссер, и театр
гикнется, уедет единственный вменяемый в регионе художник (как это произошло с
Александром Шабуровым, изнутри взорвавшим свердловскую ситуацию) или грамотный
галерейщик, и культурная жизнь снова погрузится в летаргический сон.
Я не политик, чтобы спасать всю нацию, я думаю о себе. Мне нужна среда
нормального существования. Но ее, как ни странно, я нахожу везде. Если я волей судьбы
попаду в Челябинск, то, кажется, смогу быть здесь вполне счастливым. Может быть, я
здесь питался бы плохо, а прыщи мазал тройным одеколоном, но, тем не менее, общаться
и (ухмыляется) любить я мог бы и здесь.
У меня тоже есть такой принцип: где я, там и солнце. Именно поэтому мы и
записываем эту книжку здесь, на Южном Урале, а не в Москве. А ты мог представить,
что на твою лекцию в "Робин-Бобин" придет несколько сотен человек?
Для меня это приятный сюрприз, доказывающий, что все-таки воля у местных
культуртрегеров присутствует. Число пришедших перекрыло все мои предварительные
расчеты. Думаю, Никита Михалков сдох бы от зависти.
Он приезжал к нам с каким-то из своих фильмов. Зал театра был забит полностью.
На него пришли посмотреть не как на режиссера, а как на политика и сгусток
медиальной энергии. Пусть приедет кто-то другой...
Ну, да, для местной публики ты - вещь в себе, нечто непонятное и не елозящее ни в
какие рамки, градации и номинации. Они тебе доверились. Точно так же, как мы. Точно
так же, как все те, кто сейчас держит в руках эту книгу.
20. Детство, отрочество, юность
На первых курицынских чтениях Люда Бредихина рассказала мне об идее
художественного опыта как мастурбационном проекте. На что я предложил ей
альтернативу: воспринимать творческий процесс как нечто схожее с менструальным
циклом. Желание артиста понравиться публике схоже со стремлением женщины
понравиться мужчине. Для этого она красится, завивает волосы, надевает яркое
платье. Желание понравиться другому не есть ли проявление в мужчине женского
начала, хотение женить на себе публику? Короче, расскажи о своем первом опыте
мастурбации.
Из-за моих родителей я мало общался со сверстниками. Дурные привычки, которые,
как правило, наличествуют у подростков, приходили ко мне с опозданием на два-три года.
Ты понял меня слишком буквально. Я-то хотел расспросить тебя о том моменте,
когда ты решил, что ты художник, и дебютировал в этом непростом качестве. Хотя,
если ты решил поговорить об онанизме, нашей книжке это пойдет только на пользу.
Я и говорю, во всех своих человеческих и творческих проявлениях я отставал от
сверстников. Так, подглядывать за девочками в раздевалке я вообще начал лет в
четырнадцать.
Заметь, Олег, за девочками, а не за кошечками или собачками!
За этими божьими тварями я партизанил всегда! Когда я начал подглядывать в
женской раздевалке, то не очень знал, что же мне там следует увидеть: ну, стоят тетки,
все в мыле... Может быть, поэтому вид женской помывочной меня не очень возбуждал.
Однажды ко мне подошел школьный приятель Володя Лукьянченко и спросил: "А ты
дрочишь?"
Но если верить твоим рассказам, ты же тогда еще был совершеннейше невинным
человеком?
Потому я и подумал, что он говорит о слесарном инструменте. Смутился, признался,
что нет, не дрочу. "А ты?" - спросил я Вову, и он гордо признался мне, что уже давно
встал на эту скользкую тропинку.
Вся информация приходит к нам извне, из социума. У Бунина в начале романа "Жизнь
Арсеньева" есть важная фраза о том, что если бы он с самого рождения жил бы на
необитаемом острове, то, возможно, никогда бы не узнал о существовании смерти.
Просто одноклассники решили меня разыграть. Но я ничего не подозревал и вежливо
поинтересовался, как это делает он. Он сказал (а другие подтвердили): "Пизда - она же
как щетка". И дальше проинструктировал: "Беру одежную щетку, оттягиваю кожурку и
тру". Тут Володя закатывает глаза: "Это так здорово!.." Я долго переживал его рассказ,
крутил, изучал щетку и однажды решился. Я хорошо помню этот день... Дома никого не
было, вечером я встал перед зеркалом, снял трусы, вытащил членчик, стал его тереть.
Очень важно, что перед зеркалом. Задатки здорового эксгибиционизма существовали
в тебе, видимо, всегда. Плюс естественно-научный интерес...
Мне же нужно было руководить процессом со стороны... Я тру член щеткой, выходит
весьма больно. Стал обихаживать его со всех сторон... Я же человек волевой и упрямый,
поэтому стараюсь изо всех сил. Надеюсь, что сейчас что-то произойдет. Обязательно
должно произойти! В итоге я натер свой писюлек так, что он заболел, и я решил его в воде
отмачивать. Ночью я не мог уснуть от боли, а на утро пенис покрылся волдырями,
разбух... Я очень боялся реакции мамы. Конечно, никому ничего не рассказал. На
следующий день пришел в школу и сказал Лукьянченко: "Ты знаешь, у меня ничего не
получилось, А как это происходит у тебя, что в конечном счете должно выйти?" Они в
ответ начали ржать. Как вы сейчас. Потребовали показать член. Я не показал, сдержался.
А дома намазал его зеленкой. Этот случай надолго отбил у меня охоту самовольничать!
Этим я занялся позже, где-то через год, когда многие мои сверстники уже и невинность
потеряли. Я сам додумался, как это нужно сделать. Я нашел учебник по акушерству и
гинекологии, долго изучал иллюстрации, как женские органы устроены в разрезе, и
понял, что влагалище можно сделать пальцами (показывает фигуру из двух ладоней,
известную всем мальчикам пубертатного периода), сдвинув руки. Его я и стал надевать
себе между ног.
Как в фильме "Американский пирог".
Пристроил и пытался трахать, долго не имея никакого результата. Но однажды... Я
хорошо помню это ощущение, когда подкатил первый оргазм. Я не понял, что произошло,
но что-то брызнуло, и стало влажно. Я испугался (может быть, произошло что-то
непоправимое) и стал бегать по комнате. С папой и мамой я не мог все это обсуждать. Со
сверстниками после того, что они со мной сотворили, тоже... На Лукьянченко и второго
моего школьного приятеля, Стадничука, я обиделся и обсуждать с ними свои половые
проблемы отказывался. Печальная история... Потом я, правда, все очень даже скоро
наверстал...
Какие у тебя остались впечатления от детства?
Тяжелые. Меня лишали общения со сверстниками, все время заставляли учиться,
плавать и скакать, играть на баяне.
Хорошо еще, что тебя не запихнули в музыкальную школу. Это вообще тихий ужас!
Почему же, запихнули. К тому же я рисовал и учил математику. Меня наказывали за
плохое поведение, и я мало играл на улице.
Зато сейчас оттянулся с играми на улице по полной программе.
Видимо, да. Компенсация. Тогда Русановка, престижный район, активно застраивался,
вокруг лежали горы песка и щебня. Рядом рыли котлованы. Я смотрел на все это из окна.
Одну из куч строительного мусора облюбовали дворовые. Они играли на ней в "Царя
горы": кто-то забирается на самый верх и всех сталкивает. Это было самым любимым
моим зрелищем. Когда ребята заканчивали играть, они спускались в котлован и жгли на
его дне костер. Пекли картошку. Я даже не знаю, с чем по притягательности для меня
тогда можно сравнить это волнующее зрелище. Это если сейчас кто-то говорит мне, что
едет с красивой девушкой на Тайвань. Но печь картошку в котловане было даже лучше. Ни
с чем не сравнить! Если я целую неделю вел себя на "хорошо" и получал только отличные
оценки (а высокими они были всегда), мне разрешали выйти во двор. Папа милостиво
позволял развеяться, иногда он приводил домой веселые компании и не хотел, чтобы я
отвлекал их своим унылым видом.
Ты выходил и становился царем горы?!
Без вариантов. Оборону я держал до полной и безоговорочной победы. И не боялся
синяков, тумаков и общественного мнения. Домой я возвращался изодранным в клочья,
избитым и изгвазданным. И меня опять наказывали, на неделю лишая прогулок. Однажды
мы перепилили цепь, украли с пристани лодку и переплыли Днепр. Гребли только
досками. Представляешь?!
Уточни, что это было еще до строительства Киевской ГЭС, когда Днепр был велик и
могуч.
Это была гигантская река, и когда мы причалили к другому берегу, то оказались
совершенно без сил. Мы стали шарить по берегу и распугивать парочки, приплывшие в
укромные места для своих нескромных занятий. Нас погнали, и мы удирали от взрослых
людей, потому что стали кидать в какую-то парочку камнями. Я придумал состязание: кто
попадет в жопу, торчащую из кустарника. Какой-то возбужденный член за нами погнался,
и я наступил на разбитую бутылку, которая насквозь проткнула мне ступню. Кровищи
было как у свиньи. До дому я добрался полуживой. После этого меня не отпускали гулять
около полугода. Но я отыгрывался в школе. Ломал раздевалки, обмазывал девочек мелом...
Каждый день происходила какая-то история, мелкая пакость или крупное хулиганство.
Каждый день! Я заходил в класс, руки в карманах. И ни на кого не смотрел, ничего не
делал предосудительного.
Но заходил в мужскую уборную и...
А там мой друг Миха, дебиловатый здоровый мужик (так плохо учился, что на два года
отстал) стоит и курит. Скучно. Вокруг играют ребята: плюют на спички, поджигают и
кидают в потолок... А кто-то зашел, навалил в унитаз кучу говна и не смыл. Пятилитровый
бидон, помню, как сейчас, светло-желтого гуано. Я говорю (невинным голосом): "Миха,
взять бы все это богатство и приклеить к потолку". Я ляпнул только одну фразу. Все! У
Михана глаза загорелись, он взял тетрадь, свернул ее лопаткой, поддел гуано и подкинул к
самому потолку.
Ты-то успел отбежать?
Ну, разумеется. Говно приклеилось. Заходят какие-то ученики (большая перемена!),
ставят портфели, закуривают... И тут тетрадь падает с потолка на портфели. Тут звенит
звонок, они убегают... Через пять минут вся школа оказывается перемазанной в говне.
Вонища стоит такая, что святых выноси... И меня исключают на три дня из школы. Мы
отлично провели школьное время с этим Михой. Он был огромного роста и похож на
артиста Урбанского, помнишь фильм "Коммунист"? Такой же мощный дебил, но при
этом преданный друг. Заводился с полоборота. Скажем, я говорю: мне так нравится у
"Волги" лобовое зеркало на шарнирах. Он тут же подходит к ближайшему автомобилю,
берет палку, хрясть, тут же его с корнем вырывает. Или. Я ему говорю, не задумываясь о
последствиях: "Миха, хочу арбуз" (азербайджанцы торгуют) Думаю, нужно создать
многоходовую комбинацию, скажем, он подойдет, я буду отвлекать продавца, а Миха тут
же отрывает загородку, хватает самый огромный арбуз, и вся эта гора сыплется на
мостовую. Мы убегаем... Прикольщик тот еще. Еще Миха очень переживал, что у меня
такой незначительный сексуальный опыт. Он-то к тому времени уже полежал в дурке и
рассказывал, что они все еблись там, как швейные машинки. Правда, он уточнял, что
делать это было трудно, так как, если врачи поймают, мало не покажется. И он решил
подкатить ко мне девочку, которая и без того ко мне благоволила "Эта уж точно не
откажет" Даже фамилию ее помню - Рыбченко. Утиный носик... Я думал, Миха
предлагает мне ухаживать за ней, пригласить в кино. Но Миха тонкостей не знал. Он
затащил ее в лифт, задрал ей юбку и приказал мне засунуть руку в промежность.
Девушка не сопротивлялась?
Замерла. То ли от ужаса, то ли от удовольствия. Я просунул руку под трусики, но, к
сожалению, не знал, что же нужно трогать. И как. Можно сказать, что это и был мой
первый сексуальный опыт. После этого Рыбченко дико в меня влюбилась... А мне она
стала противна. Но все время писала мне записки: "Олег, ответь мне, или я буду
рыдать..." Их перехватывали, класс смеялся.
Как ты попал в секцию по водному поло?
К нам пришел тренер и сразу же увидел Миху. Он же еще не знал, что Миха - дебил и
переросток, его сразу увлекли мощные габариты, и он уставился на него влюбленными
глазами. "Я - тренер молодежной сборной Украины. Пошли ко мне в команду". Он
закокетничал: "Без Кулика нет!". Тренер посмотрел на меня критически: шибзик какойто.
Так за компанию с Михалем я и пошел. Но его быстро раскусили и выгнали. Ударил
пару тренеров случайно в воде, мало не показалось. А я остался. Так я стал спортсменомамфибией.
Мы занимались в самом лучшем бассейне Киева "Динамо" вместе с
профессионалами. Нам создавали хорошие условия. Но мы с Михалем не занимались
совершенствованием своих физических возможностей, а, сбегая с тренировок, активно
подглядывали в женских раздевалках. Что мы там только ни делали... Так что детство у
меня было очень тяжелым.
Сейчас оно продолжается? Ты чувствуешь себя ребенком, засланным в мир взрослых,
который иногда любит немного пошалить?
Как ты догадался? Именно это создает мне проблемы с девушками. Они воспринимают
меня как человека серьезного и солидного. Но я веду себя с ними как-то не так, подетски.
Скажем так.
Какие впечатления у тебя остались от армии?
Самые хорошие.
Ты где служил?
Сначала в Таманской дивизии, потом месяц-два я кантовался в Москве во втором
пересыльном пункте, и меня отправили на ремонтную базу под Москву, где я был
художником.
Тогда начнем с Тамани.
Натуральный ад на земле, где истории о том, как солдаты утрамбовывают снег телами,
дедовщина и мордобой, - каждодневная реальность. Хотя это тоже оказывается важным
опытом. К счастью, я очень скоро заболел двусторонним воспалением легких, и, когда я
лечился, меня перевели в Подмосковье. Меня так быстро забрали в армию, что я не успел
сбрить усы. Большие, хохляцкие... их в Тамани носят только редкие дембеля, герои. За усы
меня и стали пиздить. А я не догадался их сбрить с самого начала. И они не догадались
сказать.
Сколько тебе тогда было лет?
Двадцать четыре. Ветеранить меня тоже стали не сразу. В их понимании я был уже
взрослым. За мной стоял реальный сексуальный опыт, воспоминаниями о котором я
время от времени делился.
Они из уважения считали тебя своим.
Некоторое время терпели, да. Плюс я соврал, что женат и у меня есть ребенок.
Несколько солдат "азиатского происхождения" стали оказывать мне покровительство.
Они подходили ко мне, смотрели прямо в глаза и говорили: "Женатиков не бьем".
Интересной защитной функцией для армейского бессознательного оказывается
наличие в твоей судьбе женщины. Не здесь, где-то там... Но именно это по какому-то
странному, неписаному правилу может служить охранной грамотой - сам факт наличия
женщины или жены. Первый вопрос, который мне, только что прибывшему новобранцу,
задали в казарме: "Ты когда-нибудь видел живую пиздятину?" Ты не боялся
разоблачения?
Потом факт моей неженатости, конечно же, вскрылся бы. С тоской и обреченностью я
ждал, когда меня за член привяжут к кровати и я буду таскать ее по целине... Уже не
помню, как называлась такая экзекуция. Еще у нас все время проводились гонки на
"Уралах". Под кроватями. У-у-у-у-у... Люди в синих семейных трусах ползали под
кроватями с тазами... У-у-у-у... (Изображает.) Справа взрыв, слева атака... (Входит в роль.)
Впереди препятствие... Или приказ - кочка! Ты засыпаешь в своей кровати, и вдруг кто-то
снизу начинает долбить тебя головой. Когда я впервые пришел в казарму, то услышал
странные тихие аплодисменты, доносившиеся из угла. На посту стоял вытянувшийся по
струнке дневальный, орал телевизор, в воздухе было разлито ощущение странного ужаса, в
котором и раздавались едва слышимые хлопки. И сидят деды. Рядом с ними у стенки
сидит с вытянутыми руками молодой человек. Я пригляделся и увидел, что стула под ним
нет. От напряжения у него так дрожат ноги, что коленки бьются друг о друга. Их тихие
хлопки я и принял за аплодисменты. Ночью нас заставляли работать в бункере. При минус
сорока. Я заболел, но меня долго не пускали на прием к врачу...
По армейским правилам запись на прием должна производиться после вечерней
проверки, поэтому днем заболевать никак нельзя.
Вот и мое начальство было убеждено, что я симулирую. Пока я не упал на плацу. В
госпиталь я попал в бессознательном состоянии, но со своими фирменными усами. Пару
месяцев я пролежал в сырой койке, ел отвратительные картофельные отруби. У меня
долго держалась высокая температура, я ничего не соображал... Но однажды я
просыпаюсь на чистой, белой простыне с двумя огромными подушками и медленно
прихожу в себя. Я в госпитале! Тепло. Свежо. Рядом огромное окно и тумбочка,
заваленная фруктами, печеньем и баночками с вареньем. И я понимаю, что эта тумбочка
вроде как моя. Словно я перенесся из ада в рай. От пенициллина дико болела задница.
Как только я начал подавать признаки жизни, ко мне подошел вежливый и
предупредительный, только-только переведенный в черпаки чувачок: "Привет, мы
избрали тебя старостой палаты. А ты из какой части?" Там все лежали с побоями. А у
меня аристократическая инфлюэнца. Решили, что дембель на блядки бегал и простыл.
"Пойдем со мной", - говорит услужливо. Я насторожился. Встал еле-еле, голова кружится,
состояние ужасное... Приводит в кладовку, где хранятся шинели, запускает в тайник руку,
вытаскивает бутылек с тройным одеколоном: "Пей!" Меня чуть не стошнило. Говорю:
"Пей лучше ты сам..." Буль-буль, буль-буль... Даже губы обожгло. Возвращаясь, мы идем
мимо операционной, открывается дверь, я вижу залитый кровью кабинет, у чувака нет
рук, его режут. Захожу в туалет, а там больному с обожженными руками клизму ставят.
Серьезные впечатления. Спас меня от Таманской дивизии зубной врач Самуил Яковлевич.
Он спросил: "А что ты можешь?" Я же все-таки скульптор...
То есть тебя забрали в армию уже после учебы у Бориса Орлова?
Можно сказать, состоявшимся художником.
Что ты сделал этому святому человеку Самуилу Яковлевичу?
Головку для переключения скоростей в виде обезьяны. Потом он обеспечил этими
штуками всех своих дружков, а потом написал бумагу, что я не могу служить в этих
героических условиях... И я поехал на второй пересыльный пункт, где записался
"скульптором". Что для местного начальства звучало весьма экзотично. С художниками
все понятно, а вот скульптор... Два месяца меня держали без работы из-за отсутствия
спроса. В это время они решили переоборудовать Ленинскую комнату, и мне поручили
делать большой горельеф Ленина.
Первый твой правительственный, можно сказать, заказ.
Вдруг мне говорят: "А ты Ленина вылепить можешь? Нам надо большого, с мордой
лица в два метра. В полуфас. Нет проблем, только съезжу в Москву со старшими
товарищами посоветуюсь. Приезжаю к своему учителю Борису Орлову, он из пластилина
мгновенно лепит головку вождя, объяснив, как делаются пересчеты с ракурсами. Мне
привозят грузовик глины... Набрасываю на доску глину и начинаю лепить. Терпеливо,
месяца полтора-два. Меня никто не трогает. Тем более что командир полка дал указание:
"Пока Кулик не слепит Ленина, никто не пойдет на дембель..." Наступила самая
счастливая моя армейская пора. Дембеля чуть ли не плясали вокруг меня. Я ел, спал и пил
сколько душе угодно. Тем более что и люди вокруг подобрались подозрительно
интеллигентного вида. Грубое хамство там совершенно отсутствовало. Зато бурно цвела
настоящая мужская любовь... Когда я заканчивал лепить, прошелестел слушок: с
проверкой должен приехать генерал из Генштаба принимать работу... Мне предложили
поторопиться. Я заканчиваю, и вот завтра мы уже должны снимать форму. Накануне
пошел в увольнительную. Навещать знакомых. Разумеется, в "гражданке"... Возвращаюсь
в час ночи. Обычно в это время казарма еще гуляет и гудит, на улице слышно... А тут
встречает гробовая тишина... Дневальный стоит как вкопанный. Я тихо переоделся,
спускаюсь в Ленинскую комнату, включаю свет и вижу, что мой Ленин... (изображает
сморщенную физиономию) жутко выглядит: черты его лица собрались в центре. Будто бы
ему брезгливо на нас смотреть... Скрутило, будто очковая змея ужалила. Или, точнее,
плюнула в морду... У меня шок. Я врываюсь на целину, воя белугой: "Что случилось?"
Выбегают перепуганные дембеля в одних трусах. "Олег, спасай!.." Резвились, играли и
уронили огромный рулон. Он подбил опору, и скульптура рухнула на ведро с водой и
тряпкой, стоявшее рядом. Центральная часть смазалась в дулю. Они его подняли и, как
могли, выровняли... Попытались выровнять. Но все части сжались в районе носа. В
полной неприкосновенности остался только большой красивый лоб. А один глаз
вывернулся как на картинах кубистов. Но главным оказалось выражение - будто Ленин
принюхивается: бе-бе-бе... Всю ночь я раздвигаю щеки и нос, вправляю обратно глаз...
Получается относительно пристойно, но, поскольку всех недочетов я исправить не смог, у
Ленина осталось несколько брезгливое выражение физиономии. Главную трудность
создавала темная глина: честно говоря, я не очень понимал, что делаю. Потом я быстро
снимаю форму...
Что значит "снять форму"?
Голова делится на 14 частей, каждая из них замазывается гипсом, получается
двухметровая гора деталей... Потом я вынимаю оттуда глину, форму склеиваю, вычищаю,
подчищаю швы, шпаклюю, смазываю специальным раствором (смазкой) и заливаю туда
гипс. Получается то, что получается. Через двадцать минут гипс схватывается, теплеет и
начинает распирать форму изнутри. Нужно срочно отбивать эти куски: если вовремя не
отбить, он снова сожмется, и тогда вытащить его можно только лишь с существенными
потерями. И тут вдруг орут: "Генерал приехал!.." Все кинулись встречать его как раз в тот
момент, когда надо срочно Ленина отбивать. Генералу доложили. "Пусть художник
работает, а мы посмотрим..." Понятно, что генералитет не в курсе моих технологических
секретов. Вот я и придумываю для них небольшое представление. В Ленинской комнате
собирается все начальство, полковники и подполковники, вся эта компания. И тут
художник в халате и с зубилом подходит к формам, бух, кожура отскакивает, сразу
становится видно глаз и полщеки. Все: "Ах..." (изображает немой восторг). Тут я бью еще
раз, мусор откалывается, и, словно бутон распустился, мой Ленин выходит наружу. С
легкими рисочками. Генерал подошел, посмотрел и вымолвил многозначительно:
"Отсекаю все лишнее..." Ленин ему понравился. "Поздравляю, гениально..." И с линией
партии совпадает. Потом мы начинаем вешать этого Ленина под потолок и тоже с
необычайными трудностями. Вместо того чтобы соорудить леса, наш ефрейтор Чесалкин
выстроил пирамиду из парт для занятий... Парты чуть-чуть гуляли в разные стороны,
поэтому, когда пирамида (пять рядов) оказалась выстроенной, ее так шатало... Стали
палками подпирать - сначала парты, затем меня в жопу... Но, слава богу, все остались
живы и здоровы. Глаз Ильича продолжал косить... Когда его подсветили, все
неисправленные моменты дали выражение сдержанного напряжения. Как если бы кто-то
в Ленинской комнате пукнул, и Ленин напрягся, принюхивается...
Значит, где-то существует эта твоя авторская работа.
На втором пересыльном пункте.
Она подписана?
Сбоку я нацарапал зачем-то: "Ленин". И меня перевели в какую-то часть, где
безумный полковник захотел увековечить себя и сделать памятник героям Нахабино. Так
я попадаю на ремонтную базу, где меня как художника селят в самую худшую роту - к
водителям. Если в Тамани ветеранство (дедовщина) было жестоким, то здесь гнусным и
мелкопакостным. Первое, что я узрел, - чтение присяги с одновременной мастурбацией.
Какого-то солдата сначала побили шлангом по морде, а потом он сидит почти передо
мной, читает и дрочит. "Я, гражданин Советского Союза... торжественно клянусь..." Чтото
в этом духе. Он брызнул на словах "и пусть меня покарает рука товарищей". В этой
части меня тоже били, но не сразу.
Что за провинность?
Я шел к замполиту мимо курилки, в которой сидели старики. Меня подозвали, а я не
подошел: "Некогда... Давайте, ребята, попозже..."... А надо было подойти. Ночью меня
поднимают вместе с другими новичками и строят в каптерке. Девять молодых, духов. У
дедов был излюбленный трюк: старики по очереди испытывают тебе пресс... Все стоят в
трусах и в майках, по ни-точ-ке... Майки с глубоким декольте... А они лупят в пресс
(надев перчатки) до тех пор, пока человек не падает. Но при этом следует терпеть. Или ты
не мужчина. Не солдат. Я терпел эту процедуру с неделю. Добавлялись новые, еще более
изощренные издевательства... И я решил написать донос. Но одного не послушают. И я
подговорил всех молодых: "Ребята, мы все в синяках, живого места не осталось, все
кончится смертоубийством: они же пьют, входят в раж... Давайте напишем письмо". Эта
обосранная советская молодежь согласилась. Сложность в том, что коллективные письма
по армейскому уставу не рассматриваются. Ответственность должна быть
индивидуальной. Я и предложил: "Давайте напишу первый, а потом все остальные..."
Нашел с кем иметь дело, с затурканными одногодками... Всю тяжесть выполнения общего
плана я взял на себя. Им оставалось только, когда их вызовет замполит, подтвердить мои
показания.
И они подтвердили?
Я поступил хитрее. Я пишу телегу, всем показываю, а затем подхожу к замполиту по
какой-то совершенно второстепенной надобе и делаю вид, что письмо отдано. Я решил их
проверить. И хотя по натуре своей я человек искренний и честный, я понимал, что любой
замполит постарается подобный скандал замять. Но когда я вышел, а они отказались
последовать моему примеру, я честно признался, что и не думал отдавать замполиту
письмо: "Это я вас, пидарюги, проверял". Им стало легче и светлее. Но тут дембеля
подставились сами: одного из первачей они отмудохали так, что он не смог встать. Все
вскрылось, кого-то сдали в дисбат. И деды перестали драться. От воздержания чесались
кулаки. А тут они еще посмотрели "Спартак" с гладиаторскими боями. Как им это
понравилось! Они решили воспитывать нас нашими же руками: и придраться
невозможно, и доза кровавых зрелищ обеспечена. Как всегда это бывает в армии, у
ветеранов были свои любимчики. Наибольшим признанием пользовался такой народный
тип, Шнопак: русский мужичок, который может и на дуде сыграть, и за водкой сбегать,
услужливый, сильный и энергичный. Он был чуть-чуть пониже меня, но шире в плечах.
Меня выставили против него. Перед тем как войти в клинч, я сказал ему: "Шнопак, давай
я немного посимулирую, потом упаду, ты победитель, тебе почет и слава". В ответ он
промычал что-то невнятное... И я стал боксировать, даже и не закрываясь. Понятно, что я
не профессиональный боксер, не умею ловко драться... Вдруг он меня как ебнет, у меня в
глазах посинело. Я говорю ему: "Шнопак, ты что делаешь, я же согласился тебе
поддаться, чего ты мычишь-то?" А деды уже ставки делают и как резаные кричат... Азарт
нарастает. Обычно ставки делали на сигареты. Или на пайку за обедом. Например, лук -
высшая армейская валюта. Накурено, душно... Каждый раз деды меняли условия поединка.
Различались тайский бокс и европейский. Нам на этот раз выпал европейский, то есть
ногами бить нельзя. Я закрываю туловище, а Шнопак вдруг бьет меня ногой по яйцам... Я
взвыл от боли и выставил вперед руку. Слава богу, руки у меня оказались длиннее, чем у
Шнопака. А он изо всех сил, ничего уже не различая, молотит по моим рукам.
Постепенно я прихожу в себя... А мне дали плохие перчатки, верхняя мягкая часть их уже
отрывалась. Они хотели меня ослабить, но получалось, что я могу ударить Шнопака
практически открытой рукой. Я и ударил, мало не показалось. Когда он открылся, я
въехал ему в подбородок. Это оказался один из лучших ударов в моей жизни. Он мягко
поплыл, отодвинулся к столбу... Я медленно подошел и совершенно расчетливо
(ощущение загнанной жертвы) добавил ему снизу. Совершенно при этом забыв про трубустолб
у него сзади... И Шнопак падает носом в пол. Я тогда выиграл целую кучу сигарет:
мне полагался какой-то процент, а на меня поставили всего два солдата. Пять к одному.
Представляешь, как они разбогатели?! Тогда я и решил перевестись куда-нибудь в другое
место. У нас был завотделом кадров - прапорщик Лосиков. Подошел к нему: "Нельзя ли к
пожарникам перевестись?" Он сразу въехал в суть проблемы: "Бьют?" Я промямлил о
расхождениях в понимании устава... Неинтеллигентная среда, низкие духовные запросы...
"А что ты можешь?" - спросил прапорщик Лосиков. "Я все могу", - без ложной
скромности ответил рядовой Кулик. "Распятие из серебра сделать сможешь?" "Конечно,
могу. Про серебро не знаю, но из олова запросто". Он достал мне олово, друзья из Москвы
привезли распятие, и я сделал слепок. Стал отливать ему эти распятия. Штук пять, и за
это он меня перевел к пожарникам. "В понедельник уходишь". А разговор состоялся,
предположим, в четверг. Я должен был пробыть у водителей еще четыре дня. Ветераны
мои чудовищно раздухарились, пошли в разнос, не остановить. А я почувствовал свободу и
внутренне воспарил. И вот опять ночное построение, и дед, редкий мудила Федор
Федорович Чувалов, русский, выросший в Нальчике (русские, перенимающие азиатские
понты, - самый худший вариант советского человека, трусливая, агрессивная крыса),
выстроил девять молодых бойцов и начал процедуру проверки пресса. Лупил он зверски.
Мои ямочки возле рта он принял за глумливую улыбку. "Ты что улыбаешься?" Я тут же
улыбаюсь, но говорю: "Я не улыбаюсь..." - "Нет, ты улыбаешься..." И бьет мне уже не по
прессу, а по физиономии. У меня краска в голову, я перехватываю его руку за спину,
хватаю за волосы и кидаю в угол на шинели. Рядом углом стоит огромный десятитонный
сейф. И получается, я кидаю его головой на него. Сообразил в последнее мгновение, на
ходу изменив ему траекторию падения. Он так хрястнул бы... в последний момент я его
разворачиваю и головой в эти шинели. Он туда залетает, а я его держу. Орет, матерится, а
я продолжаю его держать. Приглушенно орет, почти ничего не слышно. Держу минут
пять, пока он не сникает окончательно. Я оборачиваюсь: желтый линолеум, неоновый
свет, и стоят молодые солдаты, будто ничего не происходит, - по стойке, по струнке. И в
строю осталось только одно пустое место - мое, как отсутствующий зуб в улыбке
голливудской звезды. Стадо, быдло, нас это не касается. А я продолжаю держать деда...
Мне аж поплохело... Убивать его - преступление. На худой конец сбегу из казармы. Но
видимо, ему там тоже стало худо: когда я его отпустил, он вылез синий.
А я вернулся в строй. Он подошел сзади и кулаком дал мне по затылку. Уже ослабленно. В
обычной ситуации он мне голову разнес бы. А тут ему хватило. Попил водички и лег в
койку. Мы стоим. Я отошел в сторону и открыл щеколду у ближайшего окна: если сейчас
дембеля вломятся, я выскочу из окна и убегу. Открывается дверь, заходит какой-то дед:
"Чего стоите? Давайте по местам, спать". И я понял, что пострадавший никому ничего не
рассказал. Утром на разводе Чувалов встал за мной и начал нашептывать в ухо: "Тебе
пиздец, трали-вали", я бортанул его задним фасадом: "Пошел на хуй". В ответ он врезал
мне со всей силы, и я вывалился из строя. Офицер удивленно поднял бровь. Я закричал:
"Федор Федорович Чувалов дерется кулаками!" Что по армейским правилам - полное
нарушение политеса. Офицер приказал сделать Чувалову шаг вперед. "Да я, товарищ
командир, случайно, извините, товарищ командир..." "Чтобы больше такого не было..." -
"Есть, товарищ командир..." - "Встать в строй..." После проверки я зашел в казарму,
чтобы забрать вещи. По дороге подобрал два камня, положил их в карманы и начал
быстро собираться. Заходят медленно (я же никуда не денусь) деды. А я быстро-быстро
сворачиваюсь. Они ничего не понимают, смотрят на меня, как на сумасшедшего: от
страха у человека крыша едет. А я собрался и с чувством собственного достоинства
говорю: "Ну, пока!" - и быстро побежал к окну. Они ко мне. Тогда я достал камень и
кинул, попал кому-то в пузо... Так я и перешел к пожарникам. И на мое счастье, через
месяц к нам пришел рядовой Шкнай. Это был замечательный полукриминальный тип 27
лет, который в 24 года был едва ли не чемпионом России по прыжкам в высоту. Тертый
малый. Огромного роста, статный... Его выгнали из сборной за спекуляцию и фарцу. Он
прошел все школы - от карате, дзюдо до криминальных разборок. И мы с ним стали
ветеранить вместе. Точнее, он ветеранил, а я ему помогал. Из пожарников (всего-то
дюжина) сбили банду. Явное ветеранство у нас отсутствовало, часть была чистой, никаких
жалоб, Ленинская комната благодаря моим усилиям стала золотой... Мы отлавливали по
одному чурке, били, а потом сами же и возмущались: вы что, они же на нас напали, нас
же мало... Их больше ста человек, мы еле отбились... Причем били по роже. Не так, как
они. Чтобы было видно. В полку у нас был боксер Рамзан, видимо чеченец. Его потом
посадили за убийство солдата. Одолеть его было трудно. А Шкнай, помимо прочего,
оказался грандиозным пародистом. В два часа ночи он звонит в казарму и говорит
голосом майора Деева (дежурного по полку): "Рядовой Рамзаев! Говорит майор Деев.
Срочно два ведра кипятка в дежурку!". Казарма находится за километр от штаба. У нас,
разумеется, никакого горячего крана нет, кипяток можно нагреть только бритвами.
Больше часа Рамзан в изумлении пыхтит и греет. Вся казарма наша (как раз напротив
штаба) замерла возле окон, сидит и ждет. Видим, бежит крутой, весь ушитый-подшитый
солдат Рамзаев. При этом нужно знать майора Деева - бешеного, совершенно
невменяемого мужика. В самый лютый мороз он любил бегать в одной рубашке. А тут он
спит на пульте управления, вдруг вбегает разгоряченный Рамзаев: "Ваше приказание
выполнено, два ведра кипятка прибыли!" Крики, вопли, майор выкидывает ведра на
улицу. Рамзай идет по плацу, смотрит на наши окна, и в глазах его тяжелая-тяжелая
ненависть. А Шкнай тонким, противным, педерастическим голосочком, способным
довести до бешенства: "Ну что, вошь подзалупная, отсосал?" Так мы развлекались в
армии.
Но есть ли, остались ли у тебя от армии воспоминания, окрашенные
положительными красками?
Именно в армии я добыл оргстекло, необходимое для моих дальнейших прозрачных
проектов. Все количество... Вывозил грузовиками.
21. Господин оформитель
Мне нравятся акции, где я работаю с идеей оформления, с идеей рамы. И делаю
попытку вместо рамы создать вокруг искусства живую жизнь. Я хотел жизнь поставить на
место рамы. А на самом-то деле раму надо оставить. Но это я только сейчас понял.
Важный для меня экспозиционный момент - "Лавка живописи" (1991). Еще не грянула
великая наебаловка у Белого дома, и художники очень романтично относились к своему
творчеству и призванию. Полторы сотни картин (и Булатов, и Кабаков, все, все, все) я
повесил на двух квадратных метрах. Вышла огромная куча ярких пятен, в которых
мерцали и тексты, и картинки, и фотографии, и лошади, и жопы, и все, что хочешь.
Зрелище было потрясающим. Причем, когда началась продажа, произошло самое
смешное: на картины, висевшие отдельно, никто не смотрел. Купили только то, что было
в свалке. Сработал психологический эффект, как будто там что-то спрятано. Несколько
художников попытались мне набить морду, двое сняли свои работы.
Был и другой экспозиционный момент, который мне очень нравится. Выставка
называлась "Традиции русской живописи" (1991). Не я придумал. Меня пригласили,
когда все уже было придумано. Устроители не знали только, что делать с гигантским
количеством искусства, а я предложил им сделать подставки по типу "ванька-встанька",
типа лодок, на которые вешают картинки. Любой зритель может качнуть их, и она
качается. А ты смотришь. Когда весь зал качается, возникает иллюзия игры балалаечного
оркестра, веселая, радостная и приятная. Хоть в пляс пускайся.
На экспозиционное насилие я решился не сразу. Экспозиционер - хозяин пространства,
вот бери и издевайся над художником. Хотя у меня никогда не было желания издеваться
над кем бы то ни было.
Должна была открыться выставка Аркадия Петрова. Он пригласил меня делать свою
персоналку. Мне очень нравилась его живопись, странная смесь Магритта и деревенского
примитива. Нечто непонятное на темы советской жизни: люди сидят на пляже с
уточками, вереница советских рож.
Моя акция называлась "Сто поросят". Я сделал из его картин барак изображениями
внутрь, а в центре поставил длиннющий стол метров тридцать, деревянный, грубый. На
него мы поставили водку и жареных поросят. Не было ни вилок, ни ложек. Публика,
пришедшая на вернисаж, вынуждена была разрывать поросят руками, а водку пить
практически из горла.
Все были перемазанными, жирными. Публика пришла, как всегда, голодной. Вот она и
была грязно соблазнена халявой. Оркестр КГБ (я заплатил им дикие деньги) играл
военные марши.
Барак был узким. Все войти в него не могли, поэтому кучковались вокруг, теснились,
просили подать им кусочек, вырывали куски мяса другу друга: на каждого порося - пять
человек, кто ухо рвет, кто голову. Жир, сало. Тут еще водка. Атмосфера потрясающая,
вертеп: будто что-то неправильное происходит.
Но постепенно мои экспозиционные жесты стали выхолащиваться, становиться
пустыми. И я начал искать выход из этой ситуации. Я понял, что попытка вместо рамы
втиснуть что-то реальное - путь не совсем правильный. Надо пустить в центр реальность.
Ты начинал в "Риджине" как экспозиционер. То есть первоначально ты оказался
востребован не как художник, а как оформитель чужих выставок, которые, тем не
менее, умудрялся делать собственными... Можно ли назвать твою деятельность в
первой "Риджине" кураторской?
Куратором в чистом виде тогда была Люда Бредихина. Сначала в галерею пригласили
ее. Потом и я познакомился с Владимиром Овчаренко на выставке Наташи Турновой,
когда "Риджина" только-только открывалась. Наташа пригласила меня оформить свою
выставку. Потому что до этого я делал в ЦДРИ выставку "Женственность и власть", и она
об этом знала. Это была практически одна из первых в Москве выставок художницфеминисток.
Никто не знал, как собрать экспозицию. Я предложил картины повесить на
плечики, как в одежном шкафу. Идея понравилось организаторам, потому что она
вытягивала все остальное, ибо набрали работы, которые делают женщины, и все, никакого
концепта, ничего специфически женского в этих работах не наблюдалось - портреты,
пейзажи, натюрморты. Все как у людей. А когда воспользовались моей идеей платяного
шкафа, вышло весьма выразительно: огромное количество картин висело на одной
струнке, плотно прижато друг к дружке. Для того чтобы рассмотреть одну из них, ее
нужно было вытаскивать из общего ряда, как платье. Картины следовало листать. Но
приехали продвинутые американские феминистки и возмутились: во-первых, куратормужчина,
во-вторых, оскорбительная для всего женского рода развеска. Заклеймили ее
как чудовищно сексистскую: дескать, картины уподобляются белью на веревочке. Но
выставка имела резонанс, и Наташа Турнова в память о ней пригласила меня на монтаж
своей выставки в "Риджине". Я предложил ей все работы перевернуть вверх тормашками.
По принципу работ Базелица?
Да. Она великолепный живописец, хотя те ее работы были в детской манере (из
оргалита она вырезала головы - портреты Ленина, Сталина, Конева, - которые и
раскрасила в откровенно живописной манере - жирный силуэт, цветное лицо...). По
живописи это было сделано очень интересно, я решил, что политический подтекст им
только мешает. Чтобы его снять, я предложил их перевернуть и кучно подвесить к
потолку. Получился один сплошной, красивый и живописный подтек. Словно она густо
набрала краски, и та потекла... Нет, она не обиделась (дело происходило еще до
открытия), только немного оторопела: "Олег, так нельзя делать, я как художник сделала
какие-то вещи, а ты выстраиваешь из них сугубо свою инсталляцию..." (что вполне
резонно). Пришлось объяснить, что я тоже художник, хотя и приглашенный на развеску.
Меня "оправдывало" только то, что я исходил из специфики ее работ. Этим жестом
удалось сделать главное - подчеркнуть их живописное, а не политическое качество.
Именно так они и будут работать много сильнее и эффектнее. Наш спор длился пять
часов. Бедный Володя Овчаренко, к тому времени еще не слишком въезжавший в
ситуацию, сильно сочувствовал Наташе и был согласен, чтобы работы развешивались
традиционно. В результате мы решили рискнуть. Выставка вышла достаточно успешной.
Через какое-то время Овчаренко пригласил меня стать экспозиционером на постоянной
основе. Я начал работать в "Риджине". Вместе с Бредихиной. Первые выставки не
пользовались большим успехом; я сделал выставку ню на фоне соц-арта, где по стенам
висели соц-артистские коллажи Геннадия Гущина, а в центре работы Виталия Грибкова,
легкая порнушка в фовистском стиле, которую в модной галерее показывать было не
принято. Грибкова, старого авангардиста, я любил. Он талантливый и живой умный
художник. Даже "Мухоморы" и Костя Звездочетов называют его своим учителем. Но
когда начались первые гэбэшные обыски, он жутко испугался, бросил авангард,
геометрию и занялся спокойной салонной эротикой. Ее я и развесил лицом друг к другу.
Чтобы увидеть эротику, нужно было потрудиться и часть картин оттащить. Потому что
все они висели на веревках...
Как в запасниках музея?
Именно. Чтобы увидеть изображенное, их следовало раскачивать. Десять картин
летали по залу, производя весьма странное впечатление, будто это аккумулятор
эротической энергии, подспудно проявляющийся в соц-арте... Метафора превращения
приватной энергии в нечто социально активное. Формально это выглядело весьма сильно.
Меня тогда еще не знали, галерея еще только начинала разворачиваться, художники наши
были в тени, на вернисаж пришли всего полтора десятка человек.
В жизни у меня было сильное ощущение от одной картины Рембрандта в Эрмитаже.
Хотя Рембрандта я не очень люблю, как и любую пафосную живопись, мне нравятся
декоративные картины XVIII века или Матисс, он тоже декоративен; все прочее - ерунда.
В Эрмитаже есть гигантский зал с натюрмортами и сценами изобилия, одной дверью
он выходит на зал Рембрандта. И мы видим одну из его картин: сидит старик, он немного
наклонился вперед. Лицо его высвечено и будто выпукло так, что вываливается из рамы.
А я иду по Эрмитажу, уже устал, иду, иду, иду. Лица смазаны, картины смазаны, тела,
масса живописи, салонные красоты. И вдруг подхожу к этому проему, а в нем - бац -
старик.
Возникает эффект живого присутствия. Не человека, не картины - муляжа.
Вываливающегося в реальность. Будто тебя пугают из-за этой самой двери: ав-ав-ав.
Я вздрогнул. Меня прошибло. Я снова ходил туда, пытался это ощущение повторить. В
тот момент мне казалось, что Рембрандт - гениальный художник. А потом я понял: это
лишь экспозиционный прием, оказывающий на зрителя мощное эмоциональное
воздействие. Этим и сильно искусство: воздействием на тебя, современного человека.
Когда оно включает спящие в тебе механизмы. Я стал думать об этом, пока не дошел до
осознания: меня поразила не сама картина, но экспозиционный прием.
Шли годы. Я обтоптал вокруг этого Рембрандта все окружающее пространство. Но
эффект вываливающегося из рамы муляжа больше не возникал.
И я понял, что нужен прорыв... Однажды к нам в галерею пришла замечательная
книжная художница Вера Хлебникова. Когда я узнал, что она жена Андрея
Монастырского, то сразу же в нее влюбился. Мне еще Грибков говорил: "Все эти
"Мухоморы" - ерунда, всех их породил Монастырский. Гений и серый кардинал
московской ситуации - он". Много лет имя Монастырского для меня было окутано
тайной. Сакральной и мистической силой. Я уговорил ее привести в "Риджину" Андрея и
сделать у нас его выставку. Но Андрей себе на уме, никого не слушает. Кроме Веры.
Однажды она звонит мне: "Завтра в галерею придет Андрей". На следующий день
приходит Андрей Монастырский. Кто его видел - это такая жаба в шапочке (у него все
время голова мерзнет), немного скрюченный, с постоянно кислой физиономией и
желчной улыбкой. Именно с ней он и заходит в "Риджину", где я раскачиваю грибковские
простыни, все эти раздвинутые ножки... И тут Андрей как заржет... Оказывается, он знал
Грибкова уже лет двадцать. Моя затея оформления экспозиции Грибкова (а у
Монастырского по этому поводу свои тараканы) ему понравилась. И мы проговорили с
ним несколько часов. О жизни и об искусстве... Набравшись чудовищной наглости
(изображает вкрадчивость), я говорю ему: "Как бы мне хотелось сделать вашу выставку..."
И Монастырский соглашается. На удивление легко. "Мне очень нравится то, что вы
делаете", - говорит он. "Что за выставка?" - спрашиваю. "Вы знаете, - говорит, - самое
интересное всегда - контекст. "Риджина" - новое пространство. Что это за территория?
Давайте сделаем выставку окрестностей галереи "Риджина". Погуляем с вами,
посмотрим, может быть, и определимся..." Часа три я провожал его домой. Он жил тогда
недалеко от Преображенского поля. Мы прошли завод "Красный богатырь", каналы,
зашли в церковь, посмотрели какую-то икону, где-то в кустах пописали, попинали палки...
В результате мы попали на кладбище. Андрей много про него рассказывал, показывал.
Темнело-вечерело, когда мы распрощались. Тогда-то Монастырский дал окончательное
"добро" на свою выставку. Мол, делайте. "Вы делайте, и будем обсуждать... общаться..." Я
вернулся в полной растерянности. Еще пару раз прошел по этим местам... Я-то думал,
будут какие-то произведения, жесты, комментарии к жестам... Но ничего этого не
последовало. Ситуация поставила меня в тупик. Честно говоря, я так никогда не работал.
Ни до не после...
Темен жребий русского концептуалиста, тем более такого, как Монастырский. Это
теперь, после выхода фундаментального тома "Поездки за город", когда оказалась
собранной вся документация его группы "Коллективные действия", минус-метода
Монастырского стала очевидной, приобрела законченный вид. А тогда... Тем более что
ты никогда не был участником "Коллективных действий" и попал будто в сказку: "пойди
туда - не знаю куда, принеси то, не знаю что..."
У меня появилась внутренняя злость. Пришлось поподробнее вникнуть в деятельность
московской концептуальной школы. Тогда я осознал, что главное у Монастырского со
товарищи - эстетика рассеивания и исчезновения, медитации. Когда все пронизано
смыслом, но он, смысл, тем не менее ускользает. Ничего здесь не происходит случайно...
Именно так у них и появляются выставки: выбирается некий нейтральный предмет -
ветка, палка, копалка и комментарий к ней. Белое пространство, белые листы бумаги, и
ничего более... Как бы то ни было, мне хотелось сделать нечто совершенно другое... Мне
же нужно крови и зрелищ. Криков и чувств. Открытой брутальной эстетики. И я затаился:
ах, ты, крыса подпольная, вытащу-ка я тебя из норки наружу. Я сделал довольно простой
ход: взял буквально все, что можно было взять по дороге от "Риджины" до дома
Монастырского, и втащил в галерею. Палки, бревна, доски, на которые мы пописали,
могильный камень, на котором сидели... Завод "Красный богатырь" я, разумеется,
втащить не смог, но пошел к заводским художникам-оформителям и заказал им историю
завода, исполненную на рекламных щитах. Возле церкви что-то надыбал, уже и не помню
что. Но самая классная идея, которая мне пришла в голову, - поехать на Киевгородское
поле...
Куда Монастырский регулярно вывозил "Коллективные действия", то есть
отсутствующий центр его акционной деятельности.
Мне срезали на нем кусок дерна размером с объем галереи. И покрыли пол галереи
этой землей. То есть подрезал корни этому сакральному Киевгородскому полю! Заказал
самосвал, рабочих, и два дня они срезали на нем дерн. Потом мы закрыли всем этим пол,
втащили бревна, рота солдат притащила могильный камень, повесили стенды с историей
завода, а местный художник из ДЭЗа сделал зарисовки домов вокруг. Еще мы сняли
видеофильм, как под завод "Красный богатырь" втекает река. И скульптор Татьяна
Машукова (теперь Антошина) сделал керамический макет этого завода в разрезе, показав
реку под ним. Но и это был не главный мой сюрприз. Тогда было много уличных
музыкантов. Как правило, баянисты-аккордеонисты свирепого вида. Играли они
трагические и сентиментальные советские песни. Я нанял десять человек, рассадил их по
кустам, и буквально от самого входа в метро они сопровождали всех пришедших на
вернисаж своими мелодиями. Самого колоритного типа, похожего на убийцу из фильма
"Место встречи изменить нельзя", одетого в белую рубашку, я посадил внутри галереи.
Он играл с таким чувством, с такой мощью... Экспозиция получилась брутальной: сырой
землей воняло, хоть святых выноси... Представь ситуацию: публика приходит на выставку
(делает паузу) Андрея Монастырского, которого знает как автора тонкого комментария и
холодных экспозиционных решений, и попадает в переполненное знаками пространство.
Что же было от самого Монастырского?
Ничего. Ни-че-го. Кроме имени. Хотя на самом деле не совсем "ни-че-го", потому что,
когда пришел Илья Бакштейн, он сказал, что воспринял эту выставку как пощечину. Он
знал Монастырского как мастера, пестовавшего эту эстетику едва ли не четверть века. И
вдруг видишь такое... с чем бы это сравнить? Приходишь к королеве на прием, а она
дрочит. Ты знаешь ее как богиню и символ нации и вдруг застаешь старушку за гадливым
рукоблудием. Концептуалистам выставка была обречена не понравиться, они обвинили
меня в использовании имени художника. Но многие оценили ее как принципиальную
удачу. Так мы породили первый разрыв в общественном мнении арт-тусовки. Многие
решили, что это - лучшая выставка Монастырского (довольно хихикает). Многие знали,
что это - мой кураторский проект, и оценили красоту замысла; понравилось, что
глубоководную рыбу вытащили на поверхность.
Главный же результат этого проекта оказался в том, что ты, хотя и отталкиваясь
от концептуализма, сформулировал и заявил собственную эстетику.
"Леопарды врываются в храм", как позже назовет свою инсталляцию Анатолий
Осмоловский. Целый номер журнала "Декоративное искусство" отдали полемике, и
разные художники высказывали свои мнения.
Можно сказать, что "Риджина" заявила себя именно с этой выставки?
После этого сотрудничать с "Риджиной" стало престижно. И я сделал выставку своего
учителя Бориса Орлова, где накидал на пол галереи много мусора. Потому что был задан
тон, когда можно было творить что угодно. Вот мы и творили, создавали атмосферу,
подвешивали самолеты, а на выставке "Искусство из первых рук" мы замуровывали в
простенок роту солдат, которые держали объекты на вытянутых руках... После этого я
сделал выставку Семена Файбисовича, очень хорошую, что-то еще...
Расскажи про выставку погибшего художника Олега Голосия...
Картины на ней стояли на колесиках, а дети, одетые в костюмы с бабочками, катали их
по залу. И звенели привязанные к картинам колокольчики. Моя идея заключалась в том,
что картины - такие же живые существа, как и посетители вернисажа... Однажды мне
приснился сон о том, что делают картины, когда люди уходят из галереи... ходят как на
вернисаже, обмениваются мнениями, группируются... Это видение преследовало меня
достаточно долго. Пока я не оформил выставку работ Голосия. Я даже хотел сделать
тележки с электронными глазами, которые ездят по залу и толкаются. Но потом понял,
что мы в России, поэтому нужно использовать ручной труд - самый дешевый и
эффектный. Вот и пригласили пионеров из соседней спортивной школы... А заодно и
приобщил подростков к прекрасному. Никто же не знает, как в сознании ребенка
отразится вот такой опыт встречи с искусством... Дети, ангелочки от искусства,
придавали экспозиции ощущение трагизма.
Тебя постоянно обвиняли в том, что ты выворачиваешь ситуацию наизнанку: себя,
экспозиционера, бесплатное приложение к художнику, ты делал на выставках главным
действующим лицом...
Сейчас я соглашусь с этой точкой зрения. Она имеет право на существование, хотя это
не совсем так: многие художники работают "от пуза", не удосуживаясь осмыслить
контекст своих работ. Они не думают о раме, которая, если верить концепту
Монастырского, самое главное в произведении современного искусства. Рама - это то, как
художник сам понимает свою работу. Вот это в той ситуации отсутствовало напрочь. А
следовательно, не было и самих работ.
И ты создавал им раму, вводил в контекст, проявлял пропущенные смыслы...
Это была не их рама, а мой жест, но, по крайней мере, своим жестом я участвовал в
осмыслении их работ.
22. "О прозрачном"
Все началось с того, что мне было интересно представлять, как искусство работает.
Так появилась теория прозрачности, которую мы так долго с Людой развивали и в
которой мы сделали много интересного, правда, пока в теоретическом плане.
Меня всегда интересовало, как сделать так, чтобы сама жизнь жила произведениями
искусства?! Чтобы артефакты не выходили из границ реальности...
Я знал, что есть лэнд-арт, боди-арт. Но это не сама жизнь, это рассказ о жизни при
помощи художественных средств. Там всегда присутствует некая кодировка, некое
вычленение, а именно рама. То есть, по сути, подобные объекты никак не отличаются от
станковой картины.
А что там происходит на уровне сюжета, уже неважно: вживую люди кусают друг друга
за задницу или просто изображают пейзанок в духе Антуана Ватто. Невесть какая
разница.
Вот тогда появилась идея прозрачного листа, цельная, большая метафора. Стекло - это
материал, позволяющий увидеть одновременно две стороны.
Во-первых, это материал без границ. Во-вторых, это материал, который, чем его
больше, тем меньше он кажется. Когда смотришь на гигантский лист, его вообще не
видно. Возникает тема расслоения реальности, которую, для того чтобы понять, нужно
увидеть во всей ее многогранности.
Когда ты используешь стекло, реальность оказывается внутри самой реальности.
Когда ты ставишь стекло и вырез в этом стекле (мое открытие), ты видишь не только
эту прозрачную раму. Ты видишь еще, что происходит за стеклом - вырез в стекле,
отражение в стекле и пространство вокруг стекла. Все это совершенно разные вещи, а ты
видишь их одновременно. Волей-неволей приходится расфокусировать зрение. Или
сосредотачивать его на разных направлениях.
Вещь, попадая в этот вырез, оказывается в мистическом Зазеркалье. Скажем, отражает
для тебя облака. Однажды у меня был случай: я поставил стекло с вырезом и стал
смотреть на дом, а сзади меня был другой дом, и он тоже отражался в стекле. Причем дом
похожий. Так как стекло наклонилось из-за ветра, дом как бы поднялся в небо. Как некий
призрак или аура - душа дома, на который я смотрю.
И вот в доме открыли окно. И тут же открыли окно в другом доме, отраженном в
стекле. Оно сверкнуло на солнце. Простое совпадение, лето же. Но у меня сперло
дыхание, и я почувствовал присутствие божественного, будто я вошел в другую
реальность. Вернее, увидел воочию ее многослойность, объем.
Ведь этот блеск произошел здесь. И я вижу этого человека. И все это делается в
реальном доме. Все взаправду, но одновременно все становится призрачным, ирреальным.
Ощущение просто невероятное, передать его невозможно, зафиксировать тоже,
сфотографировать или снять нет никаких шансов. Его можно только пережить здесь и
сейчас, мгновенно, как мысль.
Стекло дает эту магию. Уникальный материал. Многие считают его божественным
творением XXI века, материалом третьего тысячелетия. Ведь, по сути, он призван, чтобы
не быть.
Материальный мир и все, что появляется в нем, призваны сюда, чтобы быть. А
качество стекла проявляется в том, насколько оно незаметно, насколько оно отсутствует.
И это основа для глубокой аналитической работы со своим окружением, с реальностью
без насилия, незаметной, почти растворенной, как блик на стекле.
Понятно, почему дальше последовали работы из цикла "О прозрачном", логически
вырастая из твоих экспозиционных заявок.
Когда я начал работать со стеклом (а его я использовал и до "Риджины"), прозрачные
эксперименты казались мне важными, даже принципиальными для тогдашней
московской ситуации. Тогда я был единственным художником, который занимался
внятной концептуальной работой, а не перепевами западного опыта. Я не строил эстетику
на эстетике, но сам пытался сформулировать эстетические принципы, основываясь на
русской традиции понимания или непонимания пространства. В поиске русской формы я
опирался на идеологию Льва Толстого и на передвижников. Стекло - идеальный русский
референтный материал, каким для западного сознания является белый холст, а для
восточного - бесконечный свиток.
Так ты создал экспозиционирование самой реальности.
И с этим зашел в тупик. Моих работ никто не видел. И я застрял.
"Риджина" с твоей экспозиционной деятельностью в ней, значит, здорово тебе
помогла?
Не отрицаю. Я преодолел в ней сугубо человеческие комплексы: до "Риджины" я был
совершенно аутичным затворником. Плюс заикание, которое я избыл в бесконечных
интервью и бла-бла-блаканьях. Но главный итог - я научился понимать людей, понял
систему внедрения идей, из-за этого лучше понимая и свою теорию прозрачности. Когда я
ушел из "Риджины", случился период долгой депрессии и острого ощущения творческого
одиночества, тела как тюрьмы.
Кому принадлежит идея вывезти прозрачный павильон в лес?
Мы искали природу... Ткнулись, а вся земля вокруг кому-то уже принадлежит.
Конечно, интересно было бы поставить павильон в поле...
Реплика в сторону "Коллективных действий" в том числе.
Саша Качанов, мой первый водитель, нашел заброшенный пионерский лагерь, который
все хотели сдать коммерсантам. Все же тогда искали рыночные формы... Пионерлагерь
имени Юрия Алексеевича Гагарина: кусок леса с домиками по краям. С полями и
полянами. Все это нам и сдали за очень небольшие деньги. Володя Овчаренко очень
щедро (это был его самый мудрый шаг) финансировал создание гигантского прозрачного
павильона, в котором выставили свои работы шесть художников: Иван Чуйков, Дмитрий
Гутов, Витас Стасюнас, Александр Мареев, Владимир Архипенко и я. Можно ли назвать
наш жест ландшафтным искусством? Разговор на этой выставке шел о большой русской
форме, постоянно подвергающейся активным атакам со стороны жизни. Жизнь
вмешивается в искусство, становится его составляющей частью.
Как вы собрались в такую компанию?
По формальному признаку. Все работы должна была объединить идея прозрачности.
Дима Гутов сделал там, вероятно, свою лучшую работу, подвесив в небе несколько тысяч
воланов для бадминтона, точно облако. Ему активно помогал Костя Бохоров, без которого
эта работа, возможно, и не состоялась бы. Ваня Чуйков дал свою работу с окном, в
котором появлялись силуэты из картины Вермеера "Девушка, читающая письмо". Володя
Архипов повесил на дереве окно, в котором совмещались три типа прозрачности: там
было три створки, одна из которых была со стеклом, другая - без стекла, а третья -
приоткрытая. Саша Мареев построил стену, покрытую кальками, где зависали насекомые.
Витас Стасюнас сделал серию разбитых и потом будто бы зашитых окон. Я поставил
трехмерные скульптуры: за счет перекрещивания под углом 90 градусов двух стекол
внутри создавался трехмерный объем. Например, трехлитровая банка, или простой куб,
или отсутствующая человеческая фигура.
Где сейчас все это?
Рассеялось и погибло, стало действительно невидимым. Как и положено прозрачным
объектам.
V. Кулик - это все-таки Кулик
23. Инструменты
По поводу МХАТА. Ты как актер работаешь телом. Именно тело является твоим
инструментом. Ты чувствуешь через это истончение себя и своей физической сущности,
некую утрату?
Да. Но если у меня есть запасы дерева, металла, ваты, сурьмы, базальта и
художественно интересных идей, простой мне не грозит. Когда заканчивается один
материал, я начинаю работать с другим. Тело не то чтобы исчерпало себя в качестве
подручного материала, но я слишком хорошо его исследовал, освоил. Тело как материал,
как прием.
Рядовой инструмент?
Ну, еще недостаточно рядовой.
Один из?
Да. Один из хорошо освоенных, важных для меня инструментов.
Твои акции часто связаны с риском. Какие потери для твоего тела кажутся самыми
серьезными?
Например, руку разрезал до кости в Риге. Или в Роттердаме, когда я делал прогулку
себя-пса по городу. Этой акцией я открыл первую "Манифесту" за день до официального
открытия, чтобы у прессы был информационный повод. Жест доброй воли, но
одновременно и принуждение. С одной стороны, я собирал всю прессу, с другой - я
должен был в полном одиночестве отдуваться за весь художественный процесс. Я решил
пройти на четвереньках километра три до озера, туда и обратно. И не очень рассчитал
усилия: когда идешь на четвереньках, быстро устаешь. Пока я дошел до озера, у меня на
ладонях и на коленях образовались волдыри. Если туда я шел часа полтора, то обратный
путь растянулся часов на пять. Просто сил и возможностей идти уже не было. Я
переминался, переступал с ноги на ногу... и, когда все-таки дошел, кожа слезла, и руки
покрылись влагой - сукровицей. Это хозяйство заживало неделю. Каждый день приходил
врач и все мне перебинтовывал, и выглядело это достаточно убедительно. Как у
подопытного животного, искалеченного экспериментами.
Ты ведь очень волевой и сильный человек. Ты можешь себе приказать
сконцентрироваться и довести акцию до конца?
Приходится. Была одна малоизвестная акция "Предвидение будущего" (1997). Я
проводил ее в Италии, недалеко от Сиены, в карьере, где Микеланджело Буонарроти
добывал мрамор. В ночь на Ивана Купалу. Огромный квадрат карьера размером сто на сто
метров, внизу изумрудно-зеленая вода, скалы ровные, точно отполированные, как если бы
космический пришелец вытащил из земли куб пространства. В центре озера стоял плот,
накрытый овечьими шкурами. Плот немного притопили, и создавалось ощущение, что
шкуры плавают. Над озером был натянут трос, а с него буквой "т" свешивался другой. В
кромешной темноте я подплывал к плоту, вылазил. Сверху на меня спускалось тело
овечки, я разрывал его, и на меня лились потоки крови (зашитый внутри баллон красного
ликера). Потом я цеплялся за этот трос и, отталкиваясь ногами, кружил над водной
гладью. Со скалы меня освещал тонкий луч прожектора, зрелище вышло странным и
красивым. Чтобы минимизировать видимость технических приспособлений, взяли
тонкую веревку и обвязали меня под пахом, завязав на поясе. Когда я попробовал
подняться днем и в штанах, вышло больно, но терпимо. Но когда уже во время проведения
акции я оттолкнулся от плота, канаты въелись в нежные места промежности - полная
иллюзия, что тебя полоснули бритвой между ног. Капроновый шнур, на котором ты
висишь, подвешенный
практически за яйца. Это было больно, но, главное, совершенно неожиданно. Я должен
был летать и наслаждаться полетом, а вместо этого я визжал как резаная свинья. Слава
богу, что я догадался по скалам расставить огромные, в человеческий рост динамики, по
которым передавали волчий вой. Но я перекрывал даже его. Есть такой известный
художник Микеланджело Пистолетто. Он мне сказал потом: "Вы знаете, Олег, мне так
понравился ваш полет, в нем было столько экспрессии, силы, вы выглядели как небесный
танцор..." Он даже представить себе не мог, что меня корчило от боли. Но больше всего
Пистолетто понравился саунд: "Волчий вой и плач ребенка!" Я ему объяснил, что плакал
не ребенок, а мужик, которого подвесили за причинное место. А ты знаешь, кто еще так
пищит? Белуга, когда попадается на крючок рыболову. Нутряной и истошный плач. Шоу
выглядело пафосно и патетично. Ночь, зрители стоят на скалах, весь итальянский
истеблишмент. Все это происходило недалеко от очень крутой тюрьмы на вершине скалы,
в которой томились всего три узника. Отцы сицилийской мафии. Там тюрьма, тут волки
воют, потом луч на мгновение гаснет, и я должен исчезнуть: отстегнуться, прыгнуть в
воду... Луч шарит по озеру, поднимается туман, и появляется корабль. Следом за мной
выступала одна французская художница, на воду выпускали ее объект - круглый
космический корабль с лампочкам, который плавал по озеру, транслируя мелодичные
песни, под них он словно бы танцует... И вот луч гаснет, я начинаю отстегиваться, а
отстегнуться не могу. Кое-как высвободился, но в процессе падения в воду потерял
ориентацию в пространстве, а у этого озера только один выход, все остальное - скалы.
Плыву в полной темноте. Утыкаюсь в стену. Плыву параллельно стене, людей нет, меня
охватывает ужас. Холодная вода карьера. Так получается, что звучащий корабль ездит все
время за мной: я от него, он за мной. При этом ищу выход и не могу его нащупать. Когда я
его все-таки нашел, то был уже в полуживом состоянии. Выполз из воды и был уверен, что
в паху у меня все разрезано. Слава богу, кожа не лопнула, крови не было.
Какая твоя акция оказалась самой физически тяжелой?
Конечно, "Броненосец для вашего шоу" в Генте.
24. Статус
Тому же обывателю я хочу быть представлен не как художник, а как безусловный
осколок реальности. Все остальное условно, и можно подвергнуть сомнению, художник
ты или нет. Но как непременный атрибут московской жизни, составная часть московского
мира ты не можешь быть выведен за скобки. Как Жириновский или Лимонов, как
политики, как пресловутый новый русский, как бизнесмены, бандиты, как театр, как все
эти любимые народом места для гуляния. Который нравится или не нравится, но он есть.
Такой персонаж заслуживает внимания уже лишь потому, что он есть. Потом пройдет
время, и его можно будет рамировать, оформить, как-то выделить. Но это задача уже
архивно-коммерческая. Дело музейщиков, критиков, а не галерейщиков, которые
собираются стричь на этом купоны и зарабатывать деньги.
Как только мы делаем такую скидку, сноску, что "я - явление жизни", меня становится
легче интерпретировать. В Москве живут вот так. Я бы даже назвал номинацию, по
которой мне бы хотелось проходить, не "искусство", а "стиль жизни".
Ты каждый раз не знаешь, как может закончиться очередное твое выступление.
Когда я был на твоей акции в московском зоопарке, меня поразила партизанская
атмосфера твоей вылазки. По-тихушному пришли, ты разделся, вскарабкался на клетку
с обезьянами... Потом пришлось смываться от разгневанных охранников. Для того
чтобы тебя не узнали, мы поменялись с тобой майками и очками. Помнишь?
Партизанщина была оправдана сутью задуманного. Ученые-биологи вторглись на
чужую территорию, а я вторгся к ним.
Тогда во время акции я задумался: а почему акции с использованием своего тела
должны делать именно художники? Не артисты, не писатели, не политики, а
художники, призванные своей профессией к мольбертам?
Я и сам до конца не могу объяснить себе этот феномен. Но есть одна странная
особенность: мне верят. Если режиссер снимает фильм, где персонаж имеет интимные
отношения с козой, это никого не возмущает, актер говорит не о себе. Все понимают:
имеет место быть художественный вымысел. Если об этом пишет писатель, это
воспринимается еще более отчужденно. Но если я выставляю фотографии, где я с козой,
все воспринимают это как мой личный акт. Причем не только художественный. И это уже
не воспринимается как метафора.
Почему так сложилось?
Видимо, еще с 20-х годов, когда художники активно вмешивались в политику, борясь за
статус социального реформатора. Но раньше все это было эскизами, политическими
опытами эстетической деятельности, а не чистыми артистическими жестами. Художники
сами провоцируют подобное отношение к своей деятельности: де, то, что рассказывает
художник, было на самом деле. Я делаю вещи намного мягче, чем Гринуэй показывает
или Сорокин описывает, но к ним отношение доброжелательное и мягкое, а мне люди
руки не подают. Какой-нибудь Артемий Троицкий... Что говорить об обывателе - для него
я просто безумный, больной, меня нужно приковать и лечить электрошоком.
То есть ты выводишь свои акции из традиций авангарда? Ты наследник русского
футуризма?
Я бы копал глубже. Современные художники наследуют все лучшее, что есть в
классической русской культуре. От Льва Толстого (идея опрощения) до Федора
Достоевского (идея правды и главенства жизни над искусством). В нашей традиции
правда может быть ложной, или я теперь осознаю ее как ошибочную, и, вполне возможно,
она заведет меня в тупик, но это моя правда. Жизнь не может быть выше искусства не
потому, что она хуже или лучше, а потому, что ее нет. Жизнь - это то, чего нет. Тогда как
искусство - это то, что есть. Когда мы говорим "жизнь", мы подразумеваем под этим
набор фактов и спонтанных движений, если что-то выделять из этого нерасчленимого
потока, получается формализация и, следовательно, искусство. Тупиковая почти идея. Но
она дает огромный потенциал искусству, она дает энергию заблуждения и движения.
Ты постоянно цитируешь и ссылаешься на Льва Толстого. Для тебя это важная
фигура? На протяжении всех наших бесед ты никого не упоминаешь так часто!
Я убит Толстым. Я сформировался на его философии. На идее опрощения. На идее
ухода от всех благ жизни и попытке жить простой и естественной жизнью.
Довольствоваться минимумом. Главное - служение людям. В ранних работах я
представлял себя в образе Христа или в образе замученного раба, я всегда хотел быть
человеком, жертвующим собой ради людей.
То есть, выходит, что ты изначально (неосознанно) был полемически заточен
"против" московского концептуализма, сознательно уходящего в тень.
Я не согласен. Ни против кого я не "затачивался". Хотя самим фактом существования
мои акции его абсолютно отрицают. В этом и заключается главный конфликт между
нами - если бы я боролся с концептуализмом, я оказал бы ему довольно большую честь. А
я лишь говорю, что они по другой части. Чувствуешь разницу? Мы занимаемся разными
вещами, хотя и то и другое называется искусством, но у нас совершенно разные
агрегатные состояния. Я действительно опираюсь на глубинную русскую (возможно,
слабо концептуально проявленную) традицию. Которая, может быть, излишне
эмоциональна.
Юродивые опять же-таки были...
Меня и называют часто юродивым, шутом. В отличие от концептуалистов, которые
правильно и грамотно выстроили работу, опираясь на западный концептуализм и
западную традицию. А иной у нас вроде бы как и нет. В этом смысле я, скорее, урод:
приходится наследовать традицию, которой как бы не существовало.
Каков же тогда все-таки твой статус?
Отговорюсь словами Мандельштама: "Искусство - это ворованный воздух". А все
остальное от лукавого. Современный художник - преступник, действующий бескорыстно.
Преступая этические или эстетические психологические нормы, освещая темные стороны
того, что называется жизнь, художник делает это ради искусства. Современный художник
должен быть в постоянном поиске еще не нарушенных границ и табу: социальных,
культурных, сексуальных и т. д. Важнее всего - насколько интересны и плодотворны эти
нарушения. Либо они вырождаются в дизайн и культурологическое прожектерство.
Не потому ли на новом этапе развития русского искусства и возникает акционизм,
что сейчас пластические вещи оказываются менее убедительными? Как достучаться до
нашего человека и пробудить в нем чувственность? Как конкурировать с шоу и медиа,
когда картина способна только дыру в обоях загораживать? Вот и последняя большая
выставка в Лувре называется "Искусство как преступление".
Она выстроена вокруг художника Рудольфа Шварцкогфлера, там висят и мои работы.
Потом она должна переехать в Вену. Когда Шварцкогфлер делал свои акции, все его
считали идиотом. Он травмировал свое тело, самый известный его жест - он по кусочку
отрезал от своего члена и посылал себе его по почте. Умер он, имитируя полет птицы,
выпрыгнув из окна. Многие отмечали магическое воздействие его акций.
А Кляйн?
Кляйн симулировал такой прыжок с помощью фотомонтажа. Хотя и говорил потом,
что он прыгал, но снимок не получился, поэтому пришлось повторить. А как это сделал
Шварцкогфлер, видели все. Для современного искусства важно осознать, что это не
религиозный акт и не политический жест, но коммуникативная акция, поэтому и важно,
чтобы тебя восприняло как можно больше народу. Очень важно достучаться до сердец
своих зрителей. Это не значит обязательно стремиться быть понятным всем. Но очень
важно, чтобы тебя понимал хотя бы твой круг. Такой результат и должен закладываться в
акцию: вменяемость, внятность, понятность, прочитываемость без комментариев.
Комментарий может обогащать работу, но не заменять ее.
Как современное искусство соотносится с шоу-бизнесом?
Между ними нет конфликта. Шоу-бизнес никогда не выиграет у искусства. Резиновая
кукла всегда хуже живой женщины. Если ты не нашел контакта с живой женщиной, не
нашел ключика к ее телу, к ее сознанию, не понял ее, ты обречен на резину. Современное
искусство выиграет всегда, если оно искреннее и сильное. Именно это я и пытался
доказать своим перформансом "Броненосец для вашего шоу".
Как современное искусство соотносится с политикой? Актуальный художник
напоминает мне человека, пытающегося найти свой электорат. Для этого он должен
мелькать в медиа, встречаться с общественностью, ездить в провинцию...
Когда современный художник нарушает табу, как правило, он имеет дело с
социальными или политическими запретами. Точно в такой же ситуации оказываются и
политики. Поэтому между ними и возникает конкуренция. Художник -
профессиональный политик, тогда как реальный политик в этом смысле кажется мне
любителем. Все эти юристы и адвокаты не всегда умеют держаться перед публикой и
будить общественное мнение, они часто плохо формулируют свои мысли. Художник как
политик оказывается более амбициозен, чем политик, ибо он хочет оставить свой след в
веках. Его задача - реализоваться не здесь и сейчас, хотя это тоже важная функция, а
выстроить свой проект долгосрочно. Так политик оказывается подвидом неамбициозного
художника.
Тогда кто из политиков наиболее близок к художественному процессу? Конечно,
Клинтон, Жириновский?
Все! И Клинтон, и Жириновский работают с чистой эстетикой, с чистыми массмедиальными
жестами. Они постоянно дают интервью, создают информационные
поводы. И Брежнев, который, сидя в Кремле, говорил (изображает): "Развернем реки
вспять!" Даже Малевичу такое не могло присниться. Поворот рек разрушил бы экологию,
биосферу, но, тем не менее, это же начали делать: рыть каналы, прокладывать дороги...
Очень художественный жест человека, оторванного от реальной жизни. Но активно о ней
думающего как о некоей абстракции. Поэтому политик режет по живому то, что
художник делает на холсте или на собственном теле.
Человек, обладающий ресурсами самой большой страны, автоматически оказывается
здесь художником номер один.
Кто опаснее: политик или художник? Непонятно. Изначально новые идеи выдвигают
художники. Потом менее амбициозные художники - политики - эти идеи догоняют и
начинают проводить в жизнь, выступая как workers (есть такая профессия, в которой
человек оказывается исполнителем чужих замыслов).
Ходил по Москве художник с усами, импозантный, в берете. Карикатура, сошедшая со
страниц "Крокодила". "Нарисую все человечество", - говорил. Сангиной, углем, пастелью
рисовал великолепные портреты. Успех нулевой. Никому неинтересно. А он даже вошел в
Книгу рекордов Гиннеса, нарисовав то ли семь сотен портретов без перерыва, то ли семь
тысяч...
Современное искусство формируется не тем, что делают художники, а тем, как
критики его представляют. Какие критики какие вопросы ставят. Как критика понимает
запросы обывателя. Как она его рамирует. Критика должна меняться так же динамично,
как художник, как жизнь. Это же не наука.
Представь дерево. Нельзя же говорить, что искусство - это ствол, и все. Все процессы,
сейчас в дереве происходящие, важны для жизни. Хотя с точки зрения культурологии с
большой дистанции ты можешь говорить, что искусство - это вот это. Или вот то.
Такого понятия, как художник, вообще не существует. Оно все время меняется. У него
все время разные функции. От самой уничижительной до самой возвышенной. От
коммерческой к гораздо более коммерческой. Художники во времена Энди Уорхолла -
более бездуховные существа, чем торговцы мясом, уважающие детей, семью, устои. А
художники - наркоманы и развратники. Посмотри сейчас западные фильмы: если
ублюдок - убийца, то он обязательно художник, музыкант или композитор. На худой
конец любит книги читать.
Функция творческого человека все время меняется, все время плывет. Меняется жизнь.
И это для художника самое важное. А для критика все время нужно делать сноску. Вот
Бодрийар - его маленькая статья "Войны в Персидском заливе не было" сделала гораздо
больше, чем все политики, вместе взятые. А он просто четко понял и проследил смещение
непосредственной реальности. Мир отныне воспринимается через информационные поля.
Все меняется. Эти изменения и есть то, чем должен заниматься художник.
25. Критерии
Культурная парадигма меняется, из нее уходит литературоцентричность, она теряет
власть, которую, между нами говоря, она не так долго и удерживала.
На первое место выходит изображение или жест, но не как центральное звено в работе
художника, а как обертка. Если посмотреть на бутерброд (внутри - сосиска, снаружи -
тесто), то сосиска - это сама жизнь, непрерывный поток изменяющейся реальности. А
тесто - это то, что наворачивает на нее художник. И насколько оно будет вкусно, зависит
от художника. Это очень важно.
Если ты посмотришь на мои самые яркие жесты - убийство Пятачка, выставка с
замурованными солдатами, - все они погружены в реальность, из нее растут, в ней
располагаются.
Скажем, я привел в галерею сотню солдат. Предварительно построив фальшивые стены
- между настоящими стенами была еще одна стена, и в ней мы прорезали дырки. В эту
щель зашла рота солдат, вытянула руки, и им были даны картины. Когда вошла публика,
она увидела только эти руки, торчащие из дырок, изрезанные, в царапинах, наколках,
держащие картины. И еще запах, чудовищный запах казармы, что сочился из щелей в
стене. И тихое копошение, толкание, сдавленный мат. Публика сама оказывалась неким
персонажем, ведь непонятно, что показывают, - все эти ощущения унижения, и
солдатского, и твоего собственного, согласия с этим жестом, несогласия.
Все эти эмоции наглухо отодвигали искусство на второй план. Хотя в центр
экспозиции была поставлена ее величество картина. Но на них никто уже не смотрел. Все
начинали жить какой-то своей жизнью. Жизнь протекала там, за стенкой, и здесь, среди
зрителей, между ними возникали этические взаимоотношения, от которых волосы
поднимались дыбом.
И заметь, никакой литературы!
Каковы критерии качества современного искусства? Как отличить хорошее
искусство от плохого?
Если судить по качеству, мы можем вспомнить примеры, как плохо сработанные, на
коленке, вещи являлись шедеврами современного искусства, и, наоборот, вылизанные,
вычищенные являются халтурой. В современном искусстве важен контекст,
определяющий место художника и значение его работы. Как художник работает с
контекстом, как он его понимает, как чувствует и как его работа действует на зрителя,
какие струны она в нем задевает... Грубо говоря, насколько эта работа оказывается
"живой". Важно, чтобы в работе была одна очень ясная и понятная всем идея.
Вот пришел на выставку простой человек со стороны... Как ему понять, что ему
всучивают - оригинал или подделку?
Простому человеку со стороны ничего объяснить нельзя. Пусть ориентируется на имя.
Если на объекте стоит подпись: "Кулик", или "Кабаков", или "Борис Михайлов", "Борис
Орлов", "Иван Чуйков", "Купреянов", то это хорошее искусство. Если на объекте стоит
неизвестное ему имя, скорее всего, окажется, что это плохое искусство. Хотя все может
быть и ровно наоборот.
Тогда очень просто раздуть то или иное имя, преувеличить его значение для
процесса...
Часто так и происходит. В такой подмене участвуют не только галерейщики или сами
художники, но даже крупные музеи. Например, Джулиан Шнабель стоит миллионы
долларов, но не является хорошим художником, так, плохонький живописец...
А если ближе к нашим осинам?
Какая-нибудь студия Белютина практически в полном составе. Эрнст Неизвестный,
например. Даже не буду говорить про Глазунова и Шилова, потому что они занимаются
немного другим. Все они, строители или политики, не имеют к современному искусству
никакого отношения, поэтому их нельзя назвать плохими или хорошими. Церетели нужно
оценивать за бюджеты, выбиваемые им из московской мэрии, Шилова - за освоение
нежилых площадей...
Люди, перемещающиеся по городу в общественном транспорте. Разве нельзя назвать
их участниками перформанса под названием "Поездка в общественном транспорте",
весьма волнующем и волнительном для всех его участников... Кому-то на ногу наступили,
кто-то пытается проехать без билета. Можно ли эту поездку считать произведением
современного искусства?
Только если в салон зайдет художник и скажет: "Товарищи, вы участвуете в
перформансе Иванова", а потом, когда троллейбус проедет одну остановку, художник
скажет: "Спасибо, перформанс закончен". Все это обязательно должно быть
задокументировано и, главное, рамировано. Современное искусство - это то, что названо,
назначено современным искусством. Если называния не произошло, это не искусство.
Именно поэтому Гитлера нельзя назвать художником. Не потому, что он делал
нерадикальные вещи, а потому, что он не называл это искусством.
То есть главное в современном искусстве - это не объект?..
Все-таки это рама. Она понимается тут не в буквальном смысле. Важна подача, то, как
объект инсталлируется. Как, каким образом художник отделяет свой артефакт от мира.
То есть современное искусство невозможно без медиального напряжения вокруг.
Медиа и есть главная рама для объектов современного искусства?
Без сгущения контекста современное искусство невозможно. Поэтому простому
человеку объяснить что к чему нельзя. Йозеф Бойс делал перформанс: "Как объяснить
мертвому зайцу современное искусство". Человек в троллейбусе и есть тот самый
мертвый заяц. Вне контекста (своего личного или большого культурного) многие объекты
(вспоротые холсты или белое на белом, да тот же Малевич, кто угодно) не значат ничего:
каждый художник, помимо того, что работает в большом историко-культурном процессе,
создает и собственный запах. Животные опознают друг друга не по цвету шерсти, не по
величине клыков, но по запаху. Запах и говорит о статусе животного, его претензиях и
амбициях. Так и аура искусства определяет значение индивидуальных проектов. Эту ауру
нужно понимать или изучать на худой конец. Конечно, знание контекста - не есть наука,
но, тем не менее, обладание им требует определенного напряжения. Но напряжения
требует все. Без напряжения дается только массаж. Не эротический, кстати.
Если от твоего имени убрать медиальное напряжение, что останется в сухом
остатке? Сколько уходит на пиар, на раскрутку имени, работ, метафор?
Я постоянно замечаю в себе комплекс непризнанного гения. Сколько бы ни писали и
ни говорили, мне всегда мало. Как только я вижу статью о другом художнике, о событии,
в котором я не участвую, меня пробирает волна ревности...
Не спишь ночами?
Иногда случается и такое. Потом начинаешь корить себя, осуждать: нельзя же быть
таким эгоцентриком, это губительно, и, вообще, искусство одного человека неинтересно,
надо сравнивать, нужна конкуренция, но в конечном счете все это оказывается
разговором в пользу бедных. Потому что каждый последующий шаг других художников
вызывает во мне такие же сильные и противоречивые чувства.
Раньше я выдвигал массу теорий. Сейчас я уверен, что дело художника - создавать
сдвижки, менять акценты, ставить странноватые метки на теле живой реальности. И здесь
все средства хороши. Может быть, художник делает это с живописью, пожалуйста (хотя я
в это не верю), можно сделать какие-то сдвиги в культурной среде. Но я и в это не очень
верю. Я считаю, что сейчас актуален только жест.
Фотография - это тоже жест. У меня была выставка, где публика сосала мою
фотографию, изображавшую, что я лежу на скотном дворе. На моем теле были выделены
соски, а сверху поставлены бутылки водки. И каждый мог искать там свою водку,
переходя от соски к соске. А потом сказать, что он сосал у меня, или у фотографии, или у
водки. Или, может быть, вообще не сосал.
К этому "оскорблению" я не имею никакого отношения. Это же был определенный
жест и одновременно традиционное станковое произведение. Контакт был завязан на
некую реальность или на условия, находящиеся вне стен этого выставочного зала.
Условия эти можно назвать социальными, общественными, но только не культурными.
В любом жесте должна учитываться общественная проблематика. Лучший стиль
поведения - живое реагирование. Художник идет по улице, видит: стоит толпа. И он
должен что-то сделать - выступить, спровоцировать действие. Я считаю, что Москва
должна наполниться такими художниками.
Чем они будут отличаться от сумасшедших городских? Только тем, что они не
сумасшедшие. Визуально ничем. Тем, что в их действиях есть определенная логика, что
они могут поговорить о насущном и с критиком, и с обывателем. Институт юродивых,
святых огромен и выполняет важнейшую социальную функцию. Чем Ван Гог отличается
от святого или сумасшедшего? В нем все это объединено. Просто функция юродивого
меняется и по-разному называется. Вот они и оформляют жизнь, обозначают в ней
территорию иррационального. Какими средствами, неважно. Но это напрямую связано с
жизнью, с самоощущениями страны.
Есть определенная профессия - живописец. Сейчас искусство, писание картинок,
делание скульптуры - это ремесло. А великими художниками были единицы,
раздвигавшие рамки дозволенного. У Леонардо да Винчи дюжина картинок всего
осталась. При этом сколько он сделал - идею самолетов придумал, формулу красок вывел,
оружие рассчитал, эскизы одежд рисовал. Везде себя проявил. Вот это, я понимаю,
фигура. Рубенс прежде всего ассоциируется у меня с политиком, шпионом, интриганом,
царедворцем. Да, с точки зрения Макиавелли, интрига - высокое искусство. С этим я
согласен: умение закрутить сюжет, некую драматургию, сцену, но при этом все сыграть
как в реальной жизни.
Современный художник должен уметь рисовать?
Необязательно. Он должен уметь проективно думать. И как правило, многие этого не
умеют, при этом умея рисовать.
С чем связан крен современного искусства в фотографию? Может быть, именно тем,
что нынешние художники не умеют рисовать? Не хотят трудиться?
Если художник не умеет рисовать, то, как правило, он оказывается и плохим
фотографом. Фотография - это же не кнопку нажать. Фотография получается, только если
ты видишь и мгновенно "обрисовываешь" все пространство. А для этого ты должен быть
очень хорошим рисовальщиком. Вопрос в том, что значит быть сегодня хорошим
рисовальщиком. Тот, кто умеет видеть. Часто люди смотрят, но не видят. Многие,
пообщавшись с тобой, даже не вспомнят, в каких ты был очках. И был ли ты в очках... И
была ли у тебя борода... И какого цвета у тебя глаза... Люди не умеют видеть, а это
главное профессиональное качество художника. Это как тренинг, когда ты постоянно
заставляешь себя замечать форму и соотношение объектов между собой. Нужна
постоянная, напряженная работа головы, похожая на работу детектива. Хороший
художник - не тот, кто умеет ставить выдержку или рисовать то, что ему скажут, но тот,
кто, снимая натуру, заранее срисовывает (сканирует) ее своим сознанием.
Картина как вид искусства находится в жутком кризисе, постепенно вырождаясь в
декоративно-прикладное искусство, в дизайн. Этот жанр умирает?
Все смерти в искусстве виртуальны. Полемическая фигура речи. Как Бог, который
умер. В этом смысле Бог и не рождался. Умирают определенные, накатанные темы.
Живопись отрабатывает какие-то темы, переходит к следующим. Чтобы затем на новом
витке снова вернуться к тому, что было. Так будет бесконечно. Сегодня мы говорим о
"новой наивности", завтра будем говорить о "новом цинизме". После этого снова о
наивности... Как завтрак и ужин. Перед обедом мы голодные, после него мы сытые.
Но разве современная картина в подавляющем большинстве своем нужна не для тога,
чтобы дырку в обоях закрыть? Отчужденное оформление офисов, которое не трогает и
не может трогать.
Период жизни и смерти картины напоминает рождение и умирание человека:
некоторые живут два десятка лет, некоторые - более ста. Но все равно всему приходит
конец. Для этого существуют музеи и архивы. Сила искусства в контексте, который
работает, пока он жив. Но когда контекст рассасывается, вместе с ним исчезает и
искусство. Остается только цветок в гербарии: без запаха, ярких цветов, воспоминание об
ушедшей жизни. Значит, на смену ему должно прийти иное искусство. В этом смысле
нынешняя ситуация, с одной стороны, выглядит печально, но она же и продуктивна тем,
что в отличие от искусства прошлых веков оно умеет назвать себя искусством еще при
жизни самого художника. Сейчас искусство приносит счастье, радость зрителям и самому
художнику много больше, чем раньше. Но зато ныне оно редко переживает самого
художника. Или переживает его на какой-нибудь незначительный промежуток времени.
На два-три десятка лет.
Тебе в музеях не скучно?
Современные музеи сейчас сильно меняются, зачастую выполняя функцию
выставочных пространств. А что касается традиционных музеев... В них я тоже не скучаю.
Тем более что у нас есть дефицит музейной жизни, и я не так часто оказываюсь в хороших
музеях. Мне неинтересно в Музее имени Пушкина, среди гипсовых слепков, мне скучно в
нем потому, что он функционирует не как музей, а как дорогое кладбище.
А мне как раз скучно в музеях современного искусства - больших и холодных
пространствах, едва-едва заполненных фригидными инсталляциями. Как у Чехова:
холодно, холодно, холодно. Пусто. Пусто. Пусто.
Ты говоришь про устаревшие модели музейного пространства. Они изжили себя,
потому что были слишком холодными и эзотерическими, слишком закрытыми и
снобистскими по отношению к обыкновенному зрителю. Зачастую современные музеи
показывают сами себя: смотрите, какие мы шикарные, у нас роскошный свет и дорогое
оборудование... Кроме этого, показывать им нечего, поэтому художественные объекты
призваны лишь обозначить музейную территорию. Эта тенденция уходит. А Хельсинки, о
котором ты вспомнил, всегда был жопой современного искусства. Белая жопа этих залов -
tabula rasa, никакой особой жизни там не было и нет. Хотя даже и в Хельсинки иногда
проходят живые, динамичные выставки...
Мне кажется, главная проблема актуального искусства в том, что оно занимается
внешними связями - социальными коммуникациями, мало заботясь о душе, о персональной
мифологии, которую разрабатывал классический модерн. Может быть, поэтому из-за
излишней политизации, социализации современное искусство и кажется таким
поверхностным?
Но ведь можно сказать, что по метафизической глубине классический модерн, о
котором ты говоришь, проигрывает Рембрандту и Рубенсу?! А Рубенс проигрывает
Фидию, а Фидий проиграет египтянам... Это вопрос времени: всегда и все говорят об
одном и том же. Но проходит тысяча лет, и форма воплощения вечных вопросов
становится нереальной, какой-то космической... Нам сейчас египетское искусство
кажется фантастически стильным, в сравнении с ними греки оказываются бездарными
мазилами, а Рембрандт вообще словно писал слоновьими какашками. Но если мы возьмем
более ранние культуры - каких-нибудь африканцев или китайские свитки, - красоты и
загадочности во всем этом будет еще больше, чем у египтян. Живопись богов!
Современный объект сейчас кажется фотографией хулигана, но представь - через пять
тысяч лет осталось бы только это изображение. Придет время, когда вместо пальцев у
людей будут сканеры, и для них станет странным и загадочным обычный для нас сегодня
способ изображения: как, неужели они так видели?!
Ты уверен, что современные объекты долговечны?
Например, железяки Ричарда Серра, думаю, переживут всех нас. Ты знаешь историю
про то, как в Испанию привезли работу Серра, которая весила чуть ли не миллион тонн?
Кураторы музея Гугенхайма в Бильбао посчитали, что стоимость перевозки из Америки
этих железяк равнялась стоимости перевозки 700 тысяч испанцев туда и обратно. Правда,
эконом-классом. Но я не уверен, что столько испанцев посетили музей Бильбао за тот
месяц, пока в нем работала ретроспектива Ричарда Серра. Что-то, безусловно, останется.
Не факт, что много осталось, скажем, от древних греков. А то, что осталось, имеет
отношение к искусству весьма опосредованное: фрески из общественных туалетов,
раскрашенных в яркие цвета (потому и выжило). А все ценное и настоящее римляне
украли и уничтожили. А мы теперь ходим и восхищаемся: ах, какой Аполлон!.. А он стоял
в публичном доме, на задворках Эллады, сделанный крепким
мастером-пьяницей, которому платили пять грошиков в день.
Кто сегодня покупает твои работы, например в Москве?
Один активный коллекционер - содиректор русско-немецкой консалтинговой фирмы,
другой - владелец модных бутиков на Кузнецком Мосту, третий - мы называем ее "жена
банков", супруга банкира. Есть у меня в покупателях представитель большой часовой
фирмы из Швейцарии. Условно говоря, все они - представители нормального среднего
бизнеса. Их пока мало.
Что их привлекает в твоем искусстве?
В отличие от представителей мелкого или крупного бизнеса эти люди не задавлены в
тисках политических клише или экономических обстоятельств. У них есть свободное
время и свободные деньги, они умеют ценить искусство и разбираться в жизни. Они
покупают мебель модных западных дизайнеров, немного разбираются в искусстве и в
литературе. Банкир, жена которого покупает мои работы, любит Владимира Сорокина и
пытается завязать с ним контакты.
А малиновые пиджаки и золотые цепи в палец толщиной?
Давно лежат в земле сырой. Вместе с цепями, но без моих работ...
Есть ли люди, про которых можно сказать, что они являются обладателями
коллекции Кулика?
У одного человека есть шесть моих работ, он их методично покупает - даже не у меня
лично, а через галереи, платит серьезные деньги... Между прочим, покупает через галереи
осознанно и очень гордится этим, понимая: таким образом он поддерживает
современный процесс. Он не крысятничает втихаря, но осознает свою культурную
миссию. Некоторые музеи покупают мои работы уже по второму, по третьему разу. Так,
музей в Нанте покупает четвертую мою работу, инсталляцию "Толстой и куры"...
О, расскажи о ней поподробнее.
Это один в один воссозданный кабинет Льва Толстого в Ясной Поляне, в середине
которого восседает сам писатель, сделанный из воска и одетый в соответствующий
костюм. Ему даже конские волосы в лицо вращены, и пишет он роман "Война и мир". А
над ним, на сетке, живут живые куры, которые постепенно покрывают Толстого слоем
гуано и перьев. Происходит стихийная музеефикация классика.
26. Долгая дорога в дюнах
Как сегодня должна выглядеть "народность", почитаемая классическими русскими
теоретиками едва ли не главной доблестью художника?
А я и есть самый народный сегодня художник. Андрей Монастырский назвал меня
"Есениным от изобразительного искусства".
Тебе нравятся ансамбль "Березка", танцы, поставленные Игорем Моисеевым?
Очень. Только я не могу назвать все это истинно народным. Это
суперпрофессиональные группы, которые используют в своем творчестве народные
мотивы.
В твоих размышлениях очень часто возникает Украина, "малороссийский дискурс".
Ты, часом, не националист?
Я - патриот, националистом меня назвать трудно. Трудно отрицать, что Украина дала
русской и мировой культуре много "диаманта дель арт". Те же Илья Кабаков и Борис
Михайлов с Украины. Не говоря уж о Гоголе, Булгакове или Малевиче. Но сам я хохлов не
очень люблю. Исторические и психологические проблемы, существующие сегодня на
Украине, сложнее и тяжелее, чем российские. И я боюсь, что они неразрешимы. Украине,
к сожалению (повторяет), к сожалению, противопоказана независимость. Самое главное,
что есть там сегодня, - "незалежность". "Дайте нам незалежность!" Корова тоже мычит
на лугу, потому что ее надо подоить и хорошо накормить. Корове нужны хороший хлев и
ласковое обращение. Бедную Украину все время использовали то как скаковую лошадь, то
как мотылька, то как бабочку... А нужно-то всего лишь использовать по назначению:
кормить и доить. Ей нужен крепкий уважаемый союзник.
Сейчас в прессе идет активный шорох о буме современного украинского искусства.
Действительно есть некий подъем или это очередная пиаровская акция?
Это действительно так, я и сам участвовал во многих выставках, подтверждающих
вменяемость местных художественных сил. В Киеве и Харькове сегодня существует
большое количество амбициозных художников, их мастерские забиты интересными
работами, старыми и, главное, новыми. Появляются перспективные молодые... Брутальное
украинское барокко, освоившее все современные техники, прет из всех щелей здоровых
организмов и сейчас выходит на очередной виток развития. Конечно, бум этот не в
западном, а в постсоветском понимании: появилась самодостаточная среда, которая более
не нуждается в подпорках извне. В Прибалтике, когда отсутствуют западные интересы,
все сидят (показывает) сдувшись. Так еще недавно было и в Москве: стоит приехать
какому-нибудь куратору с именем, все делают стойку.
А сейчас в Москве как?
Приехал куратор или не приехал, жизнь кипит, бурлит и пенится. То же самое
происходит и в Киеве.
В Москве сейчас интересная ситуация с точки зрения актуального искусства?
Наиболее интересная ситуация в мире. Как это ни странно. Потому что накоплен
невероятный опыт выживания личности и искусства в тоталитарном обществе - в самых
неудобных, кризисных условиях. При этом мы имеем все современные технологии и
драйв. Как только мы осознали свою особость, многие художники стали работать с
местным материалом: с одной стороны, тоталитарность, с другой - новые технологии. Это
дает интересный и продуктивный микс, неповторимое сочетание. Запад должен быть
просто потрясен всеми этими тенденциями (если они, конечно, получат развитие и
поддержку). Но интерес Запада сейчас определяется не массовыми походами критиков и
кураторов на Восток, а изучением индивидуальных путей преодоления конфликта между
обществом и человеком. Новые технологии не приемлют тоталитаризма по определению,
представьте себе: Сталин и интернет, смесь бабочки и лошади.
Разве новые технологии не навязывают новый, еще более жесткий вид
тоталитаризма?
Не будет ли эта лошадиная бабочка немного тяжеловата? Наверное, будет. Но это уже
меньшее зло, потому как это уже не тоталитарность. И это уже не постмодернизм.
Представь, подлетает к тебе бабочка и ржет (показывает, мечтательно задумывается).
Впечатляет? Для жизни груз новых технологий действительно не очень легок, но для
искусства это весьма плодотворный материал.
Ты следишь за судьбой проданных работ?
Конечно, я знаю все коллекции, где находятся мои картины. Хотя есть много частных
одноразовых покупателей, и с ними сложнее: люди приходят в галерею, им нравится, они
тут же покупают... У меня есть работа "Курочка Ряба, или Золотое яйцо": бабка, дедка и
внучка восхищенно смотрят, как бульдог с мрачным выражением лица снес яйцо золотое.
Пришел один человек, говорит, что обошел все галереи и (изображает характерный
выговор) не может купить подарок, нет ли чего интересного... Я начал показывать, и
когда он увидел бульдога, то, не торгуясь, купил его. Но на следующий день вернулся. "Ты
знаешь, все хорошо, классная работа, только нельзя ли бульдога на курицу заменить?" -
"За отдельные деньги вам это сделает любой. Но уже без меня!" Зачем же мне хранить
память об этом человеке?!
Первого своего покупателя помнишь?
Это была очень красивая девушка (большой лоб, широкое лицо, вызывающе
изысканные формы), которая пришла в галерею "XL" купить подарок мужу. 1994 год.
Хотя и до этого были какие-то покупатели, в основном иностранцы или шушера, которая
по мастерским шарила, всех их я не очень помню. А эта девушка назначается мной первой
покупательницей из-за осознанности выбора: у меня тогда висела самая скандальная
серия, которую я потом практически нигде не показывал, - "Конец истории". Ее еще
называли "Кулик в гостях у императоров": там я оказывал сексуальные услуги восковым
изображениям русских императоров. Ивану Грозному делал минет, Пугачев делал минет
мне... А я глумливо скалился в камеру... занавеска сзади, как будто мы где-то на кухне...
Самая скабрезная работа... Но она выбрала именно ее. Даже не торговалась. Что она
хотела сказать этим мужу, я не знаю. И что там за муж такой...
На что ты жил, если не продавал работы?
Как птичка: что Бог пошлет.
Когда ты приехал в Москву, где ты жил?
Это была трехкомнатная квартира на Сретенке. Так мне сказали, когда сдавали. Тогда
были маклеры, бравшие за выполнение заказа тысячу рублей, огромные по тем временам
деньги, за то, чтобы найти "трехкомнатную в центре по цене однокомнатной в Бутове".
Мы заплатили тысячу, не видя квартиры. Получили ключи и оказались на чудовищном
чердаке, куда нужно было подниматься по отдельной лестнице, пройти по чердаку,
спуститься в другой подъезд для того, чтобы попасть в однокомнатную квартиру,
разделенную перегородками на три части. Унитаз стоял прямо возле газовой плиты и
закрывался дверью от соседней комнаты-клетки. Если дверь в комнату, где жил сын
Антон, закрывалась, туалет автоматически открывался. Тут же стоял обеденный стол.
Однажды к нам пришел художник Африка с очень красивой девушкой. Мы сидели за
столом, потом девушка пошла в туалет и аккуратно закрыла за собой дверь. В это время с
прогулки пришел Антон, и я его отправил спать, чтобы не мешал. Он пошел в свою
комнату и, естественно, закрыл за собой дверь. И тут взору нашему открывается девушка
Африки, сидящая орлом... Довольно красивая девушка с красным взглядом. Сильное
впечатление. (смеется). Я видел ее через некоторое время в какой-то компании, и, надо
сказать, с тех пор она похорошела еще больше.
Когда ты купил квартиру в Митино?
Мы долго стояли в очереди, и, когда прошло положенных десять лет, грянула всеми
любимая перестройка, квартиры давать перестали. Чтобы успеть заскочить в последний
вагон, мы дали взятку. Это было в начале 90-х годов.
Ты не собираешься перебираться поближе к центру?
Нет. Поближе к центру (на "Соколе") я ремонтирую мастерскую. А жить в центре
невозможно. Особенно моей собаке, она там просто умерла бы. Я знаю, что многие
владельцы бульдогов перевозят своих псов на дачу, собаки задыхаются в центре, им там
гулять негде. Я не хожу на службу каждый день, поэтому жить в зеленой зоне у озера
гораздо удобнее и приятнее. До центра я добираюсь за двадцать минут. Удобно, если
только не надо выезжать в девять утра. Но утром я выезжаю только на похороны друзей.
Которые, к счастью, живучи как крысы.
Ты ведешь свой архив? Собираешь фотографии и описания работ, акций, статей?
Я сам веду этот архив, хотя уже давно собираю в него только самое важное. Иначе
потонешь. Уже несколько лет я не фотографирую и не снимаю вернисажи, тусовки - в
свое время я делал это очень активно, да тогда это и было весьма важным, и у меня до сих
пор лежат неразобранные материалы. Сейчас как раз мы делаем большую книгу, и больше
двух месяцев мы разыскивали какие-то снимки, раскапывали какие-то сюжеты. Теперь
мой архив - это только мои работы. А публикации я собираю только ругательные. Или
если в статье есть аналитический момент и высказано что-то интересное.
Многие твои инсталляции весьма трудоемки. Какой твои работы проходят путь от
придумки до материального воплощения?
Некоторое время назад у меня были психологические травмы: года два-три я тратил на
тот или иной материал, на то или иное медиа, а потом... Например, я осваивал резку
стекла. Вручную я резал его лучше, чем любой станок, под любым градусом или углом.
Как только я освоил его в совершенстве, тема стекла себя исчерпывала. И я должен был
открывать для себя новые формы медиа. Я осваивал видео, фотографию, живопись... Как
только я технически побеждал тот или иной материал, проекты заканчивались. Когда я
понял природу своего невроза, то решил более ничему глубоко не обучаться, а приглашать
для осуществления своих работ профессионалов, worker'ов. Люди, которые занимаются
сталью или деревом всю жизнь, осуществят мои задумки лучше, чем я. Моя задача -
только придумывать.
У твоего проекта "О прозрачном" существует масса любопытных технологических
подробностей. Кажется, именно они и являются первопричиной твоего интереса к
такому материалу, как оргстекло?
Все технологические особенности работ этого цикла основаны на свойствах самого
стекла. Если я занимаюсь им, то для того, чтобы понять, что с ним можно сделать. И как
правило, прихожу к такому выводу, что со стеклом ничего не нужно делать.
В одном из твоих "прозрачных" каталогов есть фотографии рабочих, занимающихся
осуществлением твоего проекта...
Они его пилят, таскают, компонуют... Приходится врубаться во все стадии
производственного процесса. В работах со стеклом я прошел большую эволюцию - от
резанья и разбивания, клеенья и рисования на нем до использования самой главной его
функции - проводить и отражать свет, быть прозрачным. То есть накладывать
изображения друг на друга, как бы соединяя прошлое и будущее. Вот и нужно сводить
несколько изображений - за стеклом и перед стеклом. Но я шел к этому десять лет.
Теперь, видимо, я стану двигаться от технического разнообразия, в котором шарахался все
последнее время, и стану последовательным и даже монотонным художником. Отныне я
намерен заниматься только одним - сведением нескольких видов реальности. Главная
особенность здесь - не давать изображения человека напрямую. Человек всегда будет дан
у меня только в отражении, как смотрящий на то, что находится за стеклом. Вариаций
здесь бесконечное количество, разнообразие есть, но оно уже оказывается внутренним,
имманентным. Я выстрадал схему конструкции и вышел на тему животности в человеке,
двойственности нашей природы. Может быть, все знали об этом давно, и кто-то скажет,
что так было всегда. Но я вышел на это именно пластическим путем. Я выстрадал и тему,
и материал, а теперь они совпали. Теперь стекло стало для меня чувственной
субстанцией, прикасаясь к нему, я словно прикасаюсь к живому источнику, магической
мембране в моей голове.
Ты все время занимаешься продвинутыми технологиями. Создается ощущение, что
все эти чудеса техники способны делать объекты сами. А что же тогда во всем этом
от самого художника? Какова его творческая роль?
Похожий вопрос задали кинорежиссеру Отару Иоселиани. "Смотрите, сценарист
пишет сценарий, композитор - музыку, актеры идут по тому, что написано сценаристом,
оператор снимает все это на камеру. Но когда фильм выходит, все говорят, что это
картина режиссера Тютькина. Какова же тогда роль режиссера?" - Иоселиани ответил,
что режиссер создает атмосферу.
Раму.
Да, то, на что мы и обращаем внимание. Мы не следим за передвижением актеров или
камеры. Это все средства, о которых мы забываем, если фильм удался. Мы просто
наслаждаемся рассказанной нам историей. И наоборот - очень часто хорошие актеры,
хороший сценарист и оператор создают пустую, коммерческую поделку. Потому что нет,
не возникает самого главного - атмосферы. Есть углы и шероховатости, но не придуман
способ рассказывания истории. Как ее показать? Как свести все отношения на съемочной
площадке в самодостаточный узел?
Очень показательно, что для объяснения роли художника ты выбрал самый
технологический, техногенный вид искусства.
Возьмем пример из другой оперы. Для осуществления своей "обезьяньей серии",
выставленной в Берлине, я пригласил фотографа снять морды мертвых обезьян. Казалось
бы, чего проще?! Исходный момент: чучела маленьких обезьян, сидящих в разных позах.
Если ты видел эту серию - она изображает дюжину животных, которые смотрят вам прямо
в глаза. Мне нужен был только такой ракурс. Когда фотограф принес результаты
фотосессии, все они (изображает) смотрели в разные стороны. Цветные и неинтересные,
черт знает что. Говно, а не проект. Я задумался: что-то тут не то... Пошел, посмотрел сам.
Потом снова объяснил, что мне надо. Фотограф сделал новый вариант. Уже лучше, но
меня и этот результат совершенно не устраивал. Тогда я взял камеру сам и стал
выстраивать композицию буквально по миллиметру. Пока их взгляд не упирался прямо
мне в глаза. Это заняло у меня почти неделю. Сейчас эти фотографии смотрятся как
примитивные паспортные фотографии. Но за этим каторжная работа и напряжение. И
только теперь проект состоялся: человек заходит в зал, где висят эти работы, и сразу
упирается взглядом в их глаза. Мысль простая и очевидная: ты видишь живых обезьян,
подходишь к ним поближе, а они оказываются мертвыми. Но при этом они смотрят тебе
прямо в глаза. Черно-белые изображения, лишенные излишеств и контекста. Только
жесткое изображение мертвой мордочки. Из-за этого зритель не может понять, какого
они на самом деле размера, какого возраста... Я всех их сделал одинакового размера, и вас
уже ничто не отвлекает от их небытия. После нужно было решить проблему рамы. Кстати,
ведь непонятно, как же все это подавать, важно подобрать адекватное обрамление. Вот
мы и придумали большие квадратные рамы белого цвета да на белой стене - вышло как бы
обрамление смерти. Кажущаяся простота потребовала больших трудозатрат. Современный
художник постоянно мучается от недостатка перфекционизма. Исполнители могут все
сделать почти так же, как и автор идеи, но только художник может довести задуманное до
логического и самодостаточного завершения.
То есть Алексей Герман - идеал современного художника?
Не думаю, он чудовищный консерватор. Гений чистой красоты, но, помимо
стремления к совершенству в некоей точке (которой и является продукт - фильм), важно
само движение к этой точке. Очень легко быть совершенным, оставаясь неподвижным.
Герман бесконечно совершенствует давно ушедший материал. В этом смысле у него есть
серьезные проблемы. Давай представим, что, помимо совершенства вертикального,
Герман находился бы еще и в совершенствовании горизонтальном. Сочетание их и есть
стратегия идеального художника. Но таких в мире очень мало. Как правило, мастера
движутся только в одном направлении. Как фрезерные станки.
Твое описание идеально подходит под деятельность Александра Сокурова.
Сокуров - не перфекционист. Дважды показать задницу Ленина в "Молохе" -
сильнейший художественный просчет. Тем не менее он действительно развивается и по
горизонтали, и по вертикали. Для меня Герман все-таки выше и интереснее.
Как соотносятся современный кинопроцесс и деятельность видеохудожников?
Это две совершенно разные струи. Кино - это индустрия, подчиненная извлечению
прибылей. Неслучайно Герману так трудно снимать, и он все время ходит несчастный и
жалуется на нехватку средств. Кино - бизнес: огромное количество людей, занятых в
производстве, значительные ресурсы. Чему и противостоит дух вольницы в
видеоискусстве. Тут ты не связан ничем и никем. Только видеокамера и компьютер. И
твоя собственная голова. Видеокамера - гениальное изобретение, именно на этом пути и
лежат главные открытия искусства будущего. А все эти режиссеры уйдут и будут далекодалеко,
пытаясь догнать лучших видеохудожников. Отставая лет на сто.
Тебе интересен компьютер? Как техническое приспособление для осуществления
проектов?
Это все равно что спросить скульптора, интересен ли ему резец. Если он острый и я
умею им пользоваться, то, конечно, интересен.
Ты пользуешься компьютером?
Я умею пользоваться людьми, которые умеют хорошо пользоваться компьютером.
Что ты делаешь на компьютере?
Апгрейт. Для него же все время нужно закупать какие-то новые детали. Наращиваю
память (смеется).
Тебе интересна виртуальная реальность, интернет?
Я пользуюсь компьютером как подручным средством. У меня нет увлеченности
виртуальными возможностями, что возникают по ту сторону экрана. Я не подсажен на
интернет. Все, что связано с интернетом, для меня скучно, долго и некачественно.
Ты говоришь прежде всего о качестве получаемых из Сети изображений?
Да. Такое качество не соответствует моему художественному перфекционизму. Но есть
электронная почта, обработка дигитальных фотографий, работа над видео, сохранение
архивов - в этом смысле компьютер безумно удобный инструмент. Никакой метафизики
за этим я не вижу. Когда говорят: "дерево дышит", "железо поет", я говорю: "а
компьютер постоянно пердит". Тррр-ррр, тр-р-р-р-р... (изображает, смеется)
- После тебя еще возможно что-то делать в искусстве?
- В отличие от Малевича, который поставил точку в искусстве, я прорубил окно в
жизнь. Отныне оно будет стараться быть адекватным жизни, оно сольется с жизнью. Как
блики на стекле. Улавливание их на стекле и будет приятным ощущением, которое будут
обсуждать как некое произведение искусства. Если жизнь - это стекло, то искусство -
блики на стекле. А все остальное - это все, что происходит вокруг.
- Но на стенку такое искусство не повесишь!
- На Западе это уже происходит. Люди меняют стенки. А раньше жили и умирали в
одном интерьере поколениями. Не будет понятий "стенка", "произведение искусства".
Конечно, до России как глубокой провинции это и не дойдет пока. Но психологически я
уже это пережил. Станкового искусства не будет. Эта проблема уже снята. Ремесло ушло в
дизайн. Спроектировать телефон, нарисовать картинку может компьютер.
Хороший художник - тот, кто нравится всем. А конформизм - любимая игра обычного
интеллигента, который должен быть всегда в оппозиции. К чему? Все это легенды и мифы
XX века: художник мучается, толпа его не понимает. Это уже в 80-е годы было немодным
образом, дольше задержавшимся у нас из-за медленности социального развития. На самом
деле современный художник - богатый, преуспевающий человек, прекрасно
ориентирующийся в мире. Гораздо лучше, чем люди других профессий.
И я считаю, что это правильно и прекрасно. Все эти мучения, ну такая ерунда...
Закладка в соц.сетях
