Жанр: Драма
СКОТОМИЗАЦИЯ Диалоги с олегом куликом
... женские органы устроены в разрезе, и
понял, что влагалище можно сделать пальцами (показывает фигуру из двух ладоней,
известную всем мальчикам пубертатного периода), сдвинув руки. Его я и стал надевать
себе между ног.
Как в фильме "Американский пирог".
Пристроил и пытался трахать, долго не имея никакого результата. Но однажды... Я
хорошо помню это ощущение, когда подкатил первый оргазм. Я не понял, что произошло,
но что-то брызнуло, и стало влажно. Я испугался (может быть, произошло что-то
непоправимое) и стал бегать по комнате. С папой и мамой я не мог все это обсуждать. Со
сверстниками после того, что они со мной сотворили, тоже... На Лукьянченко и второго
моего школьного приятеля, Стадничука, я обиделся и обсуждать с ними свои половые
проблемы отказывался. Печальная история... Потом я, правда, все очень даже скоро
наверстал...
Какие у тебя остались впечатления от детства?
Тяжелые. Меня лишали общения со сверстниками, все время заставляли учиться,
плавать и скакать, играть на баяне.
Хорошо еще, что тебя не запихнули в музыкальную школу. Это вообще тихий ужас!
Почему же, запихнули. К тому же я рисовал и учил математику. Меня наказывали за
плохое поведение, и я мало играл на улице.
Зато сейчас оттянулся с играми на улице по полной программе.
Видимо, да. Компенсация. Тогда Русановка, престижный район, активно застраивался,
вокруг лежали горы песка и щебня. Рядом рыли котлованы. Я смотрел на все это из окна.
Одну из куч строительного мусора облюбовали дворовые. Они играли на ней в "Царя
горы": кто-то забирается на самый верх и всех сталкивает. Это было самым любимым
моим зрелищем. Когда ребята заканчивали играть, они спускались в котлован и жгли на
его дне костер. Пекли картошку. Я даже не знаю, с чем по притягательности для меня
тогда можно сравнить это волнующее зрелище. Это если сейчас кто-то говорит мне, что
едет с красивой девушкой на Тайвань. Но печь картошку в котловане было даже лучше. Ни
с чем не сравнить! Если я целую неделю вел себя на "хорошо" и получал только отличные
оценки (а высокими они были всегда), мне разрешали выйти во двор. Папа милостиво
позволял развеяться, иногда он приводил домой веселые компании и не хотел, чтобы я
отвлекал их своим унылым видом.
Ты выходил и становился царем горы?!
Без вариантов. Оборону я держал до полной и безоговорочной победы. И не боялся
синяков, тумаков и общественного мнения. Домой я возвращался изодранным в клочья,
избитым и изгвазданным. И меня опять наказывали, на неделю лишая прогулок. Однажды
мы перепилили цепь, украли с пристани лодку и переплыли Днепр. Гребли только
досками. Представляешь?!
Уточни, что это было еще до строительства Киевской ГЭС, когда Днепр был велик и
могуч.
Это была гигантская река, и когда мы причалили к другому берегу, то оказались
совершенно без сил. Мы стали шарить по берегу и распугивать парочки, приплывшие в
укромные места для своих нескромных занятий. Нас погнали, и мы удирали от взрослых
людей, потому что стали кидать в какую-то парочку камнями. Я придумал состязание: кто
попадет в жопу, торчащую из кустарника. Какой-то возбужденный член за нами погнался,
и я наступил на разбитую бутылку, которая насквозь проткнула мне ступню. Кровищи
было как у свиньи. До дому я добрался полуживой. После этого меня не отпускали гулять
около полугода. Но я отыгрывался в школе. Ломал раздевалки, обмазывал девочек мелом...
Каждый день происходила какая-то история, мелкая пакость или крупное хулиганство.
Каждый день! Я заходил в класс, руки в карманах. И ни на кого не смотрел, ничего не
делал предосудительного.
Но заходил в мужскую уборную и...
А там мой друг Миха, дебиловатый здоровый мужик (так плохо учился, что на два года
отстал) стоит и курит. Скучно. Вокруг играют ребята: плюют на спички, поджигают и
кидают в потолок... А кто-то зашел, навалил в унитаз кучу говна и не смыл. Пятилитровый
бидон, помню, как сейчас, светло-желтого гуано. Я говорю (невинным голосом): "Миха,
взять бы все это богатство и приклеить к потолку". Я ляпнул только одну фразу. Все! У
Михана глаза загорелись, он взял тетрадь, свернул ее лопаткой, поддел гуано и подкинул к
самому потолку.
Ты-то успел отбежать?
Ну, разумеется. Говно приклеилось. Заходят какие-то ученики (большая перемена!),
ставят портфели, закуривают... И тут тетрадь падает с потолка на портфели. Тут звенит
звонок, они убегают... Через пять минут вся школа оказывается перемазанной в говне.
Вонища стоит такая, что святых выноси... И меня исключают на три дня из школы. Мы
отлично провели школьное время с этим Михой. Он был огромного роста и похож на
артиста Урбанского, помнишь фильм "Коммунист"? Такой же мощный дебил, но при
этом преданный друг. Заводился с полоборота. Скажем, я говорю: мне так нравится у
"Волги" лобовое зеркало на шарнирах. Он тут же подходит к ближайшему автомобилю,
берет палку, хрясть, тут же его с корнем вырывает. Или. Я ему говорю, не задумываясь о
последствиях: "Миха, хочу арбуз" (азербайджанцы торгуют) Думаю, нужно создать
многоходовую комбинацию, скажем, он подойдет, я буду отвлекать продавца, а Миха тут
же отрывает загородку, хватает самый огромный арбуз, и вся эта гора сыплется на
мостовую. Мы убегаем... Прикольщик тот еще. Еще Миха очень переживал, что у меня
такой незначительный сексуальный опыт. Он-то к тому времени уже полежал в дурке и
рассказывал, что они все еблись там, как швейные машинки. Правда, он уточнял, что
делать это было трудно, так как, если врачи поймают, мало не покажется. И он решил
подкатить ко мне девочку, которая и без того ко мне благоволила "Эта уж точно не
откажет" Даже фамилию ее помню - Рыбченко. Утиный носик... Я думал, Миха
предлагает мне ухаживать за ней, пригласить в кино. Но Миха тонкостей не знал. Он
затащил ее в лифт, задрал ей юбку и приказал мне засунуть руку в промежность.
Девушка не сопротивлялась?
Замерла. То ли от ужаса, то ли от удовольствия. Я просунул руку под трусики, но, к
сожалению, не знал, что же нужно трогать. И как. Можно сказать, что это и был мой
первый сексуальный опыт. После этого Рыбченко дико в меня влюбилась... А мне она
стала противна. Но все время писала мне записки: "Олег, ответь мне, или я буду
рыдать..." Их перехватывали, класс смеялся.
Как ты попал в секцию по водному поло?
К нам пришел тренер и сразу же увидел Миху. Он же еще не знал, что Миха - дебил и
переросток, его сразу увлекли мощные габариты, и он уставился на него влюбленными
глазами. "Я - тренер молодежной сборной Украины. Пошли ко мне в команду". Он
закокетничал: "Без Кулика нет!". Тренер посмотрел на меня критически: шибзик какойто.
Так за компанию с Михалем я и пошел. Но его быстро раскусили и выгнали. Ударил
пару тренеров случайно в воде, мало не показалось. А я остался. Так я стал спортсменомамфибией.
Мы занимались в самом лучшем бассейне Киева "Динамо" вместе с
профессионалами. Нам создавали хорошие условия. Но мы с Михалем не занимались
совершенствованием своих физических возможностей, а, сбегая с тренировок, активно
подглядывали в женских раздевалках. Что мы там только ни делали... Так что детство у
меня было очень тяжелым.
Сейчас оно продолжается? Ты чувствуешь себя ребенком, засланным в мир взрослых,
который иногда любит немного пошалить?
Как ты догадался? Именно это создает мне проблемы с девушками. Они воспринимают
меня как человека серьезного и солидного. Но я веду себя с ними как-то не так, подетски.
Скажем так.
Какие впечатления у тебя остались от армии?
Самые хорошие.
Ты где служил?
Сначала в Таманской дивизии, потом месяц-два я кантовался в Москве во втором
пересыльном пункте, и меня отправили на ремонтную базу под Москву, где я был
художником.
Тогда начнем с Тамани.
Натуральный ад на земле, где истории о том, как солдаты утрамбовывают снег телами,
дедовщина и мордобой, - каждодневная реальность. Хотя это тоже оказывается важным
опытом. К счастью, я очень скоро заболел двусторонним воспалением легких, и, когда я
лечился, меня перевели в Подмосковье. Меня так быстро забрали в армию, что я не успел
сбрить усы. Большие, хохляцкие... их в Тамани носят только редкие дембеля, герои. За усы
меня и стали пиздить. А я не догадался их сбрить с самого начала. И они не догадались
сказать.
Сколько тебе тогда было лет?
Двадцать четыре. Ветеранить меня тоже стали не сразу. В их понимании я был уже
взрослым. За мной стоял реальный сексуальный опыт, воспоминаниями о котором я
время от времени делился.
Они из уважения считали тебя своим.
Некоторое время терпели, да. Плюс я соврал, что женат и у меня есть ребенок.
Несколько солдат "азиатского происхождения" стали оказывать мне покровительство.
Они подходили ко мне, смотрели прямо в глаза и говорили: "Женатиков не бьем".
Интересной защитной функцией для армейского бессознательного оказывается
наличие в твоей судьбе женщины. Не здесь, где-то там... Но именно это по какому-то
странному, неписаному правилу может служить охранной грамотой - сам факт наличия
женщины или жены. Первый вопрос, который мне, только что прибывшему новобранцу,
задали в казарме: "Ты когда-нибудь видел живую пиздятину?" Ты не боялся
разоблачения?
Потом факт моей неженатости, конечно же, вскрылся бы. С тоской и обреченностью я
ждал, когда меня за член привяжут к кровати и я буду таскать ее по целине... Уже не
помню, как называлась такая экзекуция. Еще у нас все время проводились гонки на
"Уралах". Под кроватями. У-у-у-у-у... Люди в синих семейных трусах ползали под
кроватями с тазами... У-у-у-у... (Изображает.) Справа взрыв, слева атака... (Входит в роль.)
Впереди препятствие... Или приказ - кочка! Ты засыпаешь в своей кровати, и вдруг кто-то
снизу начинает долбить тебя головой. Когда я впервые пришел в казарму, то услышал
странные тихие аплодисменты, доносившиеся из угла. На посту стоял вытянувшийся по
струнке дневальный, орал телевизор, в воздухе было разлито ощущение странного ужаса, в
котором и раздавались едва слышимые хлопки. И сидят деды. Рядом с ними у стенки
сидит с вытянутыми руками молодой человек. Я пригляделся и увидел, что стула под ним
нет. От напряжения у него так дрожат ноги, что коленки бьются друг о друга. Их тихие
хлопки я и принял за аплодисменты. Ночью нас заставляли работать в бункере. При минус
сорока. Я заболел, но меня долго не пускали на прием к врачу...
По армейским правилам запись на прием должна производиться после вечерней
проверки, поэтому днем заболевать никак нельзя.
Вот и мое начальство было убеждено, что я симулирую. Пока я не упал на плацу. В
госпиталь я попал в бессознательном состоянии, но со своими фирменными усами. Пару
месяцев я пролежал в сырой койке, ел отвратительные картофельные отруби. У меня
долго держалась высокая температура, я ничего не соображал... Но однажды я
просыпаюсь на чистой, белой простыне с двумя огромными подушками и медленно
прихожу в себя. Я в госпитале! Тепло. Свежо. Рядом огромное окно и тумбочка,
заваленная фруктами, печеньем и баночками с вареньем. И я понимаю, что эта тумбочка
вроде как моя. Словно я перенесся из ада в рай. От пенициллина дико болела задница.
Как только я начал подавать признаки жизни, ко мне подошел вежливый и
предупредительный, только-только переведенный в черпаки чувачок: "Привет, мы
избрали тебя старостой палаты. А ты из какой части?" Там все лежали с побоями. А у
меня аристократическая инфлюэнца. Решили, что дембель на блядки бегал и простыл.
"Пойдем со мной", - говорит услужливо. Я насторожился. Встал еле-еле, голова кружится,
состояние ужасное... Приводит в кладовку, где хранятся шинели, запускает в тайник руку,
вытаскивает бутылек с тройным одеколоном: "Пей!" Меня чуть не стошнило. Говорю:
"Пей лучше ты сам..." Буль-буль, буль-буль... Даже губы обожгло. Возвращаясь, мы идем
мимо операционной, открывается дверь, я вижу залитый кровью кабинет, у чувака нет
рук, его режут. Захожу в туалет, а там больному с обожженными руками клизму ставят.
Серьезные впечатления. Спас меня от Таманской дивизии зубной врач Самуил Яковлевич.
Он спросил: "А что ты можешь?" Я же все-таки скульптор...
То есть тебя забрали в армию уже после учебы у Бориса Орлова?
Можно сказать, состоявшимся художником.
Что ты сделал этому святому человеку Самуилу Яковлевичу?
Головку для переключения скоростей в виде обезьяны. Потом он обеспечил этими
штуками всех своих дружков, а потом написал бумагу, что я не могу служить в этих
героических условиях... И я поехал на второй пересыльный пункт, где записался
"скульптором". Что для местного начальства звучало весьма экзотично. С художниками
все понятно, а вот скульптор... Два месяца меня держали без работы из-за отсутствия
спроса. В это время они решили переоборудовать Ленинскую комнату, и мне поручили
делать большой горельеф Ленина.
Первый твой правительственный, можно сказать, заказ.
Вдруг мне говорят: "А ты Ленина вылепить можешь? Нам надо большого, с мордой
лица в два метра. В полуфас. Нет проблем, только съезжу в Москву со старшими
товарищами посоветуюсь. Приезжаю к своему учителю Борису Орлову, он из пластилина
мгновенно лепит головку вождя, объяснив, как делаются пересчеты с ракурсами. Мне
привозят грузовик глины... Набрасываю на доску глину и начинаю лепить. Терпеливо,
месяца полтора-два. Меня никто не трогает. Тем более что командир полка дал указание:
"Пока Кулик не слепит Ленина, никто не пойдет на дембель..." Наступила самая
счастливая моя армейская пора. Дембеля чуть ли не плясали вокруг меня. Я ел, спал и пил
сколько душе угодно. Тем более что и люди вокруг подобрались подозрительно
интеллигентного вида. Грубое хамство там совершенно отсутствовало. Зато бурно цвела
настоящая мужская любовь... Когда я заканчивал лепить, прошелестел слушок: с
проверкой должен приехать генерал из Генштаба принимать работу... Мне предложили
поторопиться. Я заканчиваю, и вот завтра мы уже должны снимать форму. Накануне
пошел в увольнительную. Навещать знакомых. Разумеется, в "гражданке"... Возвращаюсь
в час ночи. Обычно в это время казарма еще гуляет и гудит, на улице слышно... А тут
встречает гробовая тишина... Дневальный стоит как вкопанный. Я тихо переоделся,
спускаюсь в Ленинскую комнату, включаю свет и вижу, что мой Ленин... (изображает
сморщенную физиономию) жутко выглядит: черты его лица собрались в центре. Будто бы
ему брезгливо на нас смотреть... Скрутило, будто очковая змея ужалила. Или, точнее,
плюнула в морду... У меня шок. Я врываюсь на целину, воя белугой: "Что случилось?"
Выбегают перепуганные дембеля в одних трусах. "Олег, спасай!.." Резвились, играли и
уронили огромный рулон. Он подбил опору, и скульптура рухнула на ведро с водой и
тряпкой, стоявшее рядом. Центральная часть смазалась в дулю. Они его подняли и, как
могли, выровняли... Попытались выровнять. Но все части сжались в районе носа. В
полной неприкосновенности остался только большой красивый лоб. А один глаз
вывернулся как на картинах кубистов. Но главным оказалось выражение - будто Ленин
принюхивается: бе-бе-бе... Всю ночь я раздвигаю щеки и нос, вправляю обратно глаз...
Получается относительно пристойно, но, поскольку всех недочетов я исправить не смог, у
Ленина осталось несколько брезгливое выражение физиономии. Главную трудность
создавала темная глина: честно говоря, я не очень понимал, что делаю. Потом я быстро
снимаю форму...
Что значит "снять форму"?
Голова делится на 14 частей, каждая из них замазывается гипсом, получается
двухметровая гора деталей... Потом я вынимаю оттуда глину, форму склеиваю, вычищаю,
подчищаю швы, шпаклюю, смазываю специальным раствором (смазкой) и заливаю туда
гипс. Получается то, что получается. Через двадцать минут гипс схватывается, теплеет и
начинает распирать форму изнутри. Нужно срочно отбивать эти куски: если вовремя не
отбить, он снова сожмется, и тогда вытащить его можно только лишь с существенными
потерями. И тут вдруг орут: "Генерал приехал!.." Все кинулись встречать его как раз в тот
момент, когда надо срочно Ленина отбивать. Генералу доложили. "Пусть художник
работает, а мы посмотрим..." Понятно, что генералитет не в курсе моих технологических
секретов. Вот я и придумываю для них небольшое представление. В Ленинской комнате
собирается все начальство, полковники и подполковники, вся эта компания. И тут
художник в халате и с зубилом подходит к формам, бух, кожура отскакивает, сразу
становится видно глаз и полщеки. Все: "Ах..." (изображает немой восторг). Тут я бью еще
раз, мусор откалывается, и, словно бутон распустился, мой Ленин выходит наружу. С
легкими рисочками. Генерал подошел, посмотрел и вымолвил многозначительно:
"Отсекаю все лишнее..." Ленин ему понравился. "Поздравляю, гениально..." И с линией
партии совпадает. Потом мы начинаем вешать этого Ленина под потолок и тоже с
необычайными трудностями. Вместо того чтобы соорудить леса, наш ефрейтор Чесалкин
выстроил пирамиду из парт для занятий... Парты чуть-чуть гуляли в разные стороны,
поэтому, когда пирамида (пять рядов) оказалась выстроенной, ее так шатало... Стали
палками подпирать - сначала парты, затем меня в жопу... Но, слава богу, все остались
живы и здоровы. Глаз Ильича продолжал косить... Когда его подсветили, все
неисправленные моменты дали выражение сдержанного напряжения. Как если бы кто-то
в Ленинской комнате пукнул, и Ленин напрягся, принюхивается...
Значит, где-то существует эта твоя авторская работа.
На втором пересыльном пункте.
Она подписана?
Сбоку я нацарапал зачем-то: "Ленин". И меня перевели в какую-то часть, где
безумный полковник захотел увековечить себя и сделать памятник героям Нахабино. Так
я попадаю на ремонтную базу, где меня как художника селят в самую худшую роту - к
водителям. Если в Тамани ветеранство (дедовщина) было жестоким, то здесь гнусным и
мелкопакостным. Первое, что я узрел, - чтение присяги с одновременной мастурбацией.
Какого-то солдата сначала побили шлангом по морде, а потом он сидит почти передо
мной, читает и дрочит. "Я, гражданин Советского Союза... торжественно клянусь..." Чтото
в этом духе. Он брызнул на словах "и пусть меня покарает рука товарищей". В этой
части меня тоже били, но не сразу.
Что за провинность?
Я шел к замполиту мимо курилки, в которой сидели старики. Меня подозвали, а я не
подошел: "Некогда... Давайте, ребята, попозже..."... А надо было подойти. Ночью меня
поднимают вместе с другими новичками и строят в каптерке. Девять молодых, духов. У
дедов был излюбленный трюк: старики по очереди испытывают тебе пресс... Все стоят в
трусах и в майках, по ни-точ-ке... Майки с глубоким декольте... А они лупят в пресс
(надев перчатки) до тех пор, пока человек не падает. Но при этом следует терпеть. Или ты
не мужчина. Не солдат. Я терпел эту процедуру с неделю. Добавлялись новые, еще более
изощренные издевательства... И я решил написать донос. Но одного не послушают. И я
подговорил всех молодых: "Ребята, мы все в синяках, живого места не осталось, все
кончится смертоубийством: они же пьют, входят в раж... Давайте напишем письмо". Эта
обосранная советская молодежь согласилась. Сложность в том, что коллективные письма
по армейскому уставу не рассматриваются. Ответственность должна быть
индивидуальной. Я и предложил: "Давайте напишу первый, а потом все остальные..."
Нашел с кем иметь дело, с затурканными одногодками... Всю тяжесть выполнения общего
плана я взял на себя. Им оставалось только, когда их вызовет замполит, подтвердить мои
показания.
И они подтвердили?
Я поступил хитрее. Я пишу телегу, всем показываю, а затем подхожу к замполиту по
какой-то совершенно второстепенной надобе и делаю вид, что письмо отдано. Я решил их
проверить. И хотя по натуре своей я человек искренний и честный, я понимал, что любой
замполит постарается подобный скандал замять. Но когда я вышел, а они отказались
последовать моему примеру, я честно признался, что и не думал отдавать замполиту
письмо: "Это я вас, пидарюги, проверял". Им стало легче и светлее. Но тут дембеля
подставились сами: одного из первачей они отмудохали так, что он не смог встать. Все
вскрылось, кого-то сдали в дисбат. И деды перестали драться. От воздержания чесались
кулаки. А тут они еще посмотрели "Спартак" с гладиаторскими боями. Как им это
понравилось! Они решили воспитывать нас нашими же руками: и придраться
невозможно, и доза кровавых зрелищ обеспечена. Как всегда это бывает в армии, у
ветеранов были свои любимчики. Наибольшим признанием пользовался такой народный
тип, Шнопак: русский мужичок, который может и на дуде сыграть, и за водкой сбегать,
услужливый, сильный и энергичный. Он был чуть-чуть пониже меня, но шире в плечах.
Меня выставили против него. Перед тем как войти в клинч, я сказал ему: "Шнопак, давай
я немного посимулирую, потом упаду, ты победитель, тебе почет и слава". В ответ он
промычал что-то невнятное... И я стал боксировать, даже и не закрываясь. Понятно, что я
не профессиональный боксер, не умею ловко драться... Вдруг он меня как ебнет, у меня в
глазах посинело. Я говорю ему: "Шнопак, ты что делаешь, я же согласился тебе
поддаться, чего ты мычишь-то?" А деды уже ставки делают и как резаные кричат... Азарт
нарастает. Обычно ставки делали на сигареты. Или на пайку за обедом. Например, лук -
высшая армейская валюта. Накурено, душно... Каждый раз деды меняли условия поединка.
Различались тайский бокс и европейский. Нам на этот раз выпал европейский, то есть
ногами бить нельзя. Я закрываю туловище, а Шнопак вдруг бьет меня ногой по яйцам... Я
взвыл от боли и выставил вперед руку. Слава богу, руки у меня оказались длиннее, чем у
Шнопака. А он изо всех сил, ничего уже не различая, молотит по моим рукам.
Постепенно я прихожу в себя... А мне дали плохие перчатки, верхняя мягкая часть их уже
отрывалась. Они хотели меня ослабить, но получалось, что я могу ударить Шнопака
практически открытой рукой. Я и ударил, мало не показалось. Когда он открылся, я
въехал ему в подбородок. Это оказался один из лучших ударов в моей жизни. Он мягко
поплыл, отодвинулся к столбу... Я медленно подошел и совершенно расчетливо
(ощущение загнанной жертвы) добавил ему снизу. Совершенно при этом забыв про трубустолб
у него сзади... И Шнопак падает носом в пол. Я тогда выиграл целую кучу сигарет:
мне полагался какой-то процент, а на меня поставили всего два солдата. Пять к одному.
Представляешь, как они разбогатели?! Тогда я и решил перевестись куда-нибудь в другое
место. У нас был завотделом кадров - прапорщик Лосиков. Подошел к нему: "Нельзя ли к
пожарникам перевестись?" Он сразу въехал в суть проблемы: "Бьют?" Я промямлил о
расхождениях в понимании устава... Неинтеллигентная среда, низкие духовные запросы...
"А что ты можешь?" - спросил прапорщик Лосиков. "Я все могу", - без ложной
скромности ответил рядовой Кулик. "Распятие из серебра сделать сможешь?" "Конечно,
могу. Про серебро не знаю, но из олова запросто". Он достал мне олово, друзья из Москвы
привезли распятие, и я сделал слепок. Стал отливать ему эти распятия. Штук пять, и за
это он меня перевел к пожарникам. "В понедельник уходишь". А разговор состоялся,
предположим, в четверг. Я должен был пробыть у водителей еще четыре дня. Ветераны
мои чудовищно раздухарились, пошли в разнос, не остановить. А я почувствовал свободу и
внутренне воспарил. И вот опять ночное построение, и дед, редкий мудила Федор
Федорович Чувалов, русский, выросший в Нальчике (русские, перенимающие азиатские
понты, - самый худший вариант советского человека, трусливая, агрессивная крыса),
выстроил девять молодых бойцов и начал процедуру проверки пресса. Лупил он зверски.
Мои ямочки возле рта он принял за глумливую улыбку. "Ты что улыбаешься?" Я тут же
улыбаюсь, но говорю: "Я не улыбаюсь..." - "Нет, ты улыбаешься..." И бьет мне уже не по
прессу, а по физиономии. У меня краска в голову, я перехватываю его руку за спину,
хватаю за волосы и кидаю в угол на шинели. Рядом углом стоит огромный десятитонный
сейф. И получается, я кидаю его головой на него. Сообразил в последнее мгновение, на
ходу изменив ему траекторию падения. Он так хрястнул бы... в последний момент я его
разворачиваю и головой в эти шинели. Он туда залетает, а я его держу. Орет, матерится, а
я продолжаю его держать. Приглушенно орет, почти ничего не слышно. Держу минут
пять, пока он не сникает окончательно. Я оборачиваюсь: желтый линолеум, неоновый
свет, и стоят молодые солдаты, будто ничего не происходит, - по стойке, по струнке. И в
строю осталось только одно пустое место - мое, как отсутствующий зуб в улыбке
голливудской звезды. Стадо, быдло, нас это не касается. А я продолжаю держать деда...
Мне аж поплохело... Убивать его - преступление. На худой конец сбегу из казармы. Но
видимо, ему там тоже стало худо: когда я его отпустил, он вылез синий.
А я вернулся в строй. Он подошел сзади и кулаком дал мне по затылку. Уже ослабленно. В
обычной ситуации он мне голову разнес бы. А тут ему хватило. Попил водички и лег в
койку. Мы стоим. Я отошел в сторону и открыл щеколду у ближайшего окна: если сейчас
дембеля вломятся, я выскочу из окна и убегу. Открывается дверь, заходит какой-то дед:
"Чего стоите? Давайте по местам, спать". И я понял, что пострадавший никому ничего не
рассказал. Утром на разводе Чувалов встал за мной и начал нашептывать в ухо: "Тебе
пиздец, трали-вали", я бортанул его задним фасадом: "Пошел на хуй". В ответ он врезал
мне со всей силы, и я вывалился из строя. Офицер удивленно поднял бровь. Я закричал:
"Федор Федорович Чувалов дерется кулаками!" Что по армейским правилам - полное
нарушение политеса. Офицер приказал сделать Чувалову шаг вперед. "Да я, товарищ
командир, случайно, извините, товарищ командир..." "Чтобы больше такого не было..." -
"Есть, товарищ командир..." - "Встать в строй..." После проверки я зашел в казарму,
чтобы забрать вещи. По дороге подобрал два камня, положил их в карманы и начал
быстро собираться. Заходят медленно (я же никуда не денусь) деды. А я быстро-быстро
сворачиваюсь. Они ничего не понимают, смотрят на меня, ка
...Закладка в соц.сетях
