Жанр: Драма
СКОТОМИЗАЦИЯ Диалоги с олегом куликом
... и сдали за очень небольшие деньги. Володя Овчаренко очень
щедро (это был его самый мудрый шаг) финансировал создание гигантского прозрачного
павильона, в котором выставили свои работы шесть художников: Иван Чуйков, Дмитрий
Гутов, Витас Стасюнас, Александр Мареев, Владимир Архипенко и я. Можно ли назвать
наш жест ландшафтным искусством? Разговор на этой выставке шел о большой русской
форме, постоянно подвергающейся активным атакам со стороны жизни. Жизнь
вмешивается в искусство, становится его составляющей частью.
Как вы собрались в такую компанию?
По формальному признаку. Все работы должна была объединить идея прозрачности.
Дима Гутов сделал там, вероятно, свою лучшую работу, подвесив в небе несколько тысяч
воланов для бадминтона, точно облако. Ему активно помогал Костя Бохоров, без которого
эта работа, возможно, и не состоялась бы. Ваня Чуйков дал свою работу с окном, в
котором появлялись силуэты из картины Вермеера "Девушка, читающая письмо". Володя
Архипов повесил на дереве окно, в котором совмещались три типа прозрачности: там
было три створки, одна из которых была со стеклом, другая - без стекла, а третья -
приоткрытая. Саша Мареев построил стену, покрытую кальками, где зависали насекомые.
Витас Стасюнас сделал серию разбитых и потом будто бы зашитых окон. Я поставил
трехмерные скульптуры: за счет перекрещивания под углом 90 градусов двух стекол
внутри создавался трехмерный объем. Например, трехлитровая банка, или простой куб,
или отсутствующая человеческая фигура.
Где сейчас все это?
Рассеялось и погибло, стало действительно невидимым. Как и положено прозрачным
объектам.
V. Кулик - это все-таки Кулик
23. Инструменты
По поводу МХАТА. Ты как актер работаешь телом. Именно тело является твоим
инструментом. Ты чувствуешь через это истончение себя и своей физической сущности,
некую утрату?
Да. Но если у меня есть запасы дерева, металла, ваты, сурьмы, базальта и
художественно интересных идей, простой мне не грозит. Когда заканчивается один
материал, я начинаю работать с другим. Тело не то чтобы исчерпало себя в качестве
подручного материала, но я слишком хорошо его исследовал, освоил. Тело как материал,
как прием.
Рядовой инструмент?
Ну, еще недостаточно рядовой.
Один из?
Да. Один из хорошо освоенных, важных для меня инструментов.
Твои акции часто связаны с риском. Какие потери для твоего тела кажутся самыми
серьезными?
Например, руку разрезал до кости в Риге. Или в Роттердаме, когда я делал прогулку
себя-пса по городу. Этой акцией я открыл первую "Манифесту" за день до официального
открытия, чтобы у прессы был информационный повод. Жест доброй воли, но
одновременно и принуждение. С одной стороны, я собирал всю прессу, с другой - я
должен был в полном одиночестве отдуваться за весь художественный процесс. Я решил
пройти на четвереньках километра три до озера, туда и обратно. И не очень рассчитал
усилия: когда идешь на четвереньках, быстро устаешь. Пока я дошел до озера, у меня на
ладонях и на коленях образовались волдыри. Если туда я шел часа полтора, то обратный
путь растянулся часов на пять. Просто сил и возможностей идти уже не было. Я
переминался, переступал с ноги на ногу... и, когда все-таки дошел, кожа слезла, и руки
покрылись влагой - сукровицей. Это хозяйство заживало неделю. Каждый день приходил
врач и все мне перебинтовывал, и выглядело это достаточно убедительно. Как у
подопытного животного, искалеченного экспериментами.
Ты ведь очень волевой и сильный человек. Ты можешь себе приказать
сконцентрироваться и довести акцию до конца?
Приходится. Была одна малоизвестная акция "Предвидение будущего" (1997). Я
проводил ее в Италии, недалеко от Сиены, в карьере, где Микеланджело Буонарроти
добывал мрамор. В ночь на Ивана Купалу. Огромный квадрат карьера размером сто на сто
метров, внизу изумрудно-зеленая вода, скалы ровные, точно отполированные, как если бы
космический пришелец вытащил из земли куб пространства. В центре озера стоял плот,
накрытый овечьими шкурами. Плот немного притопили, и создавалось ощущение, что
шкуры плавают. Над озером был натянут трос, а с него буквой "т" свешивался другой. В
кромешной темноте я подплывал к плоту, вылазил. Сверху на меня спускалось тело
овечки, я разрывал его, и на меня лились потоки крови (зашитый внутри баллон красного
ликера). Потом я цеплялся за этот трос и, отталкиваясь ногами, кружил над водной
гладью. Со скалы меня освещал тонкий луч прожектора, зрелище вышло странным и
красивым. Чтобы минимизировать видимость технических приспособлений, взяли
тонкую веревку и обвязали меня под пахом, завязав на поясе. Когда я попробовал
подняться днем и в штанах, вышло больно, но терпимо. Но когда уже во время проведения
акции я оттолкнулся от плота, канаты въелись в нежные места промежности - полная
иллюзия, что тебя полоснули бритвой между ног. Капроновый шнур, на котором ты
висишь, подвешенный
практически за яйца. Это было больно, но, главное, совершенно неожиданно. Я должен
был летать и наслаждаться полетом, а вместо этого я визжал как резаная свинья. Слава
богу, что я догадался по скалам расставить огромные, в человеческий рост динамики, по
которым передавали волчий вой. Но я перекрывал даже его. Есть такой известный
художник Микеланджело Пистолетто. Он мне сказал потом: "Вы знаете, Олег, мне так
понравился ваш полет, в нем было столько экспрессии, силы, вы выглядели как небесный
танцор..." Он даже представить себе не мог, что меня корчило от боли. Но больше всего
Пистолетто понравился саунд: "Волчий вой и плач ребенка!" Я ему объяснил, что плакал
не ребенок, а мужик, которого подвесили за причинное место. А ты знаешь, кто еще так
пищит? Белуга, когда попадается на крючок рыболову. Нутряной и истошный плач. Шоу
выглядело пафосно и патетично. Ночь, зрители стоят на скалах, весь итальянский
истеблишмент. Все это происходило недалеко от очень крутой тюрьмы на вершине скалы,
в которой томились всего три узника. Отцы сицилийской мафии. Там тюрьма, тут волки
воют, потом луч на мгновение гаснет, и я должен исчезнуть: отстегнуться, прыгнуть в
воду... Луч шарит по озеру, поднимается туман, и появляется корабль. Следом за мной
выступала одна французская художница, на воду выпускали ее объект - круглый
космический корабль с лампочкам, который плавал по озеру, транслируя мелодичные
песни, под них он словно бы танцует... И вот луч гаснет, я начинаю отстегиваться, а
отстегнуться не могу. Кое-как высвободился, но в процессе падения в воду потерял
ориентацию в пространстве, а у этого озера только один выход, все остальное - скалы.
Плыву в полной темноте. Утыкаюсь в стену. Плыву параллельно стене, людей нет, меня
охватывает ужас. Холодная вода карьера. Так получается, что звучащий корабль ездит все
время за мной: я от него, он за мной. При этом ищу выход и не могу его нащупать. Когда я
его все-таки нашел, то был уже в полуживом состоянии. Выполз из воды и был уверен, что
в паху у меня все разрезано. Слава богу, кожа не лопнула, крови не было.
Какая твоя акция оказалась самой физически тяжелой?
Конечно, "Броненосец для вашего шоу" в Генте.
24. Статус
Тому же обывателю я хочу быть представлен не как художник, а как безусловный
осколок реальности. Все остальное условно, и можно подвергнуть сомнению, художник
ты или нет. Но как непременный атрибут московской жизни, составная часть московского
мира ты не можешь быть выведен за скобки. Как Жириновский или Лимонов, как
политики, как пресловутый новый русский, как бизнесмены, бандиты, как театр, как все
эти любимые народом места для гуляния. Который нравится или не нравится, но он есть.
Такой персонаж заслуживает внимания уже лишь потому, что он есть. Потом пройдет
время, и его можно будет рамировать, оформить, как-то выделить. Но это задача уже
архивно-коммерческая. Дело музейщиков, критиков, а не галерейщиков, которые
собираются стричь на этом купоны и зарабатывать деньги.
Как только мы делаем такую скидку, сноску, что "я - явление жизни", меня становится
легче интерпретировать. В Москве живут вот так. Я бы даже назвал номинацию, по
которой мне бы хотелось проходить, не "искусство", а "стиль жизни".
Ты каждый раз не знаешь, как может закончиться очередное твое выступление.
Когда я был на твоей акции в московском зоопарке, меня поразила партизанская
атмосфера твоей вылазки. По-тихушному пришли, ты разделся, вскарабкался на клетку
с обезьянами... Потом пришлось смываться от разгневанных охранников. Для того
чтобы тебя не узнали, мы поменялись с тобой майками и очками. Помнишь?
Партизанщина была оправдана сутью задуманного. Ученые-биологи вторглись на
чужую территорию, а я вторгся к ним.
Тогда во время акции я задумался: а почему акции с использованием своего тела
должны делать именно художники? Не артисты, не писатели, не политики, а
художники, призванные своей профессией к мольбертам?
Я и сам до конца не могу объяснить себе этот феномен. Но есть одна странная
особенность: мне верят. Если режиссер снимает фильм, где персонаж имеет интимные
отношения с козой, это никого не возмущает, актер говорит не о себе. Все понимают:
имеет место быть художественный вымысел. Если об этом пишет писатель, это
воспринимается еще более отчужденно. Но если я выставляю фотографии, где я с козой,
все воспринимают это как мой личный акт. Причем не только художественный. И это уже
не воспринимается как метафора.
Почему так сложилось?
Видимо, еще с 20-х годов, когда художники активно вмешивались в политику, борясь за
статус социального реформатора. Но раньше все это было эскизами, политическими
опытами эстетической деятельности, а не чистыми артистическими жестами. Художники
сами провоцируют подобное отношение к своей деятельности: де, то, что рассказывает
художник, было на самом деле. Я делаю вещи намного мягче, чем Гринуэй показывает
или Сорокин описывает, но к ним отношение доброжелательное и мягкое, а мне люди
руки не подают. Какой-нибудь Артемий Троицкий... Что говорить об обывателе - для него
я просто безумный, больной, меня нужно приковать и лечить электрошоком.
То есть ты выводишь свои акции из традиций авангарда? Ты наследник русского
футуризма?
Я бы копал глубже. Современные художники наследуют все лучшее, что есть в
классической русской культуре. От Льва Толстого (идея опрощения) до Федора
Достоевского (идея правды и главенства жизни над искусством). В нашей традиции
правда может быть ложной, или я теперь осознаю ее как ошибочную, и, вполне возможно,
она заведет меня в тупик, но это моя правда. Жизнь не может быть выше искусства не
потому, что она хуже или лучше, а потому, что ее нет. Жизнь - это то, чего нет. Тогда как
искусство - это то, что есть. Когда мы говорим "жизнь", мы подразумеваем под этим
набор фактов и спонтанных движений, если что-то выделять из этого нерасчленимого
потока, получается формализация и, следовательно, искусство. Тупиковая почти идея. Но
она дает огромный потенциал искусству, она дает энергию заблуждения и движения.
Ты постоянно цитируешь и ссылаешься на Льва Толстого. Для тебя это важная
фигура? На протяжении всех наших бесед ты никого не упоминаешь так часто!
Я убит Толстым. Я сформировался на его философии. На идее опрощения. На идее
ухода от всех благ жизни и попытке жить простой и естественной жизнью.
Довольствоваться минимумом. Главное - служение людям. В ранних работах я
представлял себя в образе Христа или в образе замученного раба, я всегда хотел быть
человеком, жертвующим собой ради людей.
То есть, выходит, что ты изначально (неосознанно) был полемически заточен
"против" московского концептуализма, сознательно уходящего в тень.
Я не согласен. Ни против кого я не "затачивался". Хотя самим фактом существования
мои акции его абсолютно отрицают. В этом и заключается главный конфликт между
нами - если бы я боролся с концептуализмом, я оказал бы ему довольно большую честь. А
я лишь говорю, что они по другой части. Чувствуешь разницу? Мы занимаемся разными
вещами, хотя и то и другое называется искусством, но у нас совершенно разные
агрегатные состояния. Я действительно опираюсь на глубинную русскую (возможно,
слабо концептуально проявленную) традицию. Которая, может быть, излишне
эмоциональна.
Юродивые опять же-таки были...
Меня и называют часто юродивым, шутом. В отличие от концептуалистов, которые
правильно и грамотно выстроили работу, опираясь на западный концептуализм и
западную традицию. А иной у нас вроде бы как и нет. В этом смысле я, скорее, урод:
приходится наследовать традицию, которой как бы не существовало.
Каков же тогда все-таки твой статус?
Отговорюсь словами Мандельштама: "Искусство - это ворованный воздух". А все
остальное от лукавого. Современный художник - преступник, действующий бескорыстно.
Преступая этические или эстетические психологические нормы, освещая темные стороны
того, что называется жизнь, художник делает это ради искусства. Современный художник
должен быть в постоянном поиске еще не нарушенных границ и табу: социальных,
культурных, сексуальных и т. д. Важнее всего - насколько интересны и плодотворны эти
нарушения. Либо они вырождаются в дизайн и культурологическое прожектерство.
Не потому ли на новом этапе развития русского искусства и возникает акционизм,
что сейчас пластические вещи оказываются менее убедительными? Как достучаться до
нашего человека и пробудить в нем чувственность? Как конкурировать с шоу и медиа,
когда картина способна только дыру в обоях загораживать? Вот и последняя большая
выставка в Лувре называется "Искусство как преступление".
Она выстроена вокруг художника Рудольфа Шварцкогфлера, там висят и мои работы.
Потом она должна переехать в Вену. Когда Шварцкогфлер делал свои акции, все его
считали идиотом. Он травмировал свое тело, самый известный его жест - он по кусочку
отрезал от своего члена и посылал себе его по почте. Умер он, имитируя полет птицы,
выпрыгнув из окна. Многие отмечали магическое воздействие его акций.
А Кляйн?
Кляйн симулировал такой прыжок с помощью фотомонтажа. Хотя и говорил потом,
что он прыгал, но снимок не получился, поэтому пришлось повторить. А как это сделал
Шварцкогфлер, видели все. Для современного искусства важно осознать, что это не
религиозный акт и не политический жест, но коммуникативная акция, поэтому и важно,
чтобы тебя восприняло как можно больше народу. Очень важно достучаться до сердец
своих зрителей. Это не значит обязательно стремиться быть понятным всем. Но очень
важно, чтобы тебя понимал хотя бы твой круг. Такой результат и должен закладываться в
акцию: вменяемость, внятность, понятность, прочитываемость без комментариев.
Комментарий может обогащать работу, но не заменять ее.
Как современное искусство соотносится с шоу-бизнесом?
Между ними нет конфликта. Шоу-бизнес никогда не выиграет у искусства. Резиновая
кукла всегда хуже живой женщины. Если ты не нашел контакта с живой женщиной, не
нашел ключика к ее телу, к ее сознанию, не понял ее, ты обречен на резину. Современное
искусство выиграет всегда, если оно искреннее и сильное. Именно это я и пытался
доказать своим перформансом "Броненосец для вашего шоу".
Как современное искусство соотносится с политикой? Актуальный художник
напоминает мне человека, пытающегося найти свой электорат. Для этого он должен
мелькать в медиа, встречаться с общественностью, ездить в провинцию...
Когда современный художник нарушает табу, как правило, он имеет дело с
социальными или политическими запретами. Точно в такой же ситуации оказываются и
политики. Поэтому между ними и возникает конкуренция. Художник -
профессиональный политик, тогда как реальный политик в этом смысле кажется мне
любителем. Все эти юристы и адвокаты не всегда умеют держаться перед публикой и
будить общественное мнение, они часто плохо формулируют свои мысли. Художник как
политик оказывается более амбициозен, чем политик, ибо он хочет оставить свой след в
веках. Его задача - реализоваться не здесь и сейчас, хотя это тоже важная функция, а
выстроить свой проект долгосрочно. Так политик оказывается подвидом неамбициозного
художника.
Тогда кто из политиков наиболее близок к художественному процессу? Конечно,
Клинтон, Жириновский?
Все! И Клинтон, и Жириновский работают с чистой эстетикой, с чистыми массмедиальными
жестами. Они постоянно дают интервью, создают информационные
поводы. И Брежнев, который, сидя в Кремле, говорил (изображает): "Развернем реки
вспять!" Даже Малевичу такое не могло присниться. Поворот рек разрушил бы экологию,
биосферу, но, тем не менее, это же начали делать: рыть каналы, прокладывать дороги...
Очень художественный жест человека, оторванного от реальной жизни. Но активно о ней
думающего как о некоей абстракции. Поэтому политик режет по живому то, что
художник делает на холсте или на собственном теле.
Человек, обладающий ресурсами самой большой страны, автоматически оказывается
здесь художником номер один.
Кто опаснее: политик или художник? Непонятно. Изначально новые идеи выдвигают
художники. Потом менее амбициозные художники - политики - эти идеи догоняют и
начинают проводить в жизнь, выступая как workers (есть такая профессия, в которой
человек оказывается исполнителем чужих замыслов).
Ходил по Москве художник с усами, импозантный, в берете. Карикатура, сошедшая со
страниц "Крокодила". "Нарисую все человечество", - говорил. Сангиной, углем, пастелью
рисовал великолепные портреты. Успех нулевой. Никому неинтересно. А он даже вошел в
Книгу рекордов Гиннеса, нарисовав то ли семь сотен портретов без перерыва, то ли семь
тысяч...
Современное искусство формируется не тем, что делают художники, а тем, как
критики его представляют. Какие критики какие вопросы ставят. Как критика понимает
запросы обывателя. Как она его рамирует. Критика должна меняться так же динамично,
как художник, как жизнь. Это же не наука.
Представь дерево. Нельзя же говорить, что искусство - это ствол, и все. Все процессы,
сейчас в дереве происходящие, важны для жизни. Хотя с точки зрения культурологии с
большой дистанции ты можешь говорить, что искусство - это вот это. Или вот то.
Такого понятия, как художник, вообще не существует. Оно все время меняется. У него
все время разные функции. От самой уничижительной до самой возвышенной. От
коммерческой к гораздо более коммерческой. Художники во времена Энди Уорхолла -
более бездуховные существа, чем торговцы мясом, уважающие детей, семью, устои. А
художники - наркоманы и развратники. Посмотри сейчас западные фильмы: если
ублюдок - убийца, то он обязательно художник, музыкант или композитор. На худой
конец любит книги читать.
Функция творческого человека все время меняется, все время плывет. Меняется жизнь.
И это для художника самое важное. А для критика все время нужно делать сноску. Вот
Бодрийар - его маленькая статья "Войны в Персидском заливе не было" сделала гораздо
больше, чем все политики, вместе взятые. А он просто четко понял и проследил смещение
непосредственной реальности. Мир отныне воспринимается через информационные поля.
Все меняется. Эти изменения и есть то, чем должен заниматься художник.
25. Критерии
Культурная парадигма меняется, из нее уходит литературоцентричность, она теряет
власть, которую, между нами говоря, она не так долго и удерживала.
На первое место выходит изображение или жест, но не как центральное звено в работе
художника, а как обертка. Если посмотреть на бутерброд (внутри - сосиска, снаружи -
тесто), то сосиска - это сама жизнь, непрерывный поток изменяющейся реальности. А
тесто - это то, что наворачивает на нее художник. И насколько оно будет вкусно, зависит
от художника. Это очень важно.
Если ты посмотришь на мои самые яркие жесты - убийство Пятачка, выставка с
замурованными солдатами, - все они погружены в реальность, из нее растут, в ней
располагаются.
Скажем, я привел в галерею сотню солдат. Предварительно построив фальшивые стены
- между настоящими стенами была еще одна стена, и в ней мы прорезали дырки. В эту
щель зашла рота солдат, вытянула руки, и им были даны картины. Когда вошла публика,
она увидела только эти руки, торчащие из дырок, изрезанные, в царапинах, наколках,
держащие картины. И еще запах, чудовищный запах казармы, что сочился из щелей в
стене. И тихое копошение, толкание, сдавленный мат. Публика сама оказывалась неким
персонажем, ведь непонятно, что показывают, - все эти ощущения унижения, и
солдатского, и твоего собственного, согласия с этим жестом, несогласия.
Все эти эмоции наглухо отодвигали искусство на второй план. Хотя в центр
экспозиции была поставлена ее величество картина. Но на них никто уже не смотрел. Все
начинали жить какой-то своей жизнью. Жизнь протекала там, за стенкой, и здесь, среди
зрителей, между ними возникали этические взаимоотношения, от которых волосы
поднимались дыбом.
И заметь, никакой литературы!
Каковы критерии качества современного искусства? Как отличить хорошее
искусство от плохого?
Если судить по качеству, мы можем вспомнить примеры, как плохо сработанные, на
коленке, вещи являлись шедеврами современного искусства, и, наоборот, вылизанные,
вычищенные являются халтурой. В современном искусстве важен контекст,
определяющий место художника и значение его работы. Как художник работает с
контекстом, как он его понимает, как чувствует и как его работа действует на зрителя,
какие струны она в нем задевает... Грубо говоря, насколько эта работа оказывается
"живой". Важно, чтобы в работе была одна очень ясная и понятная всем идея.
Вот пришел на выставку простой человек со стороны... Как ему понять, что ему
всучивают - оригинал или подделку?
Простому человеку со стороны ничего объяснить нельзя. Пусть ориентируется на имя.
Если на объекте стоит подпись: "Кулик", или "Кабаков", или "Борис Михайлов", "Борис
Орлов", "Иван Чуйков", "Купреянов", то это хорошее искусство. Если на объекте стоит
неизвестное ему имя, скорее всего, окажется, что это плохое искусство. Хотя все может
быть и ровно наоборот.
Тогда очень просто раздуть то или иное имя, преувеличить его значение для
процесса...
Часто так и происходит. В такой подмене участвуют не только галерейщики или сами
художники, но даже крупные музеи. Например, Джулиан Шнабель стоит миллионы
долларов, но не является хорошим художником, так, плохонький живописец...
А если ближе к нашим осинам?
Какая-нибудь студия Белютина практически в полном составе. Эрнст Неизвестный,
например. Даже не буду говорить про Глазунова и Шилова, потому что они занимаются
немного другим. Все они, строители или политики, не имеют к современному искусству
никакого отношения, поэтому их нельзя назвать плохими или хорошими. Церетели нужно
оценивать за бюджеты, выбиваемые им из московской мэрии, Шилова - за освоение
нежилых площадей...
Люди, перемещающиеся по городу в общественном транспорте. Разве нельзя назвать
их участниками перформанса под названием "Поездка в общественном транспорте",
весьма волнующем и волнительном для всех его участников... Кому-то на ногу наступили,
кто-то пытается проехать без билета. Можно ли эту поездку считать произведением
современного искусства?
Только если в салон зайдет художник и скажет: "Товарищи, вы участвуете в
перформансе Иванова", а потом, когда троллейбус проедет одну остановку, художник
скажет: "Спасибо, перформанс закончен". Все это обязательно должно быть
задокументировано и, главное, рамировано. Современное искусство - это то, что названо,
назначено современным искусством. Если называния не произошло, это не искусство.
Именно поэтому Гитлера нельзя назвать художником. Не потому, что он делал
нерадикальные вещи, а потому, что он не называл это искусством.
То есть главное в современном искусстве - это не объект?..
Все-таки это рама. Она понимается тут не в буквальном смысле. Важна подача, то, как
объект инсталлируется. Как, каким образом художник отделяет свой артефакт от мира.
То есть современное искусство невозможно без медиального напряжения вокруг.
Медиа и есть главная рама для объектов современного искусства?
Без сгущения контекста современное искусство невозможно. Поэтому простому
человеку объяснить что к чему нельзя. Йозеф Бойс делал перформанс: "Как объяснить
мертвому зайцу современное искусство". Человек в троллейбусе и есть тот самый
мертвый заяц. Вне контекста (своего личного или большого культурного) многие объекты
(вспоротые холсты или белое на белом, да тот же Малевич, кто угодно) не значат ничего:
каждый художник, помимо того, что работает в большом историко-культурном процессе,
создает и собственный запах. Животные опознают друг друга не по цвету шерсти, не по
величине клыков, но по запаху. Запах и говорит о статусе животного, его претензиях и
амбициях. Так и аура искусства определяет значение индивидуальных проектов. Эту ауру
нужно понимать или изучать на худой конец. Конечно, знание контекста - не есть наука,
но, тем не менее, обладание им требует определенного напряжения. Но напряжения
требует все. Без напряжения дается только массаж. Не эротический, кстати.
Если от твоего имени убрать медиальное напряжение, что останется в сухом
остатке? Сколько уходит на пиар, на раскрутку имени, работ, метафор?
Я постоянно замечаю в себе комплекс непризнанного гения. Сколько бы ни писали и
ни говорили, мне всегда мало. Как только я вижу статью о другом художнике, о событии,
в котором я не участвую, меня пробирает волна ревности...
Не спишь ночами?
Иногда случается и такое. Потом начинаешь корить себя, осуждать: нельзя же быть
таким эгоцентриком, это губительно, и, вообще, искусство одного человека неинтересно,
надо сравнивать, нужна конкуренция, но в конечном счете все это оказывается
разговором в пользу бедных. Потому что каждый последующий шаг других художников
вызывает во мне такие же сильные и противоречивые чувства.
Раньше я выдвигал массу теорий. Сейчас я уверен, что дело художника - создавать
сдвижки, менять акценты, ставить странноватые метки на теле живой реальности. И здесь
...Закладка в соц.сетях
