Жанр: Драма
СКОТОМИЗАЦИЯ Диалоги с олегом куликом
...твом, без учеников, - пустоцвет. Зачем
в него инвестировать деньги, если завтра все исчезнет. Это явление уже неживое. В Энди
Уорхола вкладывают деньги, так как его знаки прочитываются по всему миру, поп-арт
идет и развивается, разрастается, как дерево. Джеф Кунс - прямой потомок Энди Уорхола,
не говоря уже о Демиане Хирсте. Следовательно, цена на Уорхола, как и на Бойса, будет
только расти. Ничто не стоит на месте, и, если на Кабакова цены не растут, как говорят
некоторые, значит, они будут падать. А ты все время движешься чуть-чуть вверх, чуть-чуть
вниз. Вопрос времени. Поэтому если Кабаков не любит Россию и считает, что ее вроде
как бы и нет, то это абсолютно не значит, что мы, и тем более Россия, должны отвечать
ему тем же. Неразумных, но ярких людей нужно прощать, как детей, любить и ждать,
когда они вернутся. Это важно для Кабакова и важно для нас. Надеюсь, суд мадам
Антоновой не есть суд истории.
В каких вы отношениях? На видео твоей собачьей акции в Цюрихе, когда ты
перекрываешь вход в музей, видно, как Кабаков с нескрываемым ужасом наблюдает за
перформансом, стоя за стеклянными дверями.
После этой акции он сказал, что никогда не вернется в Россию, так как, если жизнь в
ней заставляет идти художников вот на такие действия, ему, Кабакову, там делать нечего.
Это не была критика, просто он оказался вне ситуации в нашей стране, мало понимая, что
у нас происходит. Мы встречались с ним после этой акции, и он сказал мне, что не спал
всю ночь, находясь под впечатлением от увиденного. Ему это было дико интересно. То,
что происходит в России, он воспринял как негуманное и травматическое для здесь
живущих, хотя и плодотворное для искусства. Это ситуация, где быть собакой не кажется
странным. Возможно, для стороннего наблюдателя это действительно не очень приятная
роль, тем не менее образ художника-собаки из России кажется мне почти нормальным.
Скорее, наоборот, если я нацеплю бабочку, западный истеблишмент удивится - от нас все
еще ждут только варварства... И художники здесь только портретисты... Потом мы
виделись с ним еще несколько раз, разговаривали, обменивались мнениями на разных
вернисажах... Кабаков подходил ко мне и был очень общителен. У нас никогда не было с
ним войны, только заочная полемика, которая лишь помогает искусству. Сейчас он,
кажется, относится ко мне вполне позитивно. Даже Кабакову я сумел доказать, что имею
право на существование. Надеюсь, что доказал, да. Я же тоже не против концептуализма и
с Володей Овчаренко выставлял в "Риджине" Монастырского и "Медгерменевтов".
Концептуалисты сделали для русского искусства очень много: разработали язык,
пришедший на смену утробному бурчанию левого МОСХа ("Я так делаю, потому что я так
вижу"), сформировали какие-то институции. Из чего позже появился вполне
сформировавшийся класс самостоятельно мыслящих художников (Купреянов,
Дубосарский и К°). Не из самих концептуалистов, помимо них, но выросло
андерграундное искусство, оперировавшее уже вполне понятными критериями - для чего,
почему и как. На этой базе, собственно говоря, мы и строим сегодня свою деятельность.
Если русское искусство выживет как конвенциональное, то только благодаря художникам
этого круга.
Сначала я дико комплексовал, когда видел, как люди читают западные журналы, знают
имена, кто от кого произошел, все эти фовизмы, лучизмы, кучизмы. Где, как и что.
А потом, когда я занялся художественными жестами, понял, что копирование чужих
достижений к живому процессу не имеет никакого отношения.
Самые интересные фигуры нынешней мировой арт-сцены важны прежде всего тем, что
их творческий импульс базировался на импульсе жизни. В них никогда не было
литературной или концептуальной заданности. Это не было творчеством,
спровоцированным репродукциями из цветных журналов, как, скажем, работы многих
наших подпольщиков. Они же смотрят плохие переводы, плохие картинки, потом
переваривают информацию, накладывая на все это маниакально-депрессивное сознание
советского подпольщика. И только потом выдают некий продукт. Как этот продукт
возник, такой авангардист и сам толком описать не сможет. В каких связях он с западной
культурой или современной официальной культурой, непонятно. Связан ли он с жизнью?
Нет ответа.
Но по поводу этого мертворожденного искусства идут бесконечные разговоры. Для
обывателя все эти выяснения отношений - совершенно чуждый процесс.
Нужно же быть понятным, стремиться к востребованности зрителем.
IV. Личное
Я называют это периодом клинической реабилитации. Современное искусство, бывшее
до меня, - это творчество неадекватных людей. Не в том смысле, что все мы гении и
сумасшедшие, а в том, что люди эти воспитывались в сложной культурно-социальной
обстановке. Поэтому-то искусство только так и можно оценивать. Как творчество
пациентов. Вот я смотрю книжку концептуалистов, это же просто хрень собачья, которая
не оставит никакого следа в искусстве. Из всех них, дай бог, останется Кабаков.
Он останется мощными, яркими вещами и имиджем, созданным в последнее время на
Западе. Он скомкал информацию о советской жизни и вылепил из нее образ маленького
человека, который там моден еще со времен Чарли Чаплина. Шарло, которого он
разыгрывает, прыгает по красным вагонам в Центре Помпиду, изображая человека, за
которым гонится мощная Империя зла. Маленькая букашка, за которой бегает красная
мощная собака. Совершенно ясно и понятно, откуда это происходит. Каков генезис.
Все прочее - картинки пациентов сумасшедшего дома, которые как бы на самом деле и
не сумасшедшие, но поставлены обществом в дебильные условия изолированности от
прочего мира. Советский андерграунд - медико-художественный эксперимент с
ударением именно что на медицинскость.
А я совершенно здоровый человек и хочу дышать полной грудью.
15. Единое и неделимое
Ты доволен своим телом?
С телом у меня связаны самые сильные ощущения и переживания. Самые болезненные.
В детстве я переболел фурункулезом, когда все тело покрывается язвочками. Из-за
простуды крови мне только переливание крови делали раз десять, дрожжей я вообще
выпил целую цистерну. Все произошло из-за увлечения байдаркой. Однажды с товарищем
мы плавали по Днепру и перевернулись. Мой напарник поплыл к берегу. Как
ответственный человек, я стал ловить весла и пытаться спасти байдарку, провозился в
холодной воде достаточно долго. Когда я выбрался на берег, то очень сильно замерз.
После этого сильно заболел, сначала простудой, потом заражением. Моя затянувшаяся
девственность с этим как раз и была связана - я очень боялся раздеться. Когда ходил на
свидания, надевал длинные майки и так затягивал пояс, что одна девушка просто не
смогла ее вытащить из штанов, тянула ее как в сказке про репку. Как-то с одним парнем
старше меня мы пошли прогуляться в парк. Он закадрил двух девиц. Одна оказалась не
очень, а другая весьма симпатичная. Он клеился к симпатичной, а симпатичная почему-то
ко мне. Я был тогда таким застенчивым и неуверенным... Застенчивым - не то слово, я
просто прятался за товарища, но она отодвинула его, затащила на скамеечку в кустах, мы
стали разговаривать. Я все время держал ее за руки, чтобы она не могла ими
манипулировать. А она, видимо, восприняла этот знак совершенно по-другому. В конце
концов, освободившись от "объятий", стала рвать на мне майку. Когда она ее порвала, под
ней оказалась другая. Так я подстраховался, чем очень ее удивил. (Все смеются.) Потом я
это вылечил, но по всему телу остались рубцы. Может быть, ты их даже и видел. Раздеться
для меня было самым сильным и серьезным испытанием. Даже не знаю, с чем сравнить.
Самое страшное на свете. Меня вылечила жена, однажды сказав: "Мне нравится твоя
кожа, она мне напоминает какую-то рептилию..."
Лунную поверхность.
Можно придумать массу красивых сравнений, но все равно это не будет кожа человека.
Когда я осуществил первый перформанс, у меня наступило такое удовлетворение оттого,
что я публично обнажился! И вовсе не потому, что я показал член или жопу, этого как раз
я совершенно не боялся, куда важнее было продемонстрировать спину и грудь. Особенно
спину... Я обратил внимание, что моего "уродства" никто не заметил. Володя Сорокин
мне даже сказал: "Что-то во всем этом есть такое трогательное, я даже чувствую, как у
тебя температура поднимается..." На самой важной выставке "Я кусаю Америку, Америка
кусает меня" один из фотографов снял мою спину крупным планом. Многие
коллекционеры захотели купить именно эту фотографию: человек со следами
нечеловеческого состояния.
Едва ли не с жабрами.
С атавистическими элементами. Теперь мне этот атавизм в себе нравится. Свое тело я
действительно люблю. Более того, именно оно и приближает меня к животности. Люди,
видя меня обнаженным, отделяют мое тело от обычного человеческого.
То есть первоначально твои перформансы выполняли роль терапевтической практики
- излечение себя с помощью искусства?
Тут все смешалось. Период полового созревания и мои чудовищные недостатки
накладывали отпечаток на все остальное, в том числе и на тягу к прекрасному. У меня
был только один шанс потерять девственность - быть изнасилованным. Так и случилось.
Как это произошло?
(Смеется.) Я приехал в деревню, мне было восемнадцать, через год это все и
случилось... Там, кстати, была одна милая девушка, родители попросили, чтобы я обучал
ее геометрии и заодно плаванью. Она тоже очень явно хотела потерять девственность. Но
так как она была моложе меня года на два, то была уверена, что я - взрослый мужчина. А я
вел себя так, будто у меня уже есть большой сексуальный опыт.
Хотя на самом деле ничего, кроме онанизма?
Да, но не так активно. Как сейчас. Вся чувственная сфера для меня была какой-то
преступной, думать об этом казалось мне неправильным. Приходилось подавлять в себе
сильные, несформулированные желания.
Какие у тебя были эротические видения тогда? Если ты говоришь, что тебе и самому
было не очень понятно, что с тобой происходит.
Главное видение, от которого я кончал, даже не притрагиваясь к себе: я иду по городу,
льет дождь, людей нет, и вдруг окна в полуподвал. И я вижу спальню казарменного типа.
На кроватях спят девушки. Как-то я проскальзываю туда, спускаюсь и начинаю со всеми
девушками одновременно. Скопище ласкающих меня тел. Когда я себе это представлял...
Пару раз кончил прямо на улице. Один раз, помню, как сейчас, в очереди за молоком с
десятилитровым бидоном в руках, среди каких-то очень толстых теток. То ли я звук какой
издал, то ли вид у меня оказался бредовый, но они стали оборачиваться на меня и
смотреть.
То есть ты потерял невинность со своей ученицей?
Нет, что ты. Она хотела, а я стеснялся. Тем более что она казалась мне сущим ангелом.
Мы вместе плавали, я поддерживал ее за нежное, молодое, тонкое тело, считая себя
законченно развратным, грязным типом. Но, видимо, внешне я вел себя достаточно
деликатно и ничего такого себе не позволял. Самое эротичное, что могло быть, случилось,
когда она научилась плавать. Я предложил ей переплыть Волгу. Дело в том, что я привык
к тому, что женщина за себя отвечает. Тогда я еще не знал, что не всегда... На мелководье
она плавала вокруг меня не меньше десятка кругов, вот я и решил создать ей испытание:
какая разница - плескаться в лягушатнике или переплыть по прямой Волгу, достаточно
быструю, между прочим, реку. И вот мы плывем, плывем, плывем, плывем... Она плывет
медленно, спокойно, грациозно, я рядом. Вдруг она говорит: "Я тону" и начинает уходить
под воду. Прямо посредине безжалостно быстрого течения. Меня охватил ужас. Но я
собрался, поднырнул под нее и стал головой, как дельфин, выталкивать. Выталкиваю,
набираю воздуха, подныриваю и снова выталкиваю. Она у меня на спине, потому что я
боюсь ее даже за волосы трогать. Слава богу, она не хватается, не бьется, покорно
принимая свою участь. Плыли мы, наверное, минут сорок. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверхвниз...
Хорошо еще, что раньше я занимался водным поло и умел работать ногами,
руками. Доплыли до другого берега: ее колотит, меня колотит... И без всякой задней
мысли я предложил ей раздеться: "Надо все снять, так будет теплее..." Мы сняли все с
себя, легли рядком "Что ж ты поплыла-то?" - "Но ты же сказал: надо плыть..." - "Но я же
думал, что хоть немного соображаешь..." Никаких эротических мыслей или действий у
меня не присутствовало. Хотя потом эта сцена просто сводила меня с ума, преследовала
года два.
Ты обратил внимание, что рассказ о потере невинности ты заменил рассказом о том,
как вы тонули... Какую ты себе в первый раз поставил оценку?
Никакой, потому что совершенно не представлял, в какой системе нужно себя
оценивать. Моя будущая жена, будучи в сильном подпитии, зашла в комнату, где я спал,
сняла с меня одеяло и... легла рядом. До этого у меня сексуального опыта не было. У
других людей, как правило, первый любовный опыт происходит достаточно романтично и
традиционно. Так я думаю. А для меня эта история имеет армейский оттенок, вроде тебя
взяли и изнасиловали. После этого мы долго не могли поймать общий ритм. Помню очень
романтичный эпизод в камышах... Мы упали в камыши, думая, что там трава, а там
оказалась банальная лужа, скрывшая наши разгоряченные тела едва ли не наполовину
темной жижей... Был случай, когда мы занимались любовью на сундуке с углем на какомто
провинциальном вокзале. Случалось это и на сеновале, и в собачьей будке (когда на
меня пес написал), огромный псина, я испугался жутко...
Не отсюда ли пошла связь твоего эроса с миром живой природы?
Не знаю, сказать сложно. Мое вхождение в мир большого секса и чувств легким не
назовешь.
Хорош про секс, а тебе сильно мешало твое заикание?
Если надо мной подтрунивали, я заикался сильнее, чем прежде. Когда атмосфера была
доброжелательной, я говорил легко. От заикания меня излечила не любовь, а масс-медиа -
необходимостью давать многочисленные интервью. Раньше я приучал себя говорить
короткими фразами. На одном выходе (показывает). Будто это уже не я говорю. Вытягивая
всем нервы. Ты заметил, вот сейчас я говорю и не заикаюсь?
Просто супер.
А можно я закончу историю про ту девушку, которая тонула?
Конечно.
Однажды она спросила меня, как делаются дети. Тогда я знал об этом достаточно
много, первая эротическая книга, прочитанная мной, - "Учебник по гинекологии и
акушерству" 1953 года издания. Огромный талмуд под редакцией двух десятков врачей. С
картинками. В разрезе. Мой первый источник мастурбационного вдохновения (смеется).
Наизусть выучил строение, все органы, каналы, яичники, трубы, трубки, трубочки... И я
подробно стал ей все это зарисовывать. Чертежи, достойные руки Леонардо. Причем стал
допридумывать: "Иногда происходит странная вещь: у женщины оплодотворяются два
яйца, но рождают только одного. Потому что никто об этом не знает, а другой маленький
остается внутри тела и там бегает. Создавая женщине маленькие проблемы". Девушка
сидела у меня на коленях... До сих пор нахожусь под ее чарами. Непонятный
психологический феномен: когда я мечтаю о какой-нибудь девушке, то сильно
возбуждаюсь. Когда она рядом, мне очень нравится ее присутствие, но оно меня не
возбуждает. Почти. Никакого желания схватить и завалить, сплошная духовность,
духовное общение. В деревне у меня была красивая кровать, я ее неделю строил. Так как у
меня не получилось выпилить брусья из березовых стволов, я взял четыре березовых
столба, на которых из березовых палок соорудил лежак, куда навалил море соломы,
взбиваемое каждый вечер. Все это я покрывал грубой тканью: настоящее лежбище
богатыря или медведя. Десять человек могло поместиться. Однажды на него села моя
мнимая утопленница и говорит: "Сядь со мной рядом..." А я продолжаю говорить про
жизнь, про искусство, про Льва Толстого. Она подсаживается все ближе и ближе, а я
чувствую: внутри камень. А за окнами темнеет, интимная атмосфера... И вдруг раздается
громкий голос (гнусаво изображает): "Света... - Это ее мама. - Иди домой..." И как серпом
по яйцам. До сих пор себе простить не могу того, что лишил себя ощущения полета.
Лишил! Из-за излишней зажатости и ненужных комплексов.
Когда ты смотришь видео с записью собственных акций, как ты относишься к тому
существу, которое является тобой по эту сторону экрана?
Спокойно. Для меня это не является большой новостью. Я еще молод, ностальгии нет.
Я смотрю на динамику процесса, на артистизм, больше всего на реакцию людей.
Ты себе нравишься?
Вообще-то, да.
Что в этой демонстрации своего тела от эксгибиционизма?
Раньше эксгибиционизма было много, сейчас его практически нет. Сейчас быть
раздетым для меня - то же самое, что и не быть раздетым.
Есть очень существенная разница между тем, что в голом виде делал ты, и тем, что
делал Бренер. У тебя всегда есть некая дистанция, ты ваяешь образ, который все-таки
тобой не является. Бренеру очень нравится то, что он делает. Даже слишком, это
видно. Потому это напоминает сеанс публичного психоанализа.
Особенно вначале для меня было очень мучительным само преодоление того, что мне
несвойственно. Раздеться на публике мне тогда казалось жестом почти героическим.
Обрати внимание, что и ты, и Бренер - оба заикающиеся люди.
Раньше я заикался больше. Теперь меньше. В этом смысле искусство мне помогло.
Саша пока заикается столько же, сколько и раньше.
Это говорит о силе его искусства?
О том, что он медленнее раскрепощается. Я был зажат на физическом уровне,
психология была потом, а у него, я думаю, зажимы более глубинные. Отсюда у него
возникает агрессия достаточно злая.
У Шабурова была акция, посвященная заикающимся деятелям актуального искусства.
Оказывается, в Москве есть целое комьюнити заикающихся художников. Сам Шабуров,
Владимир Сорокин, Гор Чахал...
Многие, да. Кто не заикается, так это "Мухоморы". Эти "поганки" говорят совершенно
гладко, чисто, бойко. Костя Звездочетов, мой любимый, говорит как актер МХАТа - какие
у него модуляции голоса... Искусство!
16. Подпись
Современное искусство - это подпись. Как ты относишься к своей подписи? Я видел, с
каким трепетом ты ставишь ее на пригласительные билеты.
Мне все труднее и труднее ее тиражировать. С большей легкостью я отдаю работу, на
производство которой потрачено две-три тысячи долларов, но без подписи, чем работу, на
которую я затратил полсотни баксов, но с подписью.
Особенно если реальные деньги не заплачены.
Это существует уже помимо меня. Я понимаю, что железяка, на которой появляется
моя подпись, увеличивается в цене десятикратно.
Это очень странное ощущение: знать, что твоя подпись - это и есть твоя работа.
Качество сделанного, концептуальность отходят на второй план. Это важно, но
материальной ценностью не является. Пока на моей работе не стоит подпись, любой
объект является ценностью духовной. А каракуля "Олег Кулик", которую я долго
вырабатывал для подписи в паспорте, но до конца так и не выработал, оказалась
реальными деньгами.
Даже если ты подписываешь плакат или афишу, становится понятно, что таким
образом ты производишь штучную вещь.
И цена ее возрастает. Относиться к этому нужно по возможности спокойно. Не
дрожать. Хотя с этой функцией своей подписи я свыкнуться как следует еще не успел.
Какими частями тела ты рисовал?
Руками, ногами, ягодицами, но больше всего - клювом, когда был птицей. В
перформансах "Кулики" и "Кулик Кулику глаз выклюет".
Почему ты ни разу не пытался рисовать своим членом, это же выглядело бы просто
суперпродвинуто?!
Должно же быть что-то только для себя?! Не все же следует отдавать людям. К тому же
я отношусь к своему пенису достаточно трепетно.
Вероятно, как каждый мужчина.
Но я-то уверен, что мой член достаточно уникальный, вернее, его форма - головка у
меня меньше, чем центр "туловища", торпедообразного строения. Поэтому мой член
хорош не только для вагинального удовлетворения партнера, но и для анального. Плюс у
него достаточно мягкая головка, так что он легко входит и выходит. Кстати, у животных
копьеобразные члены. Раньше меня это удивляло, и как-то я спросил у жены, нормально
ли это?! Ее скромный опыт говорит об обратном - чаще всего мужчины имеют твердые и
большие головки. Я считаю, что в процессе эволюции люди именно с твердыми
головками скорее окажутся на периферии цивилизации. У них быстрее проходит эрекция,
вынос крови на такое расстояние требует большей затраты сил, а потом это трудный вход
и слабый процесс в отличие от ситуации, когда вход оказывается мягким,
нетравматичным. С последующим удовольствием и удовлетворением широкими частями
ствола. Поэтому я бы не хотел столь ювелирный инструмент тратить на публичную
деятельность.
Мои коллеги по "Живому журналу" потребовали, чтоб я спросил тебя о размерах
твоего члена.
Восемнадцать сантиметров.
17. Семья
В юности я был убежден, что я - гений, мой дар от бога. Но никаких
институциональных усилий для осуществления своих дарований я не делал.
Я был воспитан на Льве Толстом, на русском реализме. Я уехал в деревню, даже
прописался в ней, потому что считал, что только идеи опрощения способны воспитать
дух, и только жизнь в этих местах способна дать мощный импульс творчеству, искусству.
Причем я даже не знал какому. Я же начинал как литератор, занимался скульптурой,
писал стихи. Для меня не было границ и четких жанров, да и карьерных перспектив я не
выстраивал.
Но так случилось, что после армии я попал в Москву: из-за женщины, которую я
полюбил и которая была для меня всем.
Я встретил ее в деревне - жену, Людмилу Бредихину. Когда она переехала в Москву,
без нее я просто не мог. Так и попал в столицу, достаточно легко вошел в тусовку. Тогда
она крутилась вокруг Центра народного творчества Виталия Пацюкова. Сейчас он отошел
от дел, но тогда это была весьма сильная, яркая, необычная фигура. Вокруг него крутился
андерграунд, вся эта братва. Сами они были достаточно интересными и сильными, но
творчество их...
Даже тогда оно мне не нравилось. И теперь не нравится. Но раньше я по этому поводу
комплексовал, а сейчас перестал: да, это хреновое искусство, и жизнь подтверждает мою
правоту. Оно интересно только лишь как одна из характеристик времени. Как Юрий
Гагарин, Эрнст Неизвестный или Илья Кабаков.
Что касается твоей жены, Людмилы Бредихиной, какова ее роль в твоей жизни и
творческом процессе? Она муза или толмач?
Она мой постоянный соавтор, партнер, ее вклад в работы бывает иногда большим,
иногда меньшим, но присутствие ее в моем искусстве ощущается всегда. Я очень многим
обязан Люде, мы очень много осознали и сделали вместе. Она мой воздух. Но есть такая
важная вещь, которую она, думаю, не станет отрицать, - самые серьезные и критические
решения я всегда принимаю самостоятельно.
Ты имеешь в виду что-то конкретное?
Кусать или лизать - решаю я. Тем более что некоторые вещи Люде просто не по
нервам. Так было всего несколько раз, но именно эти моменты и сделали меня Олегом
Куликом... Я же прекрасно осознаю, что некоторые мои жесты могут привести к
плачевным или даже печальным последствиям.
Когда твои шаги казались нелогичными с карьерной точки зрения?
Да. Но когда нужен был прорыв.
Люда тебя не отговаривает в особенно рискованных случаях?
Конечно, отговаривает. Но мягко, понимая, что это мой выбор. Принимая его. В
Стокгольме, или в Цюрихе, или у Гельмана. При этом разделяя со мной жизнь и
трудности. И я всегда был уверен в ее абсолютной поддержке.
Эти трудные решения ты принимаешь самостоятельно. Легко ли они тебе даются?
Мучительно. Я остаюсь один на один со своей судьбой. И дело тут уже не в Люде,
просто такие шаги любой человек вынужден делать в одиночку.
Можно сказать, что Людмила тебя сделала? Или ты ее сделал? Или это
неправильный подход?
Люда - это мой воздух. Но если кто-то сомневается в нашей - моей или ее -
самостоятельности, пусть спросит и у нее тоже. Она лучше сформулирует свою роль. Всетаки
у нас с ней процесс влияния взаимный.
Что важного Людмила привнесла в твою жизнь?
Она убедила меня, что не нужно быть писателем. На серьезном жизненном распутье
она сказала, что мне лучше стать художником.
А теперь, когда Людмила является главным твоим толмачом?
Некоторую концептуальную невнятность, которая во мне изначально присутствовала,
она довела до логических формулировок, протрясая все, что я предлагал, своей ясностью
и четкостью, создавая тексты как произведение. Но инициатором того или иного
движения, тактики и стратегии развития все-таки был я. С другой стороны, мы видим
ребят, имеющих инициативу, но немногим удается довести намеченное до конца. То, что
у меня есть такая жена, - большое чудо.
В таком тесном человеческом и творческом союзе, какой сложился у вас, уже трудно
отличить вклад одного человека от того, что делает другой.
В конце концов, выбор Люды - это тоже мой выбор. Она же не подобрала меня на
улице. Тогда долгие годы она была мне просто как мать: учила жизни, любви, много от
меня страдала...
Вы создаете с Людмилой одну из самых гармоничных пар в московском искусстве. Как
вам это удается?
У нас есть глубинное взаимопонимание, что мы не столько любовники, сколько
партнеры. Хотя, помимо всяких концептуальных вещей, есть обычное утро... Мы встаем,
завтракаем, пьем кофе, едим йогурты и можем говорить о чем угодно. Два-три часа... Это
самое счастливое время моей жизни. Если нас отвлекают дела и мы не можем провести
утро вместе, то потом я практически весь день страдаю от нехватки этого утреннего
общения. Как ребенок, которого лишили десерта.
Вы все больше и больше становитесь партнерами и все меньше любовниками - эту
книгу мы начинали с того, что ты рассказал о своем новом увлечении. Как к этому
относится Людмила?
Сейчас? С пониманием и иронией. Советы дает.
Какие вы продвинутые люди! Мне кажется, именно такая "продвинутость" - главный
итог художественного процесса, когда человек творит не искусство, но жизнь. В жизни.
А искусство помогает ему расширить горизонты, дает опыт творческого похода и
решения стандартных си
...Закладка в соц.сетях
