Жанр: Драма
СКОТОМИЗАЦИЯ Диалоги с олегом куликом
... дырку, которая во мне все никак не заживала. Я с ней общаюсь, я чувствую
себя с ней удивительно легко, и она настолько быстро в меня входит... И я снова не готов
к такой легкости. Как будто я заранее инфицирован вирусом любви. И я снова не могу уже
ни о чем думать, и снова возникают проклятые вопросы: что же это такое?! Я пытаюсь с
ней не встречаться, отказаться от отношений, но начинаются муки, страдания. И с ее
стороны происходит нечто подобное... У нее настолько налаженная, идеальная и
совершенная жизнь, что трудно понять, зачем ей-то это надо?! У нее есть все, она
объездила десятки стран, в неделю тратит тысячи долларов просто так... И вдруг она тоже
подсаживается на наркотик наших отношений.
И что теперь?
(Долго думает.) Может быть, это, конечно, химия, но такого высокого полета, что все
остальное кажется уже неважным. Я к этому что-то совсем не готов.
Обрати внимание, ситуация эта совпадает с исчерпанностью твоего акционистского
периода. То есть, получается, ты на перепутье?
На этом фоне я начинаю думать, как же мне быть дальше в профессиональной
деятельности. Я начинаю пересматривать свои проекты и вижу: все они - холодные,
интересные конструкции. Но это не химия, а скорее физика...
Физиология...
Даже арифметика - сложение разных деталей...
Конструктор "Лего"?
Да, да, да. Совершенно неживые вещи. Стыдно сказать. Боже мой, столько сделано. А
все какое-то неживое. Пожалуй, кроме "Собаки"...
А "Пятачок раздает подарки"?
"Пятачок" - тоже конструкция, за которую нужно было ответить. И я сделал это.
Тогда объясни разницу более подробно.
Вероятно, это вопрос характера. Не искусства. Какие тут могут быть аналогии? Грубо
говоря, ты не любишь женщину, но как амбициозный человек обязан ее удовлетворить.
Даже больше чем ту, которую любишь. Но это же будет другое. Это и женщине станет
понятно, и тебе. Голая техника. Механика. Эмоции не в том, чтобы трахаться. Эмоции в
том, чтобы от каждого общения заряжаться. Другое дело, если ты не умеешь себя
контролировать, возникает опасность вхождения в состояние полного душевного
беспорядка и беспредела. Что для меня еще важно в Сарре - она умеет это
контролировать. Видит, что я захожусь, и временно прерывает отношения. На неделю. На
две. У меня возникает натуральное бешенство, но через какое-то время я успокаиваюсь,
мы встречаемся снова. Так мы сохраняем эти отношения. Если дать волю мне, возможна
катастрофа.
Что может произойти?
Не знаю. Это же как опьянение. Ты пьешь, пьешь, пьешь... Что случается дальше?
Можно ногу сломать, голову разбить, просто жизнь потерять... У меня механизма
контроля нет, и это неправильно, я уже выпадаю из всех разумных эмоций и чувств!!!
Поэтому однажды ты и решил конвертировать чувства в художественные
объекты?
Всю жизнь я свои страхи и комплексы сублимировал с помощью искусства. Но раньше
это были вещи несколько надуманные. Все эти фобии и опасения не так серьезно меня
задевали. Не по-настоящему. А любовных метаний я боюсь. И я благодарен Сарре за то,
что она умеет меня контролировать. Она живет в слишком жестком мире, и я, скорее, для
нее как развлечение. Что очень странно для меня. Тем не менее я эту ситуацию
принимаю, потому что сейчас она для меня - единственно возможная форма спасения. Без
любви я не могу, с любовью я погибну. Компромиссный вариант контролируемой любви -
идеальное состояние, к которому я потихоньку привыкаю. Нельзя в сорок лет начинать с
нуля (назидательно). Поздно. Смерти подобно. Наш великий украинский политик
Кочубей влюбился в панночку восемнадцати лет и проиграл государство, потерял нити
управления и весь контроль. До этого он и с Карлом дружил, и с Петром общий язык
находил, воевал со всеми... И от Польши отбился, и от крымских татар, на Украину же все
зарились, как на молодую девицу. Можно только представить, как это было, когда в
шестьдесят лет ты западаешь на юную красотку... Об этом написана лучшая украинская
опера...
Если ты думаешь о любви, значит, ты думаешь и о смерти?
Моя девушка смертельно больна. На следующей неделе она ложится на операцию. Она
подписала документ, что не имеет претензий к врачам в случае летального исхода. Для
меня Сарра и есть объект, который, вполне вероятно, может сейчас уйти. Для меня
каждое расставание с ней и есть смерть. Это как у собак. Хозяин не уходит и
возвращается, а умирает... и воскресает. Умрет ли она под ножом хирурга или отлучится к
парикмахеру, я одинаково парализован ожиданием.
Но это же все умозрительно. Думаешь ли ты о своей смерти?
Давно не думаю. Перестал баловаться этим после перформанса "Два кулика" в Риге
(1998).
Расскажи поподробнее.
Сегодня меня очень приятно встретили в Челябинске. Накормили, напоили, обогрели.
Похожая ситуация складывалась тогда и в Риге, тьфу-тьфу-тьфу, именно поэтому я и не
делаю перформанс здесь. И там меня встречали возле самолета видеокамеры, и город был
завешан цветными афишами, повышенное внимание СМИ и общественности... А я
запланировал самый невинный перформанс: клювом, надетым на нос, нужно разбить
стекло. Замысел заключается в том, что я разговариваю со своим отражением, и оно меня
ругает. Голос, который я слышу, олицетворяет обывательский взгляд на современное
искусство, на меня. "Ты - бездарный художник, ты не собака, ты - говно, отпусти меня,
надоело мне твое искусство..."
Как это сделано технически?
С другой стороны на стекло идет видеопроекция, Выходит, что со мной разговаривает
мое лицо. А у меня стальной птичий клюв, которым я рисую свой портрет, - обвожу
контуры.
Голый?
Обнаженный. И я, вдохновленный, в импозантной форме, рисую, а мне навстречу
несется отборный мат. И звучит драматическая мелодия Тома Вейтса "Русский танец":
ту-ду-ду-ду (экспрессивно напевает). До перформанса я провожу лекцию в кинотеатре
"Андалузский пес", люди висят гроздьями, и я немного перегибаю с пафосом. Я говорю о
своей жертвенности, о мании искусства, все немного наигранно, но вполне искренне.
Все как обычно...
Да, и кто-то вдруг говорит: "Вот вы рассуждаете о жертвенности и об искусстве, но вы
все-таки собака, и в ваших устах это выглядит немного смешно..." И я отвечаю, что это
совершенно не смешно, это - не постмодернизм... И со смыслом объясняю, что завтра всю
эту нешуточность вы увидите... Перформанс этот действительно производит впечатление,
в конце его я разбиваю стекло, раздается вопль убитого в Зазеркалье человека, создавая
иллюзию, что там, по ту сторону, кто-то действительно погиб.
Сколько раз ты его показывал?
Версию эту я делал одиннадцать раз. Но следует понимать, что один и тот же
перформанс я не показываю никогда. Меняются названия и музыка, слова и
инсценировка, появляются дополнительные экраны... На Ригу в тот раз выпал пятыйшестой.
То есть, казалось, технология его показа отработана до мелочей. Хотя до этого
однажды во время исполнения выскочил Бренер, произошла драка.
Давай скажем, что это типичная тактика художника-акциониста Александра
Бренера - встраиваться в чужие тексты.
В тот раз все были уверены, что драка подстроена и организована. Потому что, когда я
его ударил и он свалился со сцены, мое отражение заорало, я немедленно клюнул стекло,
и оно эффектно разбилось. Осталось ощущение полной срежиссированности
происходящего.
Вы с Бренером все время ходили где-то рядом...
Но только в тот раз ему впервые съездил по физиономии. В первый и, по-моему, в
последний. Я ударил его так сильно, что он упал, как картонная коробка. Возможно, это и
его традиция, но и моя тоже (смеется).
У тебя-то постоянно какие-то истории случаются...
А с этим перформансом все время происходила странная вещь: он простой и красивый,
даже театральный, драматичный, но постоянно выскакивает какая-нибудь подлянка,
пытаясь все разрушить. Возможно, потому, что в нем я касался почти метафизических или
же психосоматических глубин, когда моя собственная личность сопротивлялась моим же
собственным схемам.
Что же произошло в Риге?
Представь: лучший зал в городе, в первом ряду сидят депутаты сейма, во втором и
третьем - довольно выразительные товарищи с золотыми цепями, а дальше кураторы и
критики, прочая культурная общественность. Темнота, играет музыка, я выхожу на
подиум, и я театрален, как никогда, как все здорово! Подходит момент кульминации, я
подбегаю, вытаскиваю кисть и клювом со всего маху бью в это стекло... Бу-бу-ффф
(изображает). И будто в бетонную стену. Стекло - полтора метра на метр, огромное,
толщиной три мм, и оно должно было разбиться на мелкие стеклышки. А оно только
дрожит... Я бью раз десять, пока у меня подбородок не рассекается. И не понимаю, что
происходит. И тогда со всего маху бью рукой - я просто обязан разбить это стекло, такая
нагнетена атмосфера. Спасовать нельзя...
Как перед нелюбимой женщиной...
На этот раз наоборот - умереть в любимых руках...
Ты был трезв?
Совершенно. И я отскакиваю от этого стекла и со всей силы бью его... рукой (пауза,
Олег осматривает себя). Темно, свет идет только от экрана... Сначала я думал, что
описался, по мне широкими потоками льется что-то черное. На полу растекается лужа -
как от свиньи. Я смотрю на руку - она разрезана прямо до кости, вижу слои жира, мяса,
кость... Кровь фонтанирует. Я зажимаю руку, со мной случается истерика: "Свет! Свет!"
Все думают, что так и надо?
Никто ничего не понимает. К тому же темно, музыка играет. Что-то льется. Поэтому я
говорю себе: держи себя в руках, ты умираешь... Я сказал это себе, ясно осознавая, что
умереть нужно достойно. Есть люди значительно героичнее, чем я, они спасают
утопающих и выносят собак из объятого пламенем здания, но в тот момент я просто
зашелся от собственного героизма. Наступило совершеннейшее спокойствие, когда я
понял, что умираю, но, главное, я спокоен. Я не ору, не визжу как свинья.
И тащишься от собственной силы.
Или бессилия... Подходит корреспондентка, спрашивает, что со мной. Я отрываю руку
от тела, показываю, и она, фью-ить, хлопается в обморок. Началась паника. Два депутата
потеряли сознание. Бандиты встали: "Нас не обманули, действительно крутой мужик".
(Все смеются.) Хорошо, что нашелся опытный врач. Потому что все стали завязывать руку
возле локтя, а нужно ниже. Он быстро скрутил полотенце, завязал, сломал стул, воткнул
ножку в полотенце и начал скручивать жгут. Боль была, кости трещали. А у меня слабость
и отчего-то водки захотелось...
Последнее желание приговоренного...
Не поверишь (шепчет): "Дайте водочки..." Мне хорошо, тепло. Приносят стакан водки,
и я - хлоп и теряю сознание. Уже потом, много позже, начинаю приходить в себя, слышу
голоса: "Ну, надо же, столько крови потерял... Как свинья..."
Это ты уже на том свете?
Меня везут на "скорой помощи". Я открываю глаза и передо мной лампочка: "Сделано
в СССР". И приятное ощущение снова накатывает на меня волной.
Это и стало поворотным пунктом в твоем отношении к смерти?
После этого я смерти уже не боюсь. Вернее, я не боюсь своего поведения. Я понял, что
смерть может быть предметом красивого героизма и манипулирования. Для меня...
Сказал и почувствовал холодок по спине.
А любовь, любовные чувства и эмоции?
Нет. Тут уже я сам оказываюсь во власти неподконтрольных процессов.
Ты ведь можешь свою девушку задействовать в проектах и таким образом ввести в
творческий контекст?
Это совершенно невозможно сделать!!!. Я иногда использовал девушек для проектов. С
некоторыми из них у меня сложились близкие отношения. Но после участия в проекте все
отношения быстро заканчивались. Потом я смотрю на них уже как на подопытный
материал. Ощущение схожее с тем, когда покупаешь цыпленка на рынке и начинаешь его
ощипывать. Что он может инвестировать в твое искусство? Он съеден, а любить можно
только несъедобное.
Тебе это давало власть над ними?
Напротив, стыд и вину. Когда чувства накрываются сферой профессиональной работы,
ничего извлечь для себя уже нельзя. Это как кончать и мочиться одновременно, не
выйдет: либо одно, либо другое, перекрываются каналы. Знаешь, да?
Возвращаясь к теме смерти. Ты не видел акцию Александра Шабурова "Кто как
умрет": Шабуров лег в гроб и выдержал там всю похоронную церемонию. Привезли
массу венков и женщину из похоронного бюро, которая вела церемонию. Его девушка
Инна натурально плакала, люди произносили прочувствованные речи, потом устроили
поминки...
Это сильный проект, но все-таки симуляционный. А мы с тобой говорим об ином - о
тонкой грани между жизнью тела и жизнью души, когда одно влияет на другое и
непонятно, что сильнее.
Я знаю, у тебя был еще один опыт пограничного состояния, когда во время проведения
акции ты вошел в психоделический транс и увидел Бога.
Но это было только один раз.
Когда это произошло?
11 ноября 1996 года, Музей современного искусства в Генте (Бельгия), акция
называлась "Броненосец для вашего шоу". Четыре девушки восемь часов наклеивали на
мое тело несколько тысяч кусочков зеркал. Одна из них была кореянка, другая -
француженка, третья - бельгийка и, наконец, немка. Девочкам было по 16-18 лет.
Процесс, разумеется, был приятный, хотя мы совершенно не знали, как клеить кусочки на
голое тело так, чтобы они затем не отваливались.
То есть одновременно изобретали технологию?
С помощью нитроклея. Большая часть кожи оказалась покрытой нитроклеем,
наступило легкое отравление. Интоксикация. Так я стоял восемь часов, все онемело,
пробил холод, какое-то полуживотное состояние. Затем меня подвешивали высоко под
потолком, и я вращался, как дискотечный шар. На меня были направлены
тысячеламповые прожектора - узкие, сильные лучи, играла самая эмоциональная музыка
девятнадцатого и двадцатого веков, от Моцарта до техно, свет от меня разбегается
лучиками в разные стороны...
Буквализация метафоры о вечной мечте художника - находиться в лучах славы и
отражать этот свет обратно людям. Кто тебя пригласил делать эту акцию?
Известный куратор Барт де Барре на открытие музея. Там были сплошные звезды, от
Ильи Кабакова до Синди Шерман, и я среди них тогда был самый неизвестный художник.
Какова была его реакция после окончания показа?
Де Барре сильно переживал, какое впечатление произведет перформанс. Но когда он
закончился, Барт бегал, задирая ноги, и кричал: "Фантастик! Фантастик!"
Что ее вызвало, опиши свою работу.
Я взошел на эту лестницу, меня подвесили, включили дымовую машину, я стал
вращаться. Началось головокружение и полное ощущение, что я нахожусь в облаках, в
тысяче километров от земли... Земля маленькая, ее уже не видно, и я парю... Эйфория и
полный кайф... Длилось это полтора часа. Я стал видеть каких-то существ, лица поющих
ангелов, а музыка (они там перестарались) бухала столь сильно, что давила на
диафрагму... Люда Бредихина рассказывала, что внизу некоторые люди плакали, крутился
все-таки живой человек...
Мечты художника осуществились!
Но какой ценой! Внизу стояли четыре жирных парня, если я начну падать - они меня
поймают на руки. У нас был уговор: устав, я подниму руку. Но за полтора часа
беспрерывных вращений я так устал, что не мог ничего сделать, только пальцами
шевелил... А они внизу переводили, что же я хочу им сказать, но ничего не поняли. Потом
меня оттуда сняли, и два дня я лежал в больнице, отходил, не мог встать, тело болело так,
что... С меня снимали приклеенные стекла, и весь я был как в засосах... Спасал меня
дешевый-дешевый бельгийский джин "Эйр". Я выпивал литровую бутылку за один
присест, состояние мое было чудовищно нудным...
Бог как выглядит?
Да никак. Я же видел не бородатого дядьку, а ощущение наполненного инобытием
пространства. Ангелы, облака, немыслимо яркий свет... Словно ты уже присоединился к
сонму неодушевленных существ, бесплотных тел.
Как ты все это пережил?
Передо мной стояла задача - ни на чем не фокусироваться, чтобы голова не
закружилась.
Это кто тебе сказал?
Сам придумал.
Как в балете, когда фуэте крутят?
Именно так. Поэтому у меня и было впечатление, что все эти превращения происходят
только в моей голове.
Как тебе пришла идея "Броненосца"?
Тогда много говорили, что массовая культура задавила современное искусство: де, у
них все схвачено, все так ясно, так ярко, так мощно... и идеи они у нас все воруют. Вот я
подумал и решил: почему бы нам не взять у них их идеи? Почему мы высасываем из
пальца, а они потом все это раздувают до невероятных размеров и продают. Вот и нужно
взять самый попсовый ход, но какой?
Зеркальный шар, который всем нравится и всех завораживает...
Ну, да. Только мы его немного переиначим: попса вынимает из своих акций все живое,
оставляя только оболочку. А мы возьмем их оболочку и вставим туда живого человека.
Выходит чистая конструкция. Только, когда мы стали ее реализовывать реально,
оказалось, что все это не так легко.
Почему ты не думал об опасности? Клей, высота, кружение...
Я был в плену идеи, я еще не берег себя для любви.
Когда в театр приходит сценограф и приносит оформление нового спектакля,
специальный инженер-технолог просчитывает его до последнего гвоздика, до последнего
шва.
Ты абсолютно прав. Но когда я прыгал с крыши, самое интересное было не то, как я
прыгнул, а то, как я чуть не обкакался от страха.
Где это было?
В Питере. Я не цирковой артист, я не тренируюсь месяцами перед выходом на сцену. Я
демонстрирую свои страхи. Любой человек боится прыгнуть с крыши, и в этом смысле
ему куда интереснее мой перформанс, чем выступление профессионала, который сто раз
уже прыгал и заранее знает, какой кульбит он сейчас покажет. Когда я сидел на крыше
перед тем, как прыгнуть, я вцепился в ее край, и меня не могли сдвинуть ни туда, ни
обратно. Представь, я сижу голый, мне холодно и страшно. Уже моча по ногам течет.
Как называлась акция?
"Кулик - это все-таки птица" (1995). Сначала зрители внизу свистели, потом начали
кричать, потом, когда все замолчали и всех пробил ужас, я решил: прыгну. Подо мной
внизу были стальные прутья и бетонные плиты. Меня привязали канатами и сказали: "Не
беспокойся, ты привязан". Но я-то этого не чувствую. Полное ощущение, что я просто
кончаю жизнь самоубийством.
Но раз назвался куликом - полезай в кузов...
Тем более что вокруг висят видеокамеры, масса журналистов... Я сползаю, сползаю,
сползаю, хоп, и я полетел... Инженер, который крепил трос, немного не подрассчитал, я
пошел не по центру двора, а наискосок. В углу росло старое дерево. И я почувствовал
ощущение, будто меня ветками бьют по лицу. Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш... Я открываю глаза и
вижу, что подлетаю к дереву. Высота... Вот я и завизжал как свинья собственное имя.
Интересным было преодоление страха, а не полет человека, подвязанного тросом.
Ты напоминаешь мне русского умельца Левшу, который на коленке делает какие-то
чудеса. Непрофессионализм здесь оказывается залогом успеха.
Представь себе слабого, интеллигентного человека, который подходит к быку
(выставляет вперед челюсть и разводит руки), обидевшему девушку, и бьет ему в морду.
Он бьет не потому, что сможет сбить его с ног, просто проявляет характер. В проявлении
характера художника или зрителя, это уже неважно, и заключается главная задача
современного искусства.
Свой последний перформанс ты когда показывал?
Уже давно. Года три назад. Он назывался "Черная собака, белый человек" (1999).
Честно говоря, в этом случае я не очень знал, что делать, потому что устроители выставки
"Современное украинское искусство в Загребе" требовали чего-то радикального.
То есть ты, как Кабаков, представляешь у нас не Россию, а свою историческую
родину?
Иногда. Отчасти. Это была большая выставка, и для перформанса мне выделили дом,
который построил Иосиф Броз Тито. Огромный, как цирк, офигенный дом. В центре
большой круглый зал без окон. Я приехал туда за неделю и все это время жил с большой
черной собакой. Ко мне привели большого пса, смесь дога и добермана, свирепый
волчара, черный и немного мохнатый. Важно было, чтобы он ко мне привык. Я с ним
подружился, приласкал его, прикормил, мы вместе спали и ели, разговаривали, пока он ко
мне не привык...
Что вы с ним сотворили?
Людей на перформанс запускали четыре часа. Всех обыскивали, чтобы не было
зажигалок, ножей и фонариков. Кроме фотоаппаратов, пожалуй.
Из-за угрозы терроризма?
Мне было важно установить полную темноту, вот я и не хотел давать кому-то хотя бы
минимальный шанс что-то включить. В кромешной мгле звучала эротическая мелодия,
дымились курения, публику медленно рассаживали, оставляя небольшую площадку в
центре размером три на три метра. Народу набилось около семисот человек. Пропускной
режим действовал строго, поэтому рассаживались все долго, так что публика начала
бесноваться. Темно, тесно... Потом звук становится очень громким, и тут выхожу я...
В кромешной темноте же ничего не видно!..
Но фотографам разрешается фотографировать. Хотя они и не видят объекта съемки.
Атмосфера нагнетается, у всех выступает пот нетерпения... Мне рассказывал об этом
известный фотограф Борис Михайлов, он был среди зрителей. Он говорил, что, когда свет
полностью выключили, семьсот человек, сидевших в зале, превратились в единое
коллективное тело, задыхающееся от приступов клаустрофобии. Ощущение ужаса
возникало не из-за того, что происходило (или не происходило) на пятачке, а от
колебания воздушных потоков - когда за тобой стоят сотни людей, и ты их не видишь...
Твоя-то роль в чем выражалась?
Я принимал разные позы, обнимался и целовался с этим здоровым псом, ласкался -
все, как дома, только в обнаженном виде...
Давай скажем более прямо - в голом...
Но одеждой мне была темнота. Публика видела все происходящее только в свете
отдельных фотовспышек. Пух-пух-пух... И у тебя в глазах сразу же возникает негатив
увиденного, и изображение как бы плывет. Но при этом никому не понятно, что
происходит. Только мгновенные огненные всплески... точно молнии... Именно освещение
прессы давало какую-то визуальную картинку.
Как долго это продолжалось?
Пятнадцать минут. Зрелище вышло неожиданным. Потом я отпускал собаку и начинал
идти по головам. Люди сидели настолько плотно, что я мог идти по ним, как по дороге.
Собака бегала, а люди кричали...
И терпели... Потому что положено терпеть. Потому что все понимают, что это -
современное искусство. Вообще, положено ли терпеть, когда художник открыто
издевается над тобой?
(Пауза.) Это вопрос сложный. Если тебе идут по голове, что тебе остается делать? Ты
четыре часа стремился сюда попасть и ждал. Ты сел, тебе показали акцию...
И ты понимаешь, что это жест вольного художника...
Поэтому меня никто не ударил. Но в шоке были многие. Когда все вышли, то долго не
расходились, ждали моего выхода. Им хотелось посмотреть на чудовище, причинившее
столько неудобств.
Какой месидж был заложен во всем этом безобразии?
Я до сих пор не могу понять, в чем была суть сыгранного мной. Но я понял: когда ты
медленно и даже мучительно пропускаешь через сложную процедуру огромное
количество людей, далее можно показывать все, что угодно. Сам акт сопричастности,
соучастия делает акцию успешной.
Это как ожидание Нового года - когда готовка салатов и ожидание гостей
оказываются всегда интереснее застолья под звук громко работающего телевизора...
После долгого мучения, когда люди выходят на свет, их настигает запоздалый
катарсис. Они благодарны тебе, что с ними не случилось ничего более серьезного.
С чем связано то, что ты уже достаточно давно не устраиваешь никаких акций?
Я теперь активно делаю другие вещи...
В данном случае меня интересуют именно акции.
Перформанс всегда был формой выражения неартикулированного художественного
жеста. Когда ты не очень понимаешь, что хочешь сказать, - раз, когда тебе не очень
понятно, что происходит в большом мире, - два. Тогда и возникает необходимость в более
адекватных ситуациях, сырых формах, жизнь же сама действует в режиме перформанса,
развиваясь без сценария... Сейчас жизнь изменилась, все кристаллизовалось, стало
жестче, честнее, четче. Грубее или тоньше...
С приходом Путина?
Это уже и при Ельцине началось. Но подмерзание происходит не только у нас, это
общий мировой процесс.
Мы часть этого процесса?
Разумеется.
То есть в этом смысле у нас нет особого пути?
Есть. Особый - по отношению к чему? К кому? Мы находимся между Востоком и
Западом, между Китаем и Америкой, эти две культуры, эти две традиции определяют
наше вынужденно промежуточное бытие. В этом смысле мы не свободны от общих
тенденций. Но, тем не менее, принципы местной жизни у нас формулируются, исходя из
ощущений собственной идентичности.
Как это произошло у тебя с собакой, которая тоже ведь претендует остаться в
истории искусства двадцатого века. Вместе с "Черным квадратом" Казимира
Малевича?
"Черный квадрат" произошел от итальянского футуризма и всей предшествовавшей
ему традиции. А моя собака - символ выпадения из культуры. Только в этом смысле мы и
можем быть оригинальны. Именно в этом смысле мы можем быть интересны Западу - как
атавистические, мощные регионы, где сохраняется дикая природа, волки живут, медведи
по улицам ходят... Когда я последний раз был в Англии, какой-то человек сказал мне с
гордостью: "Последнего волка в этой местности мы убили сто лет назад". Он имел в виду,
что Россия опасна, а вот в Англии жить уже давно не страшно. Но если по сути, он
говорил чудовищные вещи, это же геноцид - они уничтожили все живое и учат теперь
этому отсталых нас, как нужно жить. Хотя у нас есть и волки, и медведи, и куропатки, и
касатки...
Словом, все жизни, все жизни... Может быть, в разговор об окончании у тебя
акционистского периода имеет смысл подверстать идею о том, что ты теперь активно
живешь чувственной жизнью и тратишь себя на более сильные раздражители. Тогда
беседа наша сделает кольцо и снова выведет на тему влюбленного художника Кулика.
Любовь для меня слишком живая вещь, пока что ускользающая от формулировок, здесь
я нахожусь только в самом начале пути...
2. Уход из большого спорта
Элитарного и сложного современного и
...Закладка в соц.сетях
