Жанр: Драма
Рассказы
...аться. Ты там летаешь выше самого Господа Бога, а он тут с ума сходи!.. Ох,
дети, дети, и куда вас, дети? Ты ему весточку пошли, отцу-то.
- Как же я ее пошлю?
- Отсуда телеграфу, конечно, нету. А шийдисят верст пройдешь - будет станция
березай, кто хочет - вылезай! Оттудова и пошлем отцу телеграмму, свяшшыкам твоим и всем,
кому надо. - Предупреждая вопрос космонавта, Захар Куприянович пояснил: - Значит, об эту
пору варнак мой с работы является. И сразу к матке: "Где тятя?" - "В лесу тятя". А тятю
немецким осколком по кумполу очеушило. Он идет, идет, да и брякнется - копыта врозь.
Лежит, все чует, а подняться не может. В городу один раз поперек тротуара - дак трудящие
перешагивают, пьяный, говорят, сукин сын... Ну, а тут, в лесу, лежу-лежу - и отлежуся. Но
ежели в назначенное время не явлюсь - Антошка находит меня, в чувствие приводит либо
волокет на себе домой. Означенное время как раз наступило. Антошка по следу моему счас
шарится.
- Как же вы, Захар Куприянович, с падучей - по тайге?
- А что делать-то, паря? На пече лежать? Так я в момент на ней засохну и сдохну. Во! -
насторожился он и поднял предостерегающе палец. - Идет, бродяга, ломится!
Олег Дмитриевич напряженно вслушался, но ничего в тайге не уловил, никаких звуков.
Редкие птицы уже смолкли. От деревьев легли и сгустились тени. В костре будто пощелкивали
кедровые орешки, шевелилась от костра на снегу хвостатая тень. Стукнул где-то дятел по
сухарине и тоже остановил работу, озадаченный предвечерней тишиной. Витушки беличьих и
соболиных следов на снегу сделались отчетливей, под деревьями пестрела продырявленная
пленка снега, от шишек, хвои и занесенных с березника ярких листочков.
Покойно и сурово было в тайге. Сумеречь накатывала со всех сторон, смешивала тени
леса и сам лес. Бескрайняя таежная тишина, так же как и в космосе, рождала чувство
покинутости, одиночества - казалось, нигде в миру нет ни единой души, и только тут, возле
огня, прибилась еще какая-то жизнь. Олег Дмитриевич поежился, представив себя совершенно
одного в этой тайге. Что бы он здесь делал, как ночевал бы? Уйти-то нельзя. Пулял бы ракеты
вверх и ждал у моря погоды, испытывая оторопь и неизведанный, ни с чем не сравнимый страх
человека, поглощенного тайгой, настолько большой и труднодоступной, что ее не смогли до
сих пор свести под корень даже с помощью современной техники.
В пихтовнике раздался шорох, качнулись ветви, заструилась с них изморозь, и в свете
костра возник парень на лыжах, в телогрейке, в сдвинутой на затылок беличьей шапке, с
бордовым шарфом на шее. Он резко затормозил лыжами возле костра и поражение глядел то на
отца, то на космонавта.
- Знакомься...
- А я думал...
- Думал, думал... - буркнул Захар Куприянович и стал собираться, укладывая кисет и
спички в карман.
- Я думал... Так это Олег Дмитриевич, что ли?!
- Он! - торжественно и гордо заявил отец. - Посиди вот с им, покалякай. А лыжи и
телогрейку мне давай!
Парень снимал лыжи, телогрейку, а сам не отрывал взгляда от космонавта, будто верил и
не верил глазам своим.
- А вас ищут! Засекли, что вы в районе нашего перевала упали, а где точно, не знают.
Назавтра поиски всем леспромхозом организуются.
- Назавтре, - проворчал Захар Куприянович. - А сёдня, значит, загинайся человек!
- Сё-одня! - передразнил сын отца. - Сёдня все на работе были, как тебе известно.
Звонок недавно совсем директору, а от директора покуль нашего участка добились... Меня
Антоном зовут, - парень подал руку космонавту и коротко, сильно жманул. - В порядке все?
- Ногу немножко...
- Донесем! - с готовностью откликнулся Антон. - На руках донесем! Такое дело! Ты
чё это, тятя, ковыряешься, как покойник?
- Утрись! - цыкнул Захар Куприянович на сына, взял таяк и по-молодецки резво
перебросил ногою лыжу. - Не надоедай тут человеку! - наказал он и широко, размашисто
катнулся от костра, и лес сразу поглотил его.
- Силен мужик! - покрутил головой космонавт и хитровато покосился на Антошку. -
Дерет тебя, сказывал?
- Махается! - нахмурился парень, опустив глаза. - Другого б я заломал. А его как?
Отец! Да еще изранетый... - Парень достал из кармана пачку папирос, протянул быстро
космонавту, но опамятовался, сделал "чур нас!" и закурил сам, лихо чиркнув замысловато
сделанной из дюраля зажигалкой. Прикуривал он как-то очень уж театрально, топыря губы и
отдувая чуб, в котором светились опилки.
"Кокетливый какой!" - улыбнулся космонавт.
Под серым свитером, плотно облегающем окладистую фигуру парня, разлетно прямели
плечи. Руки крупные, на лице тоже все крупно и ладно пригнано, волосы отцовские,
рыжеватые, глаза чуть шалые и рот безвольный, улыбчивый. "Этот парень будущей жене и
командирам в армии - не подарок! Этот шороху в жизни наделает! - любуясь парнем, без
осуждения, даже будто с завистью думал Олег Дмитриевич. - Сейчас он, пожалуй что, в
космонавты начнет проситься..."
Антошка, перебарывая скованность, мотнул головой в темное уже небо:
- Страшно там?
"Во, кажется, издалека подъезжает", - отметил космонавт и произнес:
- Некогда было бояться. Вот здесь когда оказался - страшно сделалось.
- Х-хы, чё ее, тайги-то, бояться? Тайга любого укроет. Тайга добрая...
- До-обрая. Не скажи!
- Конечно, к ней тоже привыкнуть надо, - рассудительно согласился парень и
неожиданно спросил; - А вам Героя; дадут?
- Я не думал об этом.
Антошка с сомнением глядел на космонавта, а затем так же, как отец, сдвинул шапку на
нос, почесал голову и воскликнул:
- Во жизнь у вас пойдет, а! Музыка, цветы! А девок, девок кругом! Что тебе балерина,
что тебе кинозвезда!..
"Голодной куме все хлеб на уме! И этот о том же!" - усмехнулся Олег Дмитриевич и
подзадорил Антошку:
- Любишь девок-то?
- А кто их, окаянных, не любит?! Помните, как в байке одной: "Тарас, а, Тарас! Девок
любишь? Люблю. А они тебя? И я их тоже!" Ха-ха-ха! - покатился Антошка, аж дымом
захлебнулся и тут же посуровел лицом: - Отец небось наболтал? Как сам к Дуське-жмурихе в
путевую казарму прется, так ничего...
- До сих пор ходит?!
- Соображает!
- Ему сколько же?
- Шестьдесят пять.
- Тут только руками разведешь!
- И разведешь! А на меня, чуть чего - веревкой! Избалуешься! Эта самая свекровка,
которая снохе не верит, - заключил Антошка и ерзнул на чурбаке. - Да ну их, несерьезные
разговоры. Трепотня голимая... Я вот об чем хочу вас спросить, пока тяти нет. Вот мне
восемнадцать, девятнадцатый, мне еще в космонавты можно?
"Вот. Дождался! А сколько, будет этого еще? Вон ребят наших прямо заездили вопросами
да просьбами. Пенсионеры и те готовы лететь в космос, хоть поварами, хоть кучерами..."
- Образование какое у тебя?
- Пять.
- Маловато. Представляешь ли ты себе наш труд?
- Представляю. По телевизору видел, как вас, горемышных, на качулях и на этой самой
центрифуге мают, и как в одиночку засаживают... Тяжело, конечно... разговорчивый если -
совсем хана!..
"Ну, этот сознательный. С этим я быстро слажу".
- И это, Антон, не самое главное. Труд каждодневный, требующий все силы:
физические, умственные, духовные. Жить нужно в постоянном напряжении, работать, работать,
работать... Сила воли ой какая нужна! Самодисциплина прежде всего!..
Парень задумался, поскучнел.
- Учиться, опять же... А я пять-то групп мучил, мучил!.. Отец каждую декаду в поселок
наезжал, жучил меня. Видите, какие большие ухи сделались, - доверительно показал Антошка
ухо, приподняв шапку, - за семь-то лет!
- Так ты что, - рассмеялся космонавт. - Семь лет свои классы одолевал?!
- Восемь почти. На восьмом году науки отец меня домой уволок. Ох и бузова-ал! "Раз
ты, лоботряс, лизуком хочешь жить, ну, значит, легко и сладко, - пояснил Антон, - пила и
топор тебе! Ломи! Тайги на тебя еще хватит!" Но я его надул! - хмыкнул Антошка. - Он мне
двуручку сулил, а я бензопилой овладел! На работу я зарный - валю лесок. - Антон
неожиданно прервался, совершенно другим тоном, деловито распорядился: - Приготовьте все,
что надо: телеграммы там какие, сообщения. Сейчас тятя придет, и я на участок.
Из пихтарника выкатился Захар Куприянович с большим мешком за спиной.
- Живы-здоровы, Алек Митрич? - поинтересовался он. - Не уморил частобайка-то
трепотней?
Антошка насупился. Лесник сбросил с плеч собачью доху, накинул ее на Олега
Дмитриевича, затем вытряхнул из мешка подшитые валенки, осторожно надел их, сначала на
поврежденную ногу космонавта, затем на здоровую. После этого достал деревянную баклажку,
опоясанную берестой, поболтал ею и налил в кружку.
- Чё мало льешь? Жалко? - вытянул шею Антошка. Отец отстранил его рукой с дороги
и протянул кружку космонавту:
- Ожги маленько нутро, Алек Митрич. Ночь надвигается, - настойчиво сказал он. -
Потом уж как можешь. - И пока космонавт отдыхивался, хватив несколько глотков чистого
спирту, пока жевал теплое мясо, с краюшкой домашнего хлеба, с хрустящей корочкой (не забыл
старик!), Захар Куприянович наказывал Антошке, что и как делать дальше.
В блокноте, почти исписанном от корки до корки, Олег Дмитриевич быстро набросал
несколько телеграмм, одну из них, самую краткую, - отцу. Антошка стоял на лыжах,
запоясанный, подобранный, ждал нетерпеливо. Засунув бумажки под свитер, на грудь, и
заправив шарф, он пружинисто выдохнул:
- Так я пошел! Я живчиком!..
- Надежно ли документы-то схоронил? - спросил отец я начал наказывать еще раз: -
Значит, не дикуй, ладом дело спроворь. Сообщи, стало быть, номер лесничества, версту,
квартал в точности обрисуй. Винтолет ежели прилетит, чтобы на покос садился. Мы туда к утре
перетаборимся... Все понял?
- Да понял, понял!
- Ты мордой-то не верти, а слушай, когда тебе сурьезное дело поручают! - прикрикнул
на него отец. - Может, ночью винтолет полетит, дак огонь, скажи, на покосе будет. Ну,
ступай!
Антошка мотнул головой, свистнул разбойничьим манером и рванул с места в карьер -
только бус снежный закрутился!
- Шураган! Холера! - Захар Куприянович ворчал почти сердито, однако с плохо
скрытой довольностью, а может, и любовью. - Моя-то, клушка-то: "Ах, господи! Ах, Боже
мой! И что же теперь будет?! Ах! Ах!" - засуетилась, а сама не в ступ ногу. Горшок с маслом
разбила. Суда собиралась, да ход-то у ей затупился. Капли пьет. Молока вот тебе послала.
Горячее ишшо. - Лесник вынул из-под телогрейки вторую флягу и протянул Олегу
Дмитриевичу.
Космонавт отвинтил крышку, с трепетным удовольствием выпил томленного в русской
печи молока.
- Ах, спасибо. Вот спасибо! Сеном пахнет! - В голове его маленько пошумливало и
шаталось, сделалось ему тепло и радостно, - А вы-то? Вы ж не ели?
- Обо мне не заботься, - махнул рукою лесник. - В доху-то, в доху кутайся. Студеней
к ночи сделалось.
- Нет, мне тепло. Хорошо мне. Вот, Захар Куприянович, как в жизни бывает. Никогда я
не знал вас, а теперь вы мне как родной сделались. Помнить буду всю жизнь. Отцу расскажу...
- Ладно, ладно, чего уж там... Свои люди, - Захар Куприянович смущенно моргал,
глядя на темные кедрачи. - Не я, так другой, пятый, десятый... У нас в тайге закон такой
издревле. Тут через павшего человека не переступят...
Спустя малое время Захар Куприянович укутал космонавта, сомлевшего от спирта и еды,
в полушубок и доху, убеждая, что поспать нужно непременно - много забот и хлопот его
ожидает, стало быть, надо сил набраться.
Размякший от доброй ласки, лежал космонавт возле костра, глядел в небо, засеянное
звездами, как пашня нерадивым хозяином: где густо, где пусто, на мутно проступающие в
глубинах туманности, по которым время от времени искрило, точно по снежному полю; на
кругло катящуюся из-за перевалов вечную спутницу влюбленных и поэтов, соучастницу
свиданий и разлук, губительницу душ темных и мятежных - воров, каторжников, бродяг,
покровительницу людей больных, особенно детишек, которым так страшно оставаться в
одиночестве и темноте.
Такими же вот были в ту пору небо, звезды, луна, когда и его, космонавта, не было, когда
человек и летать-то еще не научился, а только-только прозрел и не мог осмыслить ни себя, ни
мир, а поклонялся Богу, как покровителю. Боясь его таинственной беспредельности, приближая
его к себе и задаривая, человек населил себе подобными, понятными божествами небеса. Но
нет там богов. И луна совсем не такая, какою видят ее влюбленные и поэты, а беспредельность,
как сон, темна, глуха и непостижима.
Стоило бы каждого человека хоть раз в одиночку послать туда, в эту темень и пустоту,
чтобы он почувствовал, как хорошо дома, как все до удивления сообразно на земле, все создано
для жизни и цветения. Но человек почему-то сам, своими умными руками рвет, разрушает эту
сообразность, чтобы потом в муках воссоединить разорванную цепь жизни или погибнуть.
Олег Дмитриевич смотрел ввысь совершенно отстраненно, будто никогда и не бывал там.
Вот приземлился и почувствовал себя учеником, вернувшимся из городского интерната в
родную деревенскую избу, после холода забравшимся на русскую печь. Под боком твердая
земля, совершенно во всем понятная: на земле этой растут деревья, картошка, хлеб, ягоды и
грибы, по ней текут реки и речки, плещутся озера и моря, по ней бегают босиком дети и кричат
чего вздумается. В земле этой лежит родная мать, множество солдат, не вернувшихся с войны,
спят беспробудно принявшие преждевременную смерть космонавты - нынешние труженики
Вселенной. И дорога земля еще и той неизбежной печальной памятью, которая связывает
живых и мертвых.
А там ничего этого нет...
"Не надо об этом думать. Не хочу! Не буду!" - приказал себе космонавт и вышколенно
отключился от земной яви, но он чувствовал возле себя человека, близкого, заботливого, а
сквозь сомкнутые ресницы и плотно сжатые веки долго еще проникали живые и яркие
проблески огня, дыхание вбирало запах кедровой хвои и разопревшего в костре дерева,
отдающего сдобным тестом.
Над ним стояла ночь, звонкая, студеная, и звезды роились в небе из края в край. Звезды,
которые космонавт видел крупными, этакие сгустки мохнатого огня, порскающего яркими
ошметками, - были опять привычно мелки и на привычных местах. Мерцая и перемигиваясь,
они роняли слабый, переменчивый свет на землю, на космонавта, сладко, доверчиво
посапывающего у костра. Оттопыренные полураскрытые губы его обметала уже бороденка и
усы, а под глазами залегла усталость.
Жалея, космонавта, разморенного сном, Захар Куприянович осторожно разбудил его,
когда начало отбеливать небо с восточной стороны.
- Что снилось-то? Москва? Парад? Иль невеста?
Космонавт озирался вокруг, потирая щеку, наколотую хвоей лапника.
- Не помню. Заспал, - зевая, слабо улыбнулся он.
Щетина на лице Захара Куприяновича заметно загустела, и волос вроде бы толще
сделался. Глаза лесника провалились глубже, шапка заиндевела от стойкого, всю тайгу
утишившего морозца.
- Измучились вы со мной, - покаянно сказал космонавт. Но лесник сделал вид, что не
слышал его, и Олег Дмитриевич прекратил разговор на эту тему - есть вещи, о которых не
говорят и которые не обсуждаются.
Солнце еще не поднялось из-за перевалов. Все недвижно, все на росстани ночи с утром.
Сизые кедры обметаны прозрачной и хрупкой изморозью. Но с тех, что сомкнулись вокруг
костра, капала сырь, и они были темны. Сопки, подрезанные все шире разливающейся
желтенькой зарицей, вдали уже начали остро обозначаться.
Над костром булькал котелок, в нем пошевеливался лист брусничника, однотонно сипела
в огне сырая валежина. Снег вокруг отемнился сажею. Космонавт шевельнул ногой, приступил
на нее и ковыльнул к огню, протягивая руки.
- Эдак, эдак, эть два! - сказал Захар Куприянович и начал подсмеиваться, он, мол,
нисколь и не сомневался в том, что заживет до свадьбы, то есть до парадного марша в Москве.
Парад, мол, мертвого на ноги поставит, а уж такого молодца-офицера, будто задуманного
специально для парадов, и подавно!
Подтрунивая легко, необидно, Захар Куприянович поливал из кружки на руки космонавту.
Велел и лицо умыть - нельзя, чтоб космический брат зачуханный был! Что девки скажут?!
"Нy и мужички-сибирячки! Все-то у них девки на уме!" - обмахивая лицо холщовым
рукотерником, который оказался в мешке запасливого лесника, улыбался космонавт. Потом они
пили чай с брусникой, громко причмокивая, - воля!
- Здоров ты спать, паря! - потягивая чай из кружки, с треском руша кусок рафинада,
насмешливо щурился Захар Куприянович. - Тебе бы в пожарники!
- Не возьмут. Да я и не пойду - зарплата не та, - отшутился Олег Дмитриевич. - Так
я спал, так спал!..
Все вокруг нравилось Олегу Дмитриевичу: и студеное утро, и жарко нагоревший костер, и
чай с горьковато напревшим брусничником, и дядька этот, с виду только ломовитый, а в житье
- просмешник и добряк.
- Да-а, что верно, то верно - говорил и говорить буду: лучше свово дома ничего нет
милей на свете. По фронту знаю, - ворковал он, собирая манатки в мешок.
И когда они шли к покосу, космонавт светло озирался вокруг, сбивал рукой снег с ветвей,
наминал в горсть, нюхал и даже лизнул украдкой, как мороженое. Остановился, послушал, как
ударила в лесу первая синица, хотел увидеть белку, уронившую перед ним пустую, дочиста
выеденную шишку, но не увидел, хотя Захар Куприянович и показывал туда, где она затаилась.
Морозец отковал чистое и звонкое утро. Оно входило в тайгу незаметно, но уверенно.
Хмурая, отчужденная тайга, расширяясь с каждой минутой, делалась прозористей и
приветливей.
Ближе к покосу пошла урёма - высокое разнотравье, усмиренное морозом, среди
которого выделялись ушедшие в зиму папоротники, улитками свернутые на концах. Зеленые их
гнезда сдавило, и они студенистыми медузами плавали по снегу. Возле речки и парящих
кипунов густо росла шаpaгa - так называл лесник кривое, суковатое месиво кустарников,
сплетенных у корней. Космонавт улыбнулся, узнав исходную позицию популярного когда-то
слова, и поразился его точности.
Посреди поляны толстой бабой сидел стог сена. Из него торчала жердь, как локаторный
щуп. Топанина на покосе была сплошная, козья, заячья, на опушке попадались, осторожные
даже и в снегу, изящные следы косуль и кабарожек. Сохатые ходили напролом, глубоко
продавливали болотину у речки, выбрасывая копытами размешанный торф, белые корешки
колбы и дудочника. Звери и потеребили стожок, и насыпали вокруг него квадратных орешков.
Все-таки строгие охранные меры сберегли кое-что в этой далекой тайге.
По верхней, солнечной закромке покоса флагами краснела рябина; ближе к речке, которая
угадывалась по сгустившемуся чернолесью, ершилась боярка, и под нею жестяно звенел
припоздалым листом смородинник. По белу снегу реденько искрило желтым листом,
сорванным с березняков, тепло укрывшихся в заветренном пихтовнике. Осень в Сибири была
ранняя, но тянулась долго и сбила с ноги идущую к своему сроку природу.
Солнце поднялось над вершинами дальних, призрачно белеющих шиханов. Заверещали на
рябинах рябчики, уркнул где-то косач, и все птицы, редкие об эту пору, дали о себе знать.
Чечетка, снегирь, желна! А больше никаких птиц угадать Олег Дмитриевич не смог, но все
равно млел, радуясь земным голосам, утру и, блаженно улыбаясь, в который уж раз повторил:
- Хорошо-то так, Господи!
Захар Куприянович, вытеребливая одонышки из стога, ухмыльнулся в щетину:
- По небу шаришься, на тот свет уж вздымался, а все Господа поминаешь!..
- Что? А-а! Ну, это... - Олег Дмитриевич хотел сказать - привычка, дескать, жизнью
данная, и не нашлось до сих пор новых слов для того, чтобы выражать умиление, горечь и боль.
Но не было желания пускаться в разговоры, хотелось только смотреть и слушать, и,
опустившись на охапку таежного, мелколистного и ошеломляюще духовитого сена, он
привалился спиной к стожку и расслабленно дышал, поглядывая вокруг.
Лесник забрался в черемушник - пособирать ягод в котелок. Но только он нагнул
черемуху с красноватыми кистями, на которых стекленела морозцем схваченная ягода, как над
лесом раздался рык, треск - и в вышине возник вертолет. Он прошел над полями и стал
целиться брюхом на стог.
Олег Дмитриевич зажег свечу. Она засветилась, как елочный бенгальский огонь, только
шире, ярко бросала она разноцветные искры и не успела еще погаснуть в снегу, как вертолет
плюхнулся на поляну, покачался на колесах, вертя крыльями винта, расшуровывая снег с
поляны, обнажая иглы стойких хвощей и пушицы.
Лопасти еще вертелись над вертолетом, но вокруг сделалось растерянно-немо после
оглушительного рева и треска. Дверь вертолета открылась, и оттуда, не дожидаясь, когда
выкинут подножку, вывалился Антон с развевающимся за спиной бордовым шарфом, с шапкой,
вовсе уж отброшенной на затылок.
- Пор-р-р-ядок! Я весь Советский Союз на ноги поднял! - еще издали закричал он и
заключил космонавта в объятия, объясняя при этом, что привел вертолет лесоохраны и что
вот-вот прибудет вертолет особого назначения, поисковая группа прибудет и много чего
будет!..
- Отпусти человека-то, отпусти, вихорь! - заступался за космонавта Захар
Куприянович.
Возле вертолета нерешительной стайкой толпилась местная верхушка: директор
леспромхоза с парторгом, начальник лесхоза в нарядном, как у маршала, картузе. Девушка в
лаковых сапожках и в новом коротеньком пальто - должно быть, представитель здешнего
комсомола - терзала в руке цветы: герани, срезанные с домашних горшков, две худенькие
квелые розочки и пышную тую.
"Розы-то они, бедные, где же откопали? - изумился космонавт, - должно быть,
цветовода-любителя какого-то свалили!" "И, страдая до конца, разбивает два яйца!.." -
вспомнилась строчка из "Теркина".
Космонавт поздоровался с местной властью за руку, принял цветы. Девушка залепетала,
видимо, заранее подготовленную и порученную ей речь:
- Рады приветствовать... вас... тут... разведчика Вселенной... на нашей... на
прекрасной... от имени...
Олег Дмитриевич был смущен не меньше девушки, топтался неловко перед нею и, чтобы
поскорее ликвидировать заминку, взял да и поцеловал ее в щеку, покрытую пушком, чем
смутил и оглушил девушку настолько, что она не в состоянии была продолжать речь. Директор
и парторг укоризненно глядели на девушку, но она была, видать, не робкого десятка, быстро
опамятовалась и, улыбнувшись широко, белозубо, взяла да и сама поцеловала его.
Ритуал разрушился окончательно. Намеченные речи и приветствия отпали сами собой,
свободней всем сделалось, и директор леспромхоза, как лицо деловое, начал интересоваться:
что нужно предпринять и чем помочь товарищу космонавту? Но тут из вертолета вывалился
дядька в очках, за ним выпрыгнул лопоухий пес, помочился на колесо машины, обнюхался,
взял след зайца да и ударился в речное чернолесье, поднял там косого дурня, которого после
ночных гуляний даже вертолет не разбудил, попер его вокруг вертолета, чуть не хватая за
куцый зад.
Никогда не видавший не только машины, но и никакого народу, зайчишка ошалел
настолько, что начал прятаться в колесах, будто в чаще. Все хохотали, схватившись за животы.
Очкарик, как потом выяснилось, учитель школы и заядлый фотограф, которому до времени не
велено было являться из вертолета на глаза космонавту, не терялся, а щелкал да щелкал
аппаратом, бегая вокруг машины, науськивая собаку. Снимки его потом обошли почти все
газеты и журналы страны - такой ловкий учителишка оказался!
Пока резвились, гоняли по поляне бедного зайца и цепляли на поводок разбушевавшегося
пса, над тайгою мощно зарокотало: из-за гор возникли сразу два вертолета и уверенно,
неторопливо опустились в ряд на дальнем конце поляны, согнув вихрем винтов пихтач и
осинники.
Космонавт, прихрамывая, пошел навстречу и доложил о завершении полета.
Из одного вертолета вместе с врачом вывалилась группа разноперо одетых людей с
кожаными сумками, с кинокамерами и всевозможными аппаратами наизготовке. Камеры
зажужжали, аппараты засверкали, а местный фотограф со стареньким, обшарпанным "Зорким"
на шее, хитровато улыбаясь, трепал за уши павшего на брюхо пса и кормил его сахаром.
Отбиваясь от фотографов и киношников, космонавт показал в сторону Захара
Куприяновича и Антошки. И не успели отец с сыном глазом моргнуть, как их взяли в кольцо.
Ошеломленный вопросами, ослепленный вспышками блицев, старик задал было тягу в лес, но
его перехватили проворные люди с блокнотами, и он отыскал глазами космонавта, взглядом
умоляя высвободить его из этой гомонящей, жужжащей и стреляющей орды. Олег Дмитриевич
смеялся, переобуваясь в летные унты, в меховую куртку и не выручал лесника. Спустя время,
уже переодетый, он подхромал к нему и крепко обнял:
- Спасибо, отец! За все спасибо! - Антошку космонавт тоже обнял.
Люди все это записали в блокноты и засняли прощанье космонавта с лесником. Олег
Дмитриевич, вернув леснику валенки и полушубок, еще раз обнял его и поднялся в вертолет.
Обернувшись в дверях, он кивнул леснику с сыном головой, затем сцепил руки и пожал их -
привычным уже, космонавтским приветом.
- Отцу-то, отцу поклонись, Митрию-то Степановичу! - крикнул Захар Куприянович, и
космонавт, должно быть, расслышал его, что-то утвердительно прокричал в ответ и кивнул
головой.
Дверь вертолета закрылась, херкнул двигатель, крылья наверху шевельнулись, пошли
кругом, и вдруг дочиста уже сняло тонкий слой снега с поляны, обнажило траву, выбило из
стога и погнало клочья сена, опять заголило пихтовники и кедры, густо брызнула красная
рябина на опушке. Вертолет дрогнул, приподнялся, завис над стогом и пошел над вершинами
кедрача, за угрюмо темнеющие шиханы. На хвостовом махоньком пропеллере что-то
ослепительно сверкнуло, разбилось в куски, и машина исчезла из виду.
Захар Куприянович потерянно топтался на поляне, затем нашел дело - собрал сено в
стожок, подпинал его и удивленно сказал:
- Вот... Ночь одну вместе прожили... Дела какие, а?..
Антошка увидев, как смялись и начали кривиться губы отца, сказал:
- Беда прямо с тобой! Расстраивается, расстраивается!.. По телевизору увидим... Может,
в отпуск приедет...
- Эвон у меня какой умный да большой утешитель!.. - сказал Захар Куприянович. -
Помогай-ка лучше людям.
Лесхозовски
...Закладка в соц.сетях
