Жанр: Драма
Рассказы
...ьнейших событий. Заинтересованные лица то и дело
сопели в телефон и спрашивали: не появился ли на передовой влюбленный
водитель газика?
К пехоте кухня приехала, дымилась каша в котлах. Через наших
телефонистов-трепачей, посланных в пехотный батальон для корректировки огня,
стало все известно и там. Возле кухни хохот. С дальних телефонных линий по
индукции доносило: "Но-о! А он че? Х-ха-ха-ха-а!.."
Немцы и те чего-то примолкли.
Лишь один Андрюха Колупаев ни сном, ни духом не ведал, какой ураган
надвигается на него. Он шел по телефонной линии, и я раньше всех услышал его
приближение, и, когда задергался провод и посыпались комки мерзлой земли в
окопе, примыкающем к нашему блиндажу, я шепотом известил подвластную мне
клиентуру:
- Прибывает!
И защелкали клапаны на всех телефонах, и понеслось по линиям:
"Внимание!" - как перед артподготовкой.
Андрюха царапнул по окорелой плащ-палатке пальцами, отодвинул ее,
пустил холод на мои ноги, и без того уже застывшие, скользнул по мне
взглядом, как по горелому пню, и обратился к лицу более важному:
- Товарищ майор, боец Колупаев прибыл по вашему приказанию!
Майор выплюнул потухшую папироску, прикурил от коптящей гильзы свежую и
долго, с интересом глядел на Андрюху Колупаева, как бы изучая его. А я с
трубками, подвешенными за тесемки на башку, постукивал ботинком о ботинок,
грея ноги, шаркая жестяным рукавом шинели по распухшему носу и ждал - чего
будет?
- Боец Колупаев,- наконец выдавил командир дивизиона и повторил:- Боец!
Андрюха весь подобрался, чувствуя неладное, и глянул на меня. Но я, в
отместку за то, что он скользнул по мне взглядом, как по бревну, и относился
ко мне последнее время плохо,- ничего ему не сообщил ни губами, ни глазами -
держись без поддержки масс, раз ты такой гордый!
- Иди-ка сюда, боец Колупаев! - поманил к себе Андрюху майор, и тот, не
знающий интонации майора, всех тайн, скрытых в его голосе, как знаю,
допустим, я - телефонист,- простодушно двинулся к столу, точнее, к избяной
двери, пристроенной на две ножки, и присел на ящик из-под снарядов.
- Так-так, боец Колупаев,- постучал пальцами по столу майор,- воюем,
значит, громим врага!
- Да я че, а за баранкой...- увильнул встревоженный Андрюха.- Это вы
тут, действительно... без пощады!..
- Чего уж скромничать! Вместе, грудью, так сказать, за Отечество, за
матерей, жен и детей. Кстати, у тебя семья есть? Жена, дети?.. Все как-то
забываю спросить.
- Дак эть я вроде сказывал вам? Конешно, много нас - не упомнишь
всех-то. Жена, двое ребят. Все как полагается...
- Пишешь им? Не забываешь?
- Дак эть как забудешь-то? Свои.
- Ага. Свои. Правильно...- Глаза майора все больше сужались, и все
больше стального блеску добавлялось в них.
Я держал нажатым клапан телефона, и артиллерийский дивизион, а также
батальон пехоты замерли, прекратив активные боевые действия, ожидая налета и
взрыва со стороны артиллерийского майора, пока еще ведущего тонкую
дипломатическую работу.
Атмосфера сгущалась.
Я бояться чего-то начал, даже из простуженного носа у меня течь
перестало.
- Чего случилось-то, товарищ майор? - не выдержал Андрюха.
- Да ничего особенного... На вот, почитай! - Майор протянул Андрюхе
размахрившийся, припачканный в долгой дороге треугольник. Бумага на письмо
была выдрана из пронумерованной конторской книги, и заклеен треугольник по
нижнему сгибу вареной картошкой. Где-то треугольник поточили мыши.
Андрюха читал письмо, шевеля губами, и я видел, как сначала под носом,
потом под нижней губой, а после и на лбу его возникали капли пота, они
набухали, полнели и клейко текли за гимнастерку, под несвежий подворотничок.
Командир дивизиона одним махом чертил круги циркулем на бумаге и с нервным
подтрясом в голосе напевал переиначенную мной песню: "Артиллеристы, точней
прицел! Разведчик стибрил, наводчик съел..."
Никаких поношений и насмешек об артиллеристах майор не переносил,
сатанел прямо, если замечал неуважение к артиллерии, которая была для него
воистину богом, и вот сатирический куплет повторяет и повторяет...
Худо дело, ребята! Ох, худо! Я отпустил клапан трубки и полез в карман
за махоркой.
Андрюха дочитал письмо, уронил руки на колени. Ничего в нем не
шевелилось, даже глаза не моргали, и только безостановочно, зигзагами
катился теперь уже разжиженный пот по оспяным щербинам и отвесно, со звуком
падал с носа на приколотую карту.
"Хоть бы отвернулся. Карту ведь портит..." - ежась от страха, простонал
я.
Телефонисты требовали новостей, зуммерить начали.
- А, пошли вы!..
- Ладно, ладно, жалко уж!..
Голос мой, видать, разбил напряженность в блиндаже. Майор швырнул
циркуль с такой силой, что он прокатился по карте и упал на землю.
- Воюем, значит, боец Колупаев?! - подняв циркуль и долговязо нависнув
над потухшим и непривычно кротким Андрюхой, начал расходовать скопившийся
заряд командир дивизиона.- Бьем, значит, гада!
Андрюха все ниже и ниже опускал голову.
"Заступница, матушка, пресвятая богородица! Пусть майора вызовут
откуда-нибудь!.." - взмолился я.
Никто майора не вызывал. Меня аж затрясло. "Когда не надо - трезвонят,
ироды,- телефон рассыпается!.."
- Вы что же это, ля-амур-р-ры на фронте разводить, а?!
- Ково? - прошептал Андрюха.
- Он не понимает! Он - непорочное дитя! Он...- Майор негодовал, майор
наслаждался, как небесный пророк и судия, своим праведным гневом, но я
отчетливо почувствовал в себе удушливую неприязнь к нему и догадываться
начал, отчего не любят его в дивизионе, особенно люди не чинные, войной
сотворенные, скороспелые офицеры. Но когда он, обращаясь ко мне и указывая
на Андрюху, воззвал с негодованием: - Вы посмотрите на него! Это ж невинный
агнц! - я качанием головы подтвердил,- что мол, и говорить - тип! И тут же
возненавидел себя за агнца, которого не знал, и за все...
- Сегодня вы предали семью! Завтра Родину предадите!
- Ну уж...
- Молчать, когда я говорю! И шапку, шапку! - Майор сшиб с Андрюхи
шапку, и она покатилась к моим ногам: "Ну, это уж слишком!" - Я поднял ее,
отряхнул, решительно подал Андрюхе и увидел, что бледное лицо его начинает
твердеть, а глаза раскаляются.
"Ой, батюшки! Что только и будет?!"
- Если будете кричать - я уйду отсудова! - обрывая майора, заявил
Андрюха.- И руками не махайтесь! Хоть в штрафную можете отправить, хоть
куда, но рукам волю не давайте!..
- Что-о-о? Ч-что-о-о-о?! А ну, повторите! А ну...- Майор двинулся к
Андрюхе на согнутых ногах.
Андрюха встал с ящика, но от майора не попятился.
И в это время!.. Нет, есть солдатский бог! Есть! Какой он, как выглядит
и где находится,- пояснить не могу, но что есть - это точно!..
- Двадцать пятого к телефону! - По капризному, сытому голосу я сразу
узнал штабного телефониста и скорее сорвал с уха трубку:
- Из штаба бригады, товарищ майор!
- А-а, чь... черт! - все еще дрожа от негодования, командир дивизиона
выхватил у меня трубку.- Двадцать пятый! Репер двенадцатой батареи?
Пристреляли. Да! Четырьмя снарядами. Да! Остальные батареи к налету также
готовы. Связь в пехоту выброшена. Все готово. Да. Чего надо? Как всегда,
огурцов. Огурцов побольше. Чем занимаюсь? - Майор выворотил белки в сторону
Колупаева.- С личным составом работаю. По моральной части. Мародерство? Пока
бог миловал... Да. Точно. До свидания, товарищ пятый. Не беспокойтесь. Я
знаю, что пехоте тяжело. Знаю, что снег глубокий. Все знаю...
Он сунул мне трубку. Она была сырая - сдерживал себя майор, и нервы его
работали вхолостую, гнали пот по рукам. Не одному Андрюхе потеть!
- Ну как там у вас? - послышался вкрадчивый голос.
Прикрыв ладонью трубку, я далеко-далеко послал любопытного связиста.
Майор достал из полевой сумки два листа бумаги, пододвинул к ним
чернилку с тушью, складную железную ручку достал из-под медалей, залезши
пальцами в карман.
- Пиши! - уже утихомиренно и даже скучно сказал он, и я тоже начал
успокаиваться: если майор перешел на "ты", значит, жить можно.
Андрюха вопросительно глянул на майора.
- Письмо пиши.
Андрюха обернул вставышек железной ручки пером наружу, вынул пробку из
чернилки-непроливашки, макнул перо, сделал громкий выдох и занес перо над
бумагой - три класса вечерней школы! С такой грамотой писать под диктовку!..
Майор, пригибаясь, начал расхаживать по блиндажу:
- Дорогая моя, любимая жена...
Андрюха понес перо к цели, даже ткнул им в бумагу, но тут же, ровно
обжегшись, отдернул:
— Я этого писать не буду!
— Почему? - вкрадчиво, с умело спрятанной насмешкой поинтересовался
майор.
- Потому что никакой любви промеж нас не было.
- А что было?
- Насильство. Сосватали нас тятя с мамой - и все. Окрутили, попросту
сказать.
- Ложь! - скривил губы майор.- Наглая ложь! Чтобы при Советской власти,
в наши дни - такой допотопный домострой!..
- Домострой?! Хужее!.. Я было артачиться зачал, дак пахан меня
перетягой так опоясал... Никакая власть, даже Советская, тятю моего
осаврасить не может.
- Давайте, давайте,- покачал головой майор.- Вы посочиняйте. Мы -
послушаем! - И снова улыбнулся мне, как бы приглашая в сообщники. И я снова
угодливо распялил свою пасть.
Андрюха тем временем сложил ручку и поднялся с ящика:
- Не к месту, конешно, меня лукавый попутал... Всю ответственность
поступка я не понимал тогда. Затмило! Но, извините меня, товарищ майор,-
артиллерист вы хороший, и воин, может быть, жестокий ко врагу, да в любви и
в семейных делах ничего пока не смыслите. Вот когда изведаете и то, и другое
- потолкуем. А счас разрешите мне идти. Машина у меня неисправная. Завтре
наступать, слышу, будете. Мне везти взвод...- Андрюха достал из-за пазухи
рукавицы.- Письмо семье и в сельсовет ночесь напишу. Покажу вам. Покаянье
Галине Артюховне так же будет сделано... Разрешите идти?
- Идите!
Я удивился: в голосе майора мне почудилась пристыженность.
Андрюха поднялся, оправил телогрейку под ремнем, закурил, ткнувшись
цигаркой в огонек коптилки, и пояснил свои действия хмуро глядевшему майору:
- Шибко я потрясенный. Покурю в тепле,- и курил молча до половины
цигарки, а потом вздохнул протяжно: - Жись не в одной вашей Москве
протекает, товарищ майор... По всему Эсэсэру она протекает, а он, милый,
о-го-го-о-о-о! Гитлер-то вон пер-пер да и мочой кровавой изошел! Оказалась у
него задница не по циркулю пространствия наши одолеть! И на агромадной такой
территории оч-чень жизнь разнообразная... Например, встречаются еще народы -
единым мясом или рыбой без соли питающиеся; есть, которые кровь горячую для
здоровья пьют, а то и баб воруют по ночам... И молятся не царю небесному, а
дереву, скажем, ведмедю или даже змее...
Майор, часто моргая, глядел на Андрюху Колупаева и вроде бы совсем его
не узнавал.
Плюнул в ладонь Андрюха, затушил цигарку, как человек, понимающий
культуру.
- Вам вот внове знать небось, какой обычай остался в нашей деревне? -
Андрюха помолчал, улыбнувшись воспоминанию.- Родитель - перетягой или
вожжами лупит до тех пор, пока ему ответно не поднесешь...
- К-как это? Вина?
- Вина-а! - хмыкнул Андрюха.- Вина само собой. Но главное - плюху!
Желательно такую, чтоб родитель с копытов долой! Сразу он тебя зауважает,
отделиться позволит... Я вот своротил тяте санки набок и, вишь вот, до
шофера самоуком дошел! Кержацкую веру отринул, которая даже воевать
запрещает... А я, худо-бедно, фронту помогаю... Не в молельню ходил,
божецкие стихиры слушать, а в клуб, на беседы. Оч-чень я люблю беседы про
технику, про устройство земного шара, а также об окружающих мирах...
- Идите! - устало повторил майор.
Андрюха, баскобайник окаянный, подморгнул мне, усмехнувшись, натянул
неторопливо рукавицы и вышел на волю.
Все правильно. Все совершенно верно. Знала Галина Артюховна, кого
выбрать из нашего взвода. Боец Андрюха! Большого достоинства боец! Не то что
я - чуть чего - и залыбился: "Чего изволите?" - Тьфу!..
Командир дивизиона попил чаю из фляги, походил маленько по блиндажу и
снова уткнулся в карту.
- Ишь какой! Откуда что и берется! - буркнул он сам себе под нос.-
Снюхался с хохлушкой, часть опозорил! А еще болтает о мирах! Наглец!.. Н-ну,
погодите, герои, доберусь я до вас! Наведу я на этом ЧМО порядок!..
Письма Андрюхины майор проверил или, как он выразился, откорректировал,
что-то даже вписал в них от себя, но только те письма, которые были домой и
в сельсовет. Письмо к Галине Артюховне не открыл, поимел совесть, хотя и
сказал, насупив подбритые брови и грозя Андрюхе пальцем:
- Чтобы не было у меня больше никаких ля-амурчи-ков!
"Э-э, товарищ майор,- отметил я тогда про себя,- и вас воспитает война
тоже!"
Андрюха Колупаев с тех пор покладистей стал и молчаливей, ровно бы
провинился в чем, и беда - какой неряшливый сделался: вонял бензином, брился
редко, бороденка осокой кустилась на его щербатом, заметно старящемся лице.
Иной раз он даже ел из немытого котелка, чего при его врожденной обиходности
прежде не наблюдалось.
Лишь к концу войны Андрюха оживать стал и однажды признался нам в своей
тайной думе:
- Эх, ребята! Если б не дети, бросил бы я свою бабу, поехал в хутор
один, пал бы на колени перед женщиной одной... О-чень это хорошая женщина,
ребята! Она бы меня простила и приняла... Да детишков-то куда же денешь?
Но не попал Андрюха Колупаев ни на Украину, ни к ребятишкам своим в
Забайкалье... Во время броска от Берлина к Праге, не спавший трое суток,
уставший от работы и от войны, он наехал на противотанковую мину - и машину
его разнесло вместе с имуществом и дремавшими в кузове солдатами. Уцелели из
нашего взвода лишь те разгильдяи, которые по разным причинам отстали от
своей машины. Среди них был и я - телефонист истребительного артдивизиона -
Костя Самопряхин.
"i"1971 г.
Виктор Астафьев
Последний кусок хлеба
Вахтерша вошла в цех, чтобы позвать на обед. Она давнула ручку гудка, забрызганную
суриком. Гудок, списанный с "кукушки", пшикнул и гнусаво засвистел. Пока он свистел,
вахтерша аппетитно зевала и отпустила ручку только после того, как у нее закрылся рот.
Лешка затворил инструменталку, взял алюминиевую тросточку, которую он называл
"предметом симуляции" и, петляя кривой, изуродованной ногой, отправился на обед.
В конце железнодорожного тупика, чуть в стороне, стоял дряхлый, сунувшийся коньком
крыши под горы, флигель. Этот флигель они снимали с женой Леной за сто рублей и были
довольны отдельным жильем и еще тем, что подле флигелька был огородишко и не надо было
сажать картошку за городом.
Лена на работу уходила к девяти, как интеллигент, а Лешка даже не к восьми, как
рабочие, а на час раньше, потому что должен был все инструменты принять из мастерской и
своевременно подготовить их к приходу ремонтников...
Жена намыла чугунок картошки и дров принесла. Оставалось только сварить картошку и
съесть.
Лешка затапливал старую и дырявую, как сам флигель, плиту и ругал крысу, которая
прижилась в избушке. Сейчас только запустил он в крысу замком, но промахнулся.
- Чего ты, нечистая сила, к нам привязалась, на самом деле? - ворчал Летка. -
Подавалась бы к теще, у нее кормежка лучше.
Крыса высунула усатую морду меж половиц в углу и слушала. Лешка кинул в нее
поленом, и она снова скрылась.
В тупике прокричал, а потом стукнул вагонами паровоз, да так, что с потолка флигеля
посыпалась земля.
Дрова, наконец, занялись. Лешка выглянул в окно и увидел, что из теплушек, воткнутых в
тупик, выскакивают люди с котелками. Одеты они наполовину в нашу старую военную форму и
наполовину в немецкую.
- Арийцы до дому едут, - заключил Лешка и оторвал листок от календаря за
семнадцатое сентября тысяча девятьсот сорок седьмого года. Оторвал и потряс кудлатой
головой. - Ха, здорово же устроено! Побили все, порушили, - заговорил сам с собой
Лешка, - и теперь нах хаус, до дому. Небось, если бы наоборот было, они бы нас всех в гроб
загнали, пока бы мы им камень на камень не сложили.
В дверь раздался робкий стук, и Лешка тем же сердитым голосом, каким только что
рассуждал, крикнул:
- Кто там? Врывайся, если совести нет.
Но в дверь не ворвался, а медленно и несмело просунулся человек в огромных ботинках, в
латаных галифе и стянул пилотку со стриженой головы, на которой грибом темнел шрам.
- Легок на помине, - буркнул Лешка и спросил: - Чего тебе?
Военнопленный протянул мятый котелок:
- Воды.
- Воды, - передразнил пленного Лешка и повторил: - Воды! Кого надуть хочешь? Я
сам к этакой дипломатии совсем недавно прибегал, - Лешка вдруг сделал умильное, постное
лицо и завел: - Нельзя ли у вас, хозяюшка, воды напиться, а то так жрать хочется, аж ночевать
негде. Вот. А ты - воды. Ну, чего стоишь? Садись. Сейчас картошка сварится, порубаем, - он
ловко подсунул ногой табуретку, и пленный сел, тяжело опустив на колени руки с
раздувшимися, красными суставами.
- Чего с руками-то? - кивнул Лешка.
Пленный потупился, но сказал без уверток, что плен - это плен, и советский плен тоже
не есть рай, и что он работал в мокром забое, здесь, на Урале, и везет домой ревматизм.
На плите шипела и уже начинала бормотать в чугунке картошка. Два бывших солдата
молчали, задумавшись. Потом Лешка встряхнулся и сказал:
- Ну, что ж, бараболя-то скоро упреет. Давай, подвигайся к столу.
На столе, под опрокинутой кастрюлей, придавленной сверху кирпичом, чтобы не
добралась до харчей крыса, был спрятан кусок хлеба. В нем - не больше килограмма. Лешка
отрезал ломоть и положил его обратно под кастрюлю, а остальной хлеб разделил пополам.
Пленный неотрывно смотрел на кусок и от напряжения сжал распухшие в суставах пальцы в
кулак. Лешка вывалил разваренные картофелины в чашку и насыпал на стол две щепотки соли:
одну себе, другую пленному. Огляделся и пробормотал:
- Вот. Чем богаты...
Пленный взял картофелину и принялся ее чистить.
- Я знаю, - проговорил он задумчиво, - я знаю, нашему фронтовику сейчас трудно,
нечего дать.
- Да-а, трудновато, - подтвердил Лешка, - и все через совесть нашу. Я вон слышал от
кореша одного, что у вас, в вашей ФРГ, сейчас кушают лучше, чем у нас, а ведь могли бы мы...
- Да, да, - подхватил пленный, и лицо его покраснело, и он перестал чистить картошку.
- Ну, ты это, не робей, - подбодрил его Лешка. - Разговор делу не помеха. Ешь
картошку, наводи тело, да помни: у меня обед не три часа.
- Да, да, - опять подхватил пленный и попытался взять со стола щепотку соли, но
пальцы у него не сгибались, и он макнул картошку в кучку соли и, обжигаясь, принялся
перекатывать ее во рту.
Лешка дул на розовую, треснувшую картофелину, сдирал с нее кожуру и благодушно
рассуждал:
- Интересно же!
Пленный глянул на него и перестал есть.
- Интересно же, говорю, - повторил Лешка. - Вот сошлись два вчерашних врага и едят
за одним столом картошку, - он вдруг повернулся к пленному и, пораженный только что
пришедшей в голову мыслью, воскликнул:
- А может, это ты мне лупанул в колено из винтовки?
Пленный опустил голову, но потом поднял ее и грустно глянул Лешке прямо в глаза:
- Вполне может быть. Я много стрелял и не скрываю этого, как мои товарищи но плену.
Иные из них говорят, что вовсе не стреляли и сразу сдались в плен. Это неправда. Если бы они
не стреляли и все сдавались, война кончилась бы гораздо раньше. В том все и дело, что мы
много стреляли, - он подобрал крошку со стола, помял ее пальцами, бросил в рот. - От этого
нам много трудно, много трудно.
- Ладно, хватит скулить-то, - махнул рукой Лешка после продолжительного
молчания. - Семья-то есть? Ждет кто-нибудь?
- Я, я! Да, да, - охотно закивал головой пленный и полез за пазуху, где у него хранилась
фотография, вставленная в грубо сделанную деревянную рамку. - Вот Эльза - жена моя, вот
дочка, - и вдруг прижал карточку к груди. - Неужели скоро увидю?
- Увидишь, увидишь, запросто, - хлопнул его по плечу Лешка, - ты давай доедай
картошку-то. Я вот Ленке штуки три оставлю, а остальную добивай.
Потом они закурили, и пленный был рад, что смог угостить Лешку хорошим табаком.
Пленный немного осоловел от горячей еды, устроился поудобней на табуртке возле плиты и
спросил:
- А у вас ешчо нет? Детей ешчо нет?
- Нет покудова, но будут, не сомневайся. Фундамент уже заложен, - беспечно ответил
Лешка и выпустил огромный клуб дыма.
- Трудно будет вам с ребенком. Чем кормить? - посочувствовал пленный.
- Прокормим, - успокоил его Лешка. - Мы эти все трудности побоку. Я учусь в школе,
и десяти лет не пройдет, как стану техником, а то и инженером. А десять лет для нас, молодых,
пустяк. Зима да лето, лето да зима, как цыган говорил, - и готово дело. Еще вот возьму
когда-нибудь да на своей машине этаким фертом к тебе в гости прикачу. А что?
- Веселый вы человек, - грустно покачал головой пленный. - Таким легче жить. Да и
видно вам впереди. А как-то нас примут? Что-то нас ждет?
- Все будет нормально, - заверил пленного Лешка и посмотрел на часы. - О-о, милые,
заговорились. Ты вот что, давай-ка сюда котелок-то, - потребовал Лешка, - давай, давай -
не отыму. Нужен он мне больно. У нас своих два. Ленка-то у меня тоже в солдатах ходила и
тоже котелок да медаль привезла, - наговаривая, Лешка бросил в котелок оставшиеся
картофелины, достал из-под кастрюли кусок хлеба и сунул его туда же.
- Не нужно, - запротестовал пленный. - Это же последний...
- Ничего, ничего, - заявил Лешка. - Мы дома, мы обойдемся, - прикрикнул на
пленного, не принимавшего котелок. - Есть время тебя упрашивать! Бери, да не забывай, что
ухо надо востро держать, и нашему брату крепко следить требуется за тем, чтобы никто и ни у
кого не посмел бы больше отнимать последний кусок хлеба. Ясно?
Уже привыкший было к шутливому тону Лешки, пленный вдруг понял, что тот не только
умеет колоколить. Он подтянулся и твердо произнес:
- Ясно.
...Лешка уже выдавал инструменты шумящим паровозникам, когда мимо депо простучал
колесами состав с военнопленными. Лешка приподнялся на здоровой ноге и проводил поезд
взглядом сквозь запыленное окно цеха до самой реки.
1958
Виктор Астафьев
Пришлая
Как и большинство сибирских деревень, мое родное село разнородно по населению.
Любая смута, вселюдная, малая ли, занявшаяся внутри России, отбойной волной прибивала к
далеким сибирским землям разноплеменный люд, и он наскоро селился здесь, сколачивая
хибарки, а затем уж обстраиваясь основательно.
Эры зарождения своего села я уже не захватил, но тех, кого прибила к берегам Енисея
судьба и выбросила на узкую полосу земли меж голых скал и глухих лесов, мне видать и
слышать доводилось.
Почему-то больше других я помню историю женщины по имени Антонина. Я-то уж видел
ее бабкой, этакой мягкоголосой, чистенькой, как гриб белянка. Волос на ней был пушист,
молочной пеной вытекал он из-под платка, а глаза с прозеленью - глядеть в них было как-то
сладко и боязно, как на поздний, еще не сожженный инеями лист. Опрятная она была старушка,
и под чистым фартуком в кармане у нее всегда были конфетки, либо пряник, либо стручки
гороху, и она потчевала ими ребятишек.
В деревне ее почитали все, даже отпетые головы. Часто тревожили Антонину люди
просьбами: чтобы полечить дитя, отводиться с угорелыми, помочь молодухам при родах, а то и
"усмирить самого", если уж он шибко буянил и хватался за ружье.
Антонина зачастую и слов-то никаких не говорила, а если говорила, то вроде таких:
"Ложился бы ты спать, Пантелей Иванович. С какими глазами завтра встанешь?.."
Гулеван тут же начинал жалиться Антонине на судьбу.
Она обязательно выслушивала все жалобы, гулеван, меж тем успокоенный и облегченный,
засыпал.
Когда в 1931 году семья Бурмистовых была раскулачена и ее назначили на выселение,
село единодушно, начиная от бедняков и кончая активистами колхоза, встало на защиту
Антонины и выселять ее не дало. Года через два после этого она умерла, и на поминках-то, где
так любят русские люди говорить доброе о покойниках, услышал я о том, как Антонина
появилась в селе.
Анисим Бурмистов пришел в наше село из Пошехонья с нищенской котомкой. Он был
поводырем у слепой и шустрой старушонки Марфы. Избушку они сделали с бабкой на отшибе
от села, ближе к увалу, чтобы вершинник было не так далеко таскать. Избушка была
наполовину врыта в землю, стены и верх ее забраны вершинами дерев, брошенными в лесу
мужиками. Печь Анисим с бабкой слепили из речного плитняка и глины, глиной же обмазали
для тепла и стены избушки.
А так уж водится испокон века на русской земле - в крайнюю да бедную избу охотней
всего заворачивают путники. И кто только ни побывал в одноглазой избушчонке Бурмистовых:
странники, нищие, богомольны, раскольники из скитов, беглые каторжники и просто сошедшие
с пути люди. Они приходили из темноты и уходили в темноту и никогда уж больше не
возвращались.
Сам Анисим, как подрос и в силу вошел, отправился в люди - учиться жизни и ремеслу.
Бабка Марфа обходилась и без него хорошо. Она лечила людей, пользуя их травками,
каменным маслом и святой водою; принимала роды; читала заздравные и заупокойные
молитвы; заговаривала килу и зубы; предсказывала погоду и всегда была на миру и миром же
кормилась.
Однажды вернулся Анисим, большой, мослатый, с капиталом, зашитым в шапку, и сказал,
что будет ставить себе мельницу. Бабка отговаривала его от этой затеи, будто предчувствуя, что
через поколение-другое мельница эта обойдется бурмистовскому корню крахом.
Анисим не послушался бабку, махнул на нее рукой и взялся за дело. И долго строил
мельницу. А бабка Марфа добывала ему и себе пропитание по селу.
В непогожую, осеннюю ночь, когда Енисей бурлил и хлопался о скалы и бычки, а в горах
по-над избушкой что-
...Закладка в соц.сетях
