Жанр: Драма
Рассказы
... в темном,
угольно-сверкающем фраке. Много особ набивалось дружить с ним, и он на
короткое время впускал приглянувшуюся скворчиху к себе, нырял следом за нею
в скворечник. Минуту-другую скворечник лихорадочно вздрагивал, болтался, и
тут же кавалер надменно вышвыривал в круглую дырку домика возмущенную,
стрекочущую, взъерошенную сожительницу.
Что за напасть такая? В прошлое лето — одинокий скворец. Нынче --
ласточка. Через неделю после прилета ласточки появились стрижи. Весь вечер
они носились кругами низко над Быковкой, сплошь черные, лишь по животу ровно
бы присыпанные золой. С таким текуче выстроенным, стремительным телом, что и
сравнить-то их не с кем, разве что с соколом, он один, кстати, только и
способен догонять стрижей в полете. Возле Быковки стрижи не живут, здесь нет
высоких гор, нет строений под небо, но по прилете и перед отлетом какой-то
непонятный людям ритуал справляют высокие и загадочные птицы, без визга, без
суеты рея над холмами.
В чашечке лесного пня у дроздихи появились птенцы. Судя по тому, как
тревожно взмывает с поля чибис, кричит, вихляется, пищит и, отозвав человека
в сторону, удовлетворенно роняет: "По-куррр-рим!" — появилось потомство и у
него. Пенья и щебета в окрестных лесах убавилось — наступило время рожать
земле и всему живому на ней. Только соловьи все щелкали да заливались, когда
и птенцов они высиживать успевают?!
В эту пору явилась на пасеку медведица с медвежонком, и собака Парушки,
сторожившая пасеку ночами, вступила в сраженье. Рев большой был в лесу, крик
и вой. Медведица, едва отбив родное дитя, отступила. Не первый раз
покушаются медведи на совхозную пасеку. Когда у Паруни еще не было Тузика,
выломал медведь ограду, крышку с улья снял и орудует в нем. Вышла Паруня из
избушки и видит: мужик на пасеку забрался! "Что это вы себе позволяете,
молодой человек?" — вежливо спросила Паруня и хотела продолжить в том же
укоризненном тоне, мол, такой здоровый, трудоспособный, а воруете!..
Медведь из улья морду вынул и оторопел. Паруня тоже обмирать было
начала, да вспомнила, что на посту она и бояться ей не пристало — хлобысь
из переломки по медведю пятым номером дроби. Взревел косолапый, рванул
напролом, прясло ограды на себе нес с версту, орал лихоматом, катался,
нащипало дробью-то! С тех пор на пасеку никто не совался, однако вокруг
похаживали, поплясывали, принюхивались косолапые, и вот САМА явилась за
медком! Но Паруне ничего не страшно, Тузик за нею по пятам ходит, она с ним
разговаривает, поругивает иной раз, он в глаза ей глядит, хвостом
повиливает. После схватки с медведицей Паруня вовсе журить Тузика перестала,
сахарком его балует. Молодец! Герой! Заслужил лакомство!
Однажды Паруня пошла в соседнее село и купила там поросенка. Купила и,
благословясь, отправилась домой. Поросенок Паруне попался егозистый,
визгливый, все возился в мешке, долбил ногами в спину хозяйке и орал на весь
лес. Паруня вела беседу с поросенком, призывала его к порядку, пробовала
даже запеть: "Базар большой, купил поросенка, всю дорогу целовал, думал, что
девчонка". Но поросенку не поглянулась песня: "Уй-уй-зю-у-у!" — возмущенно
взвизгивал он. "Ну, не буду, не буду", — успокоила его Паруня. Поскольку
пять верст — путь длинный и с поклажей нелегкий, Паруня имя поросенку от
нечего делать придумала — Путик.
Долго ли, коротко ли шла Паруня, а уже завечерело. Стала Паруня
переходить через речку Быковку по двум жердям, перекинутым с берега на
берег, и, взбодряя себя, завела беседу: "Вот через речку переберемся, Путик,
и дома будем. Я тебе молочка дам, а себе похлебку разогрею. Поедим и спать
уложимся: я на кровать, ты в подпечье..."
"И-и-и-зю-у-у-у!" — ответил поросенок и брыкнулся в мешке. "Эво, эво!
— шатнулась на жердях Паруня. — Я эть эдак упаду! Говорю тебе, Путик, дом
скоро. Вон уж крышу видно, и ты смирно сиди, не роняй меня..." Закончить
назидание не довелось — Путик так брыкнулся в мешке, что зашаталась Паруня
и рухнула в холодные воды Быковки. Мешок она при этом выпустила и поначалу
хватала руками вокруг, да уж больно холодна вода-то. И, сказав: "А, подь ты
к чемару!" — побрела на берег.
Выбравшись на сухое, Паруня прислушалась — нигде никакого голосу.
"Путик! Где-ка ты? — несмело позвала она. — Путик! А, Путик! — повторила
тревожней. — Пуу-ути-ик!" — заорала Паруня и ринулась обратно в речку. На
коряге она нашла мокрый мешок и хотела уж завыть в голос по утопшему, как
почудилось ей, что в прибрежном ольховнике, смородиннике ли кто-то хрюкнул.
Паруня замерла. Хрюк повторился, и тогда, крадучись, полезла она в кусты, но
Путик не подпускал хозяйку, отступал в глушь. Паруня ринулась за ним
напролом, чтобы упасть на поросенка, придавить его собою да и заграбастать.
И ринулась, и упала, но только ушиблась об пенек.
Меж тем вовсе смерклось, хрюк поросенка отдалился в чащобу, и Паруня не
выдержала, плюнула: "Вот на тебя, на окаянного!" — и подалась к бабушке
Даше сушиться.
Залезла на печь Паруня, слезами уливается. "Чего ревешь-то?" --
спросила бабушка Даша. "Путика жалко". — "А пошто оставила?" — "Сбежал он,
сбежал-ал, как дезертир какой. Где вот он сейчас, горюшко? Ночь на дворе,
темь..."
Чуть свет поднялись старые женщины и отправились на поиски Путика к
переходу через речку. А там содом на всю округу. Собака пасечника с цепи
сорвалась, на кого-то лает и рычит. Ринулись женщины к речке и зрят: на
берегу мечется взъерошенный, до слюны уже озверевший кобелина; в речку
загнанный, весь в грязи извоженный, с прокушенным ушком стоит на мели Путик,
дрожит от страха и холода да голода и уж хрюкать не может. "Пу-утик!
Родимо-ой! — заблажила Паруша и в чем была опрокинулась с крутого берега в
воду, схватила поросенка и давай его целовать в пятачок: — Экой ты лешой!"
Травма ли психическая подействовала, порода ли такая выдалась, но Путик
вырос у Паруни, по определению быковских баб, совершенно чокнутым. Стоило
подсвинку вырваться на свет Божий, как ронял Паруню наземь и, лихо
взвизгнув, брыкая ядреным задом с хулиганисто завинченным хвостиком, мчался
напропалую, все на пути сокрушая. Если попадались огороды — он смахивал или
проламывал частокол, носился по грядам, ворвавшись во двор, хватал на ходу
что попало и жевал: овощь так овощь, обутки так обутки, с грохотом ронял
возле колодца ведра, сшибал мотоциклы у ворот и ударялся вдаль.
"0-о-ой, царица небесная! Все разгромил! — хватались за головы
быковские женщины. — Платить будешь, Парушка, за огород!" И всем населением
бросались за Путиком в погоню. Да куда там! Разве такого рысака догонишь!
Саня-пасечник додумался настигать бродягу на мотоцикле. Большой спец Саня
ездить без путей и дорог, по горам и колдобинам. Насядет Саня на Путика
мотоциклом, загоняет его до устали, после уж как пленного ведет к дому да
еще и пинков под зад Путику отвешивает. Орет на всю округу Путик, но следует
куда надо, а хозяйка Паруня ему еще и добавит вицей по заду-то, по толстому
да по розовому: "Вот тебе! А вот тебе! Не бродяжь!.."
Скоро Путик, однако, освоился с техникой, дошел башкой своей удалой: по
лесу мотоцикл ходить не может! — и принялся сбегать в леса. Сутками
пропадал в суземье. Паруня ищет его, зовет, в панику иной раз впадет,
скотина же непутняя, как вовсе проголодается, заявится к дому, развалится в
водомоине, зароется в прохладной грязной луже и делает вид, будто никуда не
убегал. "Эко! Эко! — ругается Паруня. — Эко, лешой, развалился! Как
дирехтор какой!" — "Хурк-хурк", — в ответ. "Все ты огороды разорил. Людям
нету от тебя житья... Я вон заколоть тебя велю, тогда узнаешь!" --
"Хурк-хурк". — "А подь ты к лешому!" — хлопает Паруня по ядреному заду
Путика и отправляется налаживать ему еду.
Скоро картофель взойдет, огородина всякая. Наступит пора гряды полоть,
овощь окучивать. Паруню уж тогда в покое не оставят, нет-нет да кто-то из
телятниц прибежит: "Подмени меня, ребенок заболел...", "Подежурь за меня --
в город надо...", "Помоги картошку окучить, дров напилить, за сеном
съездить, телку отходить..."
А пока идет Паруня из-за речки от бабушки Даши по старым лугам, сплошь
затянутым свербигой, сурепкой, дикой редькой да пыреем, идет деревушкой, в
которой улиц уже нет, дома вразброс, по отдельности, гнезда дворов заросли
травой, саморостной черемухой. Хрустят под ногами Паруни лопухи, чемерица,
дудки, обувь вся в желтой пыли от цветков и в белой черемуховой чешуе.
Спокойная, в себе притихшая женщина, будто гребется веслами в тумане, широко
размахивая руками. Приостановилась, подняла лицо к небу. Что она там
увидела? Что-то хорошее. Улыбнулась и погреблась дальше в гору догораживать
кому-то огород, может, дрова пилить, может, козу и кур своих кормить либо
баню топить, любит она попариться, кости простуженные погреть. За Паруней
сонно тянется Тузик.
Идет трудовая женщина — Прасковья Александровна Воронова, русская
крестьянка, и ждут ее дела, миру невидные, земные.
Продолжение к "Паруне", дописанное самой жизнью
Умерла Паруня глухой порой восьмидесятого года. И сколько лежала па
холодной печи — никто не знает. Городской мужик, обретающийся в моей
избушке, приехал навестить деревенских, попроведать избу — не увидел следа
к Паруниной избушке.
Мыши отъели у Паруни нос и уши, попортили лицо, продырявили глазницы.
Кое-как снарядили вечную труженицу и увезли на кладбище, в соседнюю деревню,
где под пихтами и осинами давно уже покоились и отдыхали все ее быковские
подружки.
Вместе им лучше. Вместе им не тесно и спокойно.
Жена моя, бывшая фронтовичка, Марья Семеновна, узнав о смерти Паруни,
давясь слезами, сказала:
— Бедная, бедная Паруша! Может, болела, пить просила, а некому и воды
подать было...
Наверное, это был единственный человек на свете, который уронил слезу
по Паруне, пусть и кратко, на ходу оплакал ее.
Мир праху твоему, русская женщина! Вечная и светлая память тебе! Душа
моя сочится слезами, когда я думаю о тебе, вспоминаю тебя. Мир праху твоему!
Прости нас, живых, вечным прощением — мы не от зла и не от дурости такие
равнодушные и жестокие, мы от жизни такие. И еще неизвестно, какая кончина
постигнет нас и какая память за нами будет. Может, никакой не будет — и это
возможно в наши дни.
1977-1985
Виктор Астафьев.
Передышка
Вы современную песню про кольцо и про любовь слыхали?
Глупая, надо вам заметить, песня, и, мало того, она еще и в корне
неправильная, в особенности эти вот слова: "Нет ни начала, ни конца..."
Брехня! Я на факте докажу шаромыжникам, составившим песню,- есть начало, и
конец есть!..
В сорок третьем году во время летних боев мы нежданно и негаданно для
фашистов выскочили к хутору Михайловскому, что на Полтавщине. Выскочили и
подзадержались. Почитай, неделю толкались на жарко полыхающих ржаных полях,
и веселый, в садах утопающий хутор был за это время почти весь порушен и
сожжен, деревья срублены, загороди свалены, перекопанные вдоль и поперек
огороды разворочены взрывами. Словом, каждая высотка за хутором доставалась
нам большой кровью и работой.
Испеченные солнцем, копали мы землю, таскали связь, вели огонь по врагу
и дошли до того, что губы у нас потрескались, языки пораспухали без питья,
гимнастерки от соли ломались на спинах, есть мы ничего не могли, и нам
хотелось только пить, пить. Колодцы в хуторе были уже вычерпаны до дна, а
болотинка, с гектар величиной, зеленевшая в ложбине за огородами хутора,
была до того изрыта и выжата, что мы жевали мокрую траву и пробовали сосать
жидкую грязь. Немцы день и ночь били по болотцу, зная, что там всегда людно.
Но как "ни болела - померла", говорится в одной дурашливой русской
поговорке. Немцев с полтавских высот мы в конце концов сбили, и они
покатились "вперед, на запад",- как тогда шутили вояки.
Не раз и не два довелось нам потом быть в разного рода передрягах,
воевать и без воды, и голодом, и холодом, и про хутор Михайловский мы скорей
всего забыли бы, как забыли множество других хуторов и деревень, где
выпадало нам всякое военное лихо. Но после отъезда из хутора начали мы
замечать неладное в поведении шофера Андрюхи Колупаева.
Я забыл сказать, что воевал во взводе управления истребительного
артдивизиона и взвод этот: связистов, разведчиков, топографов вместе с
катушками, телефонами, буссолью, стереотрубой, планшетом и прочим скарбом -
возил по фронту на отечественном газике этот самый Андрюха Колупаев. Если бы
шоферам давали звания за умелость и талант - Андрюха наш звался бы
профессором, а то и академиком - такой он был классный шофер. "Где "студдер"
не везет, трактор буксует и олень не идет - там Андрюха Колупаев пройдет!" -
говорили про него, и через это умение шибко доставалось Андрюхе. Газик, к
которому он саморучно приделал еще одну ведущую ось, мотался по военным
дорогам почти безостановочно, и, когда машину Колупаева поставили на ремонт,
собрать ее уже не могли: вся она была изношена. Андрюхе дали тогда медаль
"За боевые заслуги" и новую трофейную машину.
Однако произошло это уже в Польше, и до события того было еще ой как
много километров! Пока же мы только-только съехали с хутора Михайловского и
обнаружили, что у Андрюхи пропал аппетит, лицо его осунулось и в
завалившихся глазах обозначалась какая-то непонятная мгла. Ну, вопросы
пошли: "Не заболел ли? Дома все ли в порядке?.. Может, письмо худое
получил?.."
"Отстаньте от меня!.. Отцепитесь!.. Чего привязались?!" - надломленным
голосом кричал Андрюха и добавлял разные слова.
Крутой нравом, занозистый мужик, еще в гражданке избалованный как
редкостный спец по машинам, Андрюха и на войне марку держал высоко. Позволял
себе возвышать голос на нас и даже вредничать с начальством, которое
относилось к нему почтительно и по возможности оберегало такого нужного
бойца от истребления.
Но хоть он и спец, хоть и дока по части техники, да в других вопросах
были у нас люди и попроницательней, и вострее его - и скрыть Андрюха ничего
не сумел, потому как не было еще и не скоро, думаю, будет такая человеческая
тайна, каковую бы не вырвал из нетей русский солдат - зрящий на три метра в
землю, а может, и дальше!
Андрюха Колупаев влюбился!
Это был первый такой случай в нашей части, и мы до того оказались
сражены, что и на Андрюху глядели совсем уж по-другому, отыскивая в нем ту
красоту и значительность, за которую господь бог ниспослал человеку этакое
чудо!
Вы думаете, мы обнаружили сказочного принца в золотых одеждах и с
пронзительным взглядом? Где там! Мы даже кучерявого лейтенанта в хромовых
сапогах и то не обнаружили! У радиатора газушки вертел заводную ручку и
матерился на весь Украинский фронт коренастый, чернявый, на бурята
смахивающий мужик.
О любовь! Ты и вправду что слепа! У меня вот, взять, шатеновые волосы,
вьющиеся, если их с духовым мылом вымыть. Нос, правда, подкачал - он у меня
коромыслом! Зато глаза - как у артиста Дружникова - задумчивые! Внешность -
хоть куда! Но завлек я кого-нибудь? Завлек?..
Через две недели пришло письмо, и Андрюха не стал его нам читать, лишь
подразнил, показав начало, где обмусоленным химическим карандашом было
выведено: "Коханый мий!" Все остальное письмо Андрюха закрыл мазутной
ладонью, а потом и вовсе уединился в кабину.
"Коханий мий!" Вот так Андрюха! Это пока мы бились за хутор
Михайловский, пока мы издыхали на высотах и у нас все засохло не только в
животе, но и в башках, он охмурял вдовицу годов двадцати двух - двадцати
трех.
Мы видели ее, эту грудастенькую, стеснительную вдовицу с черными
бровями и уважительным голосом. То-то она так проворно бегала по хате,
уцелевшей в боях, то-то она поднарядилась в фартук с лентами и все напевала:
"Будь ласка, Андрий Степанычу, будь ласка!.."
Лицо Андрюхино так блестело и сияло, будто он квашню блинов срубал во
время масленицы и сверх того пол-литра выпил. На нас он смотрел ровно бы с
парашютной вышки, не различая отдельных черт лица, как на серую, интереса не
имеющую массу.
Фасонит Колупаев Андрюха, задается! Но у него ж в забайкальском совхозе
имени Десяти замученных красных партизан имеются жена и двое детишек! Забыл?
На-по-о-ом-ним! Рассказывай, голубчик, как и что было, детально, досконально
рассказывай, иначе...
- Не могу, ребята! Хоть режьте! Любовь промеж нас зачалась гибельная!-
и грустно поведал Андрюха, как тоскует он о Галине Артюховне, и его по
правилам с машины сымать бы надо, потому как он ночами не спит и может
аварию сделать и весь взвод управления поизувечить. Он обвел всех нас
жалеющими глазами и вздохнул: - Очень, ребята, хорошо любить! Вроде бы и
мученье, а все одно хорошо!..
Поняли мы его - не чурки! - как-никак в школах учились, в пионерах иные
состояли и книжки про любовь читали. Зауважали мы Андрюху и даже потихоньку
гордились тем, что есть у нас такой боец, который вроде бы всех нас
обнадежил на будущее своей любовью.
Письма Андрюха получал с каждой почтой, иногда по три сразу. Он уходил
в лес или прятался в хлеба и читал по многу раз каждое письмо. Потом Андрюха
залисил вокруг меня, угодливым сделался, в кабину зазывал, где ехать
благодать: спать можно, пылью не душит.
Я не сразу, но уразумел, в чем тут дело. Я сочинял складные письма
заочницам с лирическими отклонениями насчет "жестокого оскала войны", где
нам тоскливо без женщин, особенно когда цветут сады, поют соловьи, где
"только пули свистят по степи, тускло звезды мерцают..." и горько пахнет
черным порохом, которым мы "овеяны". Чтобы все было натурально, солдат,
которые с моего сочинения переписывали письма, вставляя в них имена своих
заочных "симпатий", я научал тереть бумагу о закопченный котелок либо обжечь
по углам. То-то бедные девчонки в тылу переживали, получив "опаленные огнем"
письма!
Совсем обезумел Андрюха Колупаев от любви, хочет, чтобы я написал
"хорошее" письмо Галине Артюховне. Самогонки сулился достать за услугу. Сам
Андрюха происходил из темной старообрядческой деревни и грамоту имел совсем
малую. Письма он писал трудно, по нескольку дней, бывало, мусолит письмо, аж
лицом осунется. Но я хоть и считался во взводе парнем с придурью, все же
отказал ему: с заочницами, мол, баловство и развлечение, а тут дело
серьезное. Андрюха надулся на меня и в кабину больше не приглашал.
Если бы я знал, чем все это кончится!..
Но никому не ведомы девственные тайны любви. Оч-чень путаная эта штука
- любовь! Она, как хворь, у всех протекает по-разному, с разным накалом, а
поворотов и загибов в любви столько, что не приведи ты господи!..
Отвлекся я, однако. Люблю порассуждать о сложностях жизни. Меня уж
всего изгрызла за это супружница. Балаболка ты, говорит, балаболка!..
Тоже вот любовь у нас после войны была, хоть и краткая, но
головокружительная! Куда и что делось?..
Зимою, во время тяжелых боев под Христиновкой Андрюха Колупаев так
замотался со своей машинешкой, что стал путать день с ночью, ел сперва кашу,
потом суп, пилил дрова с вершины, и мы побаиваться начали, кабы не залил он
в радиатор бензину, а в бак воды и не взорвал бы нас.
Но получилось, как в худом солдатском анекдоте: Андрюха смешал адреса,
и то письмо, что назначалось в хутор Михайловский, ушло в совхоз имени
Десяти замученных красных партизан, а Галине Артюховне наоборот.
Из хутора Михайловского письма прекратились, а из Сибири месяц спустя
пришел пухлый треугольник на имя командира части. Писали тогда на фронт
много: и насчет пенсий, и насчет тыловиков, которые цеплялись к солдаткам с
корыстными намерениями, и насчет подвозки дров, сена, учебы, работы, и по
всяким разным причинам. И правильно! Кому же еще, как не командиру,
пожалобиться одинокой женщине или старикам родителям? Он, командир,- отец
над всеми и, значит, в ответе не только за боевые дела солдат. Это вот
доверие и родство только в нашей армии завелись, и не надо терять такое
качество и нынешним командирам.
Разные письма бывали.
Помню, одна бабенка спрашивала в письме о своем муже: "Где такой-то? Не
получаю писем". Наш майор аккуратен по этой части был и вежливо ей ответил:
"Так и так, ваш муж, проявив героизм, ранен был и отправлен в госпиталь
на излечение".
"Где тот госпиталь? - спрашивает бабенка в другом письме.- Я немедля
туда поеду навестить дорогого мужа".
"Я не ведаю госпиталями и, к сожалению, не знаю, где находится ваш
муж",- снова вежливо отвечает майор.
"Дерьмо ты, а не командир, коли не знаешь, где находятся твои бойцы!.."
Это нашему-то майору, который с пеленок приговорил себя повелевать
людьми и красоваться в военной форме,- такие слова!.. Ах бабы"i","/i" бабы! Дуры
вы, бабы! Право слово, дуры!
Письмо нашему командиру части писал под диктовку неграмотной жены
Андрюхи председатель сельского Совета. В конце письма он присобачил печать,
поставил "Верно" и учинил размашистую принципиальную подпись.
Это уже документ! На него надо реагировать. Командир дивизиона пришел в
жуткую свирепость, потому что в письме ругали не столько Андрюху, сколько
его, и не просто ругали, а прямо-таки срамили: "Мы тут работаем не разгибая
спины, без сна, без отдыха, голодные, холодные, чтобы вы скорее побеждали
врага коммунизма и социализма! А в результате узнаем, чем вы там
занимаетесь..." (тут стояло слово, буквально определяющее, чем мы
занимаемся...)
Командиру части, распустившему своих бойцов, грозили, что, если меры не
будут приняты и бабник Колупаев не понесет заслуженного наказания, его семья
и все труженики славного совхоза имени Десяти замученных красных партизан
обратятся к генералу фронта, а то и к самому главнокомандующему тире
Сталину!
Молодой щеголь майор, перед самой войной окончивший артиллерийское
училище и мечтающий об академии, если уцелеет, бегал по блиндажу, позвякивал
шпорами и шептал угрожающе. Увидев, что я, дежурный телефонист, ухмыляюсь,
он выпрямился, трахнул темечком в сучковатый накат и, схватившись за голову,
рявкнул:
- Вы чего улыбаетесь?! Такой же бабник! Такой же свистун! Колупаева ко
мне! Бегом!..
Я хотел обидеться на "бабника", да не посмел и поскорее вызвал ЧМО -
такая позывная была у нашего хозвзвода. Расшифровывалась она точно: чудят,
мудрят, обманывают. Телефонист на ЧМО бросил трубку возле окопчика и пошел
искать Андрюху, а я с завистью и интересом слушал заманчивую, с моей точки
зрения, жизнь тылового взвода. Вот замычала корова, звякнула подой-ница,
следом голос: "Шоб ты сказылась, худа скотыняка!.." На кого-то покрикивал
повар: "Ты у меня получишь! Ты у меня получишь!.." Кто получит? чего
получит? - я мог только гадать. Потом хохот раздался и женский визг.
"Живут же люди, ей-богу!" - Я уши развесил, настраиваясь на женский
визг, но вятский голос старшины Жвакина занудил: "Эдак я все пораздам, а
майору-те што останется?.." Главная цель Жвакина на войне: потрафить майору,
который стращал его передовой, где, думал Жвакин, ждет его смерть неминучая.
- Чего заныл-то? - услышал я Андрюху Колупаева.- Достать надо уметь, на
то ты и старшина!
Что ответил старшина - я не разобрал. По трубке защелкали комочки
земли, зажурчало в ней, скрипнул клапан:
- Ну, каку холеру надо? Колупаев слушат!
Мне, простуженному вконец, обсопливевшему, кашляющему до хрипа в груди,
не понравилось его такое поведение - живет как у Христа за пазухой, кушает
ежедневно горячее, спит в кабине или в теплой избе, покрикивает на старшину
Жвакина и еще заносится... Лучше бы за адресами ладом следил!
- А ничего! - сказал я.- Иди-ка вот сюда, на передовую, на
наблюдательный пунктик... И тебе тут чего-то да-ду-у-ут! - пропел я на мотив
популярной до войны песни: "Мама, мама! Мне врач не поможет - я влюбился в
девчонку одну..."
Андрюха не понял моего намека и иронии моей не принял.
- Есть ковды мне ходить-расхаживать! У меня машина, понимаешь!.. Мне по
картошки ехать надо, понимаешь!.. Чтобы вы проворней воевали и с голодухи не
загнулись, понимаешь!..
Я держал трубку телефона на отлете - и по блиндажу разносило его
запальчивое "понимаешь". Майор остановил карандаш на карте, где он уточнял
наблюдения, чего-то сложное высчитывал, и протянул руку за трубкой.
- Товарищ двадцать пятый говорить будут! Командир дивизиона, жуя
папироску, все еще косился на карту - чего-то соображал.
- Колупаев? Немедленно, слышишь, немедленно ко мне!..
- Есть!..- пискнул Андрюха и добавил: - Есть немедленно...
У нашего майора не забалуешься. Когда он, по его выражению, с картой
работает - и вовсе под руку не попадайся!
- Вот так-то, товарищ Колупаев! - сказал я растерянно дышавшему в
трубку Андрюхе и пытающемуся отгадать - зачем это он понадобился майору, да
еще немедленно?!
- Слышь? - заныл Андрюха.
- И не спрашивай! И не приставай! Военная тайна!..- отверг я его
домогания и деликатно вынул ногтями из пачки майора папиросу "Пушка",
поскольку тот шарился по карте, втыкал в нее циркуль и, как глухарь на току,
повторял: "Тэкс, тэк-тэк!.." - должно быть, видел себя в мечтах уже
полководцем. В такую минуту у него можно было стянуть что угодно.
Я уже по всем батареям прочирикал последние известия. Дивизион
сладостно замер, ожидая дал
...Закладка в соц.сетях
