Жанр: Драма
Рассказы
Виктор Астафьев
РассказыАрия Каварадосси.
Бабушка с малиной.
Без последнего.
Белогрудка.
Бери да помни.
В страдную пору.
Васюткино озеро.
Вимба.
Восьмой побег.
Гирманча находит друзей.
Глухая просека.
Дикий лук.
До будущей весны.
Дядя Кузя — куриный начальник.
Ельчик-бельчик.
Женилка.
Жестокие романсы.
Живая душа.
Жил на свете Толька.
Захарка.
Земляника.
Злодейка.
Из тихого света.
Индия.
Кавказец.
Капалуха.
Кетский сон.
Коршун.
Кровь человеческая.
Курица — не птица.
Ловля пескарей в Грузии.
Льняное поле в цвету.
Людочка.
Медведи идут следом.
Медвежья кровь.
Мелодия Чайковского.
Митяй с землечерпалки.
Мною рожденный.
На далекой северной вершине.
Ночь космонавта.
О чем ты плачешь, ель?.
Огоньки.
Осенью на вырубке.
Паруня.
Передышка.
Последний кусок хлеба.
Пришлая.
Руки жены.
Русский алмаз.
Сашка Лебедев.
Светопреставление.
Связистка.
Сибиряк.
Синие сумерки.
Слепой рыбак.
Слякотная осень.
Солдат и мать.
Старая лошадь.
Старый да малый.
Стрижонок Скрип.
Тельняшка с Тихого океана.
Теплый дождь.
Тревожный сон.
Трофейная пушка.
Улыбка волчицы.
Шинель без хлястика.
Ясным ли днем.
Яшка-лось.
Виктор Астафьев
Ария Каварадосси
Весной сорок четвертого года наша часть после успешного наступления заняла оборону.
Мы окопались на давно не паханном поле. Выдолбили ячейку для стереотрубы и вывели
траншею в ближний лог, где еще лежал серый как пепел снег и росла верба.
Чуть влево раскинулась небольшая деревня. Население из нее эвакуировалось в тыл.
Когда расцвели сады, эта деревня, облитая яблоневым и вишневым цветом, выглядела особенно
пустынно и печально. Деревня без петушиных криков, без мычания коров, без босоногих
мальчишек, без песен и громкого говора, даже без единого дымка и вся в белом цвету - такое
можно увидеть только на войне. Лишь ветер хозяйничал на пустынных улицах и во дворах.
Он приносил к нам такие запахи, от которых мы впадали в грусть или в отчаянное веселье
и напропалую врали друг другу о своих любовных приключениях. Выходило так, что у каждого
из нас их было не меньше, чем мохнатых шишечек на той вербе, что распустилась в логу.
Многие бойцы нашего взвода попали на фронт прямо со школьной скамьи или из ремесленного
училища и, конечно, желали любить и быть любимыми хотя бы в мечтах. Должно быть,
потому-то старшие товарищи никогда не уличали нас в этой, если так можно выразиться,
святой лжи! Они-то знали, что некоторым из нас и не доведется изведать невыдуманной любви.
А весна все плотнее окружала нас, звала куда-то, чего-то требовала. Ночами лежали мы с
открытыми глазами и смотрели в небо. Там медленно проплывали зеленые огоньки самолетов и
помигивали такие же бессонные, как и мы, звезды. Притаилась война в темноте, залегла. Даже
слышно, как быстро и слитно работают в дикой, реденькой ржи кузнечики, а в логу, должно
быть на вербе, неугомонная пичужка, будто капельки воды из клюва, роняет: "Ти-ти, ти-ти". И
похоже это на: "Спи-те, спи-те". Да какой уж тут сон, когда в душе сплошное беспокойство,
оттого что сады цветут, когда бесчисленные кузнечики, будто надолго заведенные часики,
отсчитывают минуты и целые весенние вечера, уходящие безвозвратно.
Пальба на передовой была лишь в первые дни, а потом как-то сама собой угасла, и только
изредка поднималась заполошная перестрелка или хлопал одинокий выстрел, вспугивая вешний
перезвон птиц. Солдаты отоспались и теперь с утра до вечера строчили письма, смотрели
затуманенными глазами туда, где нет окопов и траншей - дальше войны.
Иногда на передовой появлялась агитмашина и, когда опускалось солнце, над окопами
разносился голос сдавшегося в плен арийца. С усердием уцелевшего на войне человека он
призывал своих братьев последовать его примеру. Не знаю, как фашисты, а мы со страшной
досадой слушали эту агитацию. Длинно говорил немец, а мы считали, что лучший оратор тот,
который укладывает свою речь в два слова:
"Гитлер - капут!"
Немцы тоже вывозили на передовую свою агитмашину. Теперь уже пленный, Иван, в
глаза которого всегда хотелось взглянуть в эти минуты, конфузливо спотыкаясь, пространно
уверял нас в том, что на немецкой стороне не житье, а рай, и что неудачи их, дескать,
временные, и что Гитлер уже двинул на восток "новое" секретное оружие...
Потом немцы крутили пластинки. Проиграв для затравки два-три победных фюреровских
марша, они переходили на наши песни. Впоследствии мы узнали, что на этом участке в обороне
было много итальянцев, которые уже не воспламенялись при звуках бравой музыки "райха", а
своих, неаполитанских, должно быть, при себе не было. Вот они и заводили наши: "Катюшу",
"Ноченьку", "Когда я уходил в поход". Играли они и старые русские романсы: "О, эти черные
глаза, кто вас полюбит", "Вот вспыхнуло утро, румянятся воды".
А уже подходил к концу май. На одичавшем ржаном поле широко открыли яркие рты
маки, засветились голубые огоньки незабудок и васильков. От сурепки и лютиков желто
кругам.
Пчелы, майские жуки, божьи коровки летали до позднего часа, обивали пыльцу с цветов;
на вербе требовательно запищали птенцы, и маленькая мама со смешным хохолком на макушке
хлопотала целый день, добывая пропитание своему голосистому семейству. Вишни и черешни
побурели. Завязи на яблонях окрепли, в налив пошли. Травы стояли по пояс. Пошлют солдата
охапку травы накосить для маскировки - он целую поляну выпластает - забудется человек.
Природа, невзирая на войну, продолжала цвести, рожать и плодоносить.
Стоишь, бывало, на посту или у стереотрубы, дежуришь, и такое раздумье возьмет насчет
войны, насчет дома и всего такого прочего, что природу начинаешь чувствовать и понимать
совсем не так, как раньше. Ну что для меня прежде могли значить эта верба, эта желтогрудая
пичуга? Я бы и не заметил их.
Сижу я однажды у стереотрубы, размышляю, тоскую и смены жду. А смена будет среди
ночи. Время тянется медленно. Вот зорька дотлела. Последние жаворонки оттрепетали в небе,
камешками пали в траву, затаились до угра. Только перепела перестукивались, да из окопов
слышался солдатский смех, звон железа и шарканье пилы. Солдаты - народ мастеровой.
Сейчас всяк своим ремеслом удивить хочет.
Темненько уже стало, трава влагой покрылась, прохладой из лога потянуло. Свалился я на
землю и вдруг слышу: впереди, в пехотной траншее, кто-то запел:
Темная ночь, только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах,
Тускло звезды мерцают...
Я еще никогда не слышал этой песни. Новые песни ведь медленно на передовую
пробирались. Но все, что в ней было, все о чем она рассказывала, я уже знал, перечувствовал,
выстрадал, и думалось мне: "Как же это я сам не догадался спеть эту песню! Ведь про себя-то я
пел ее, дышал ею".
Мне не хотелось шевелиться, Я даже дышать громко боялся. Но я не мог слушать один, не
мог не поделиться с товарищами тем, что переполняло меня. И я уже хотел бежать и разбудить
их. Но они сами сочувствовали песню, сидели на бровках окопов и, когда я подбежал к ним,
зашикали на меня: "Слушай!"
И я слушал.
Смерть не страшна...
Чепуха это! Смерть не страшна только дуракам. Но он все-таки молодчага, этот поэт. Он
сказал: "Ты меня ждешь!" - и мы простили ему всё, потому что сразу сделались добрей,
лучше. Нам хотелось сообщить друг другу о том, что вот мы услышали то, чего хотели, что
наши сомнения и тревоги напрасны. Нас ждали и ждут.
- Кто ее сочинил, эту песню? Кто слова-то такие душевные составил? - спрашивали
солдаты.
"Да не все ли равно! - думалось мне. - Скорей всего наш брат, фронтовик. Никому
другому не под силу было бы заглянуть так глубоко в наше нутро и зачерпнуть там пригоршни
скопившихся дум-мелодий".
Как мы жалели, что и у этой песни тоже есть конец и что певец из пехотного окопа
замолк, обрадовав и растревожив нас.
Солдаты стали расходиться. А мне хотелось еще услышать песню, и я сидел, ждал. Те
солдаты, что помоложе, топтались, курили и тоже ждали чего-то.
- Еще давай! - закричал один из них неожиданно в темноту, но никто не отозвался.
А я, да и, наверное, не только я, молча требовал, просил, чтобы песня была повторена. С
губ были готовы сорваться такие слова, какие в другое время мы посчитали бы "бабьими".
И он словно бы услышал нас. Он откликнулся. Оттуда же, из пехотного окопа, тихо и
печально раздалось:
Горели звезды...
Опять звезды! Но это была какая-то совсем другая песня. Она звучала еще печальней
первой. В тихой природе сделалось еще тише, даже по ту сторону фронта вроде бы все замерло.
...О, сладкие воспоминанья... -
с тревогой, в которой угадывалось что-то роковое, вымолвил певец; и нам стало жаль его,
себя, тех, кто не дошел до этого поля, заросшего дурманом, не слышал этой песни, и тех, кто
остался там, в сибирских и уральских деревушках, одолевая в трудах и горестях тяжкие дни
войны.
- "Тоска!" - прошептал сидящий рядом со мной боец. Но тогда я не знал, что это
название оперы, и понял его как русское слово "тоска", и согласился.
Не знаю, артист ли пел в окопе. Скорей всего простой любитель пения. Голос его не был
совершенным. Но хотел бы я увидеть профессионального певца, который хоть раз в жизни
удостоился бы такого внимания, такой любви, с какой мы слушали этого неведомого нам
молодого парня. А в том, что он был молод, мы не сомневались. Иначе не смог бы человек так
тосковать, так взвиваться до самой высокой выси и тревожить своим пением не только нас, но,
кажется, и звезды далекие. Как ему хотелось жить, любить, видеть весну, узнать счастье! И нам
тоже хотелось, и потому мы слились воедино. Он замирал - и мы замирали! Он боролся - и
мы боролись! Но певец все ближе и ближе подводил нас к чему-то, и в груди у каждого
становилось тесно. Куда это он нас? Зачем? Не надо! Не желаем! Но мы были уже подвластны
ему. Он мог вести нас за собой в огонь, в воду, на край света!
...Но час настал,
И должен я погибнуть,
И должен я погибнуть,
Но никогда я так не жаждал жизни!..
Я уже потом узнал эти слова. А тогда я расслышал только великую боль, отчаяние и
неистребимую, всепобеждающую жажду жизни!
Лицо мое сделалось мокрым, и я отвернулся от товарищей.
И вдруг по ту сторону фронта послышались крики. непонятные слова: "Русс - браво!
Италиана - вива! Пуччини - Каварадосси - Тоска - вива!.."
Неожиданно в окопах противника щелкнул выстрел. Он прозвучал как пощечина. В ответ
на этот выстрел резанул спаренный пулемет из траншеи итальянцев, хлопнула граната. Нити
трассирующих пуль частой строчкой начали прошивать ночь, пальба разрасталась, ширилась,
земля дрогнула от взрывов.
Мимо меня промчались люди; кто-то из них крепко, по-русски, ругался и повторял: "Не
трожь песню, гад! Не трожь!.." Я не помню, как очутился среди этих людей и помчался
навстречу выстрелам. Я тоже что-то кричал и строчил из автомата. Впереди послышались
голоса: "Мины! Мины!" Но уже ничто не могло удержать разъяренных людей. Они хлынули
вперед, перемахнули нейтральную полосу, смяли боевые охранения, ракетчиков, заполнили
передовые траншеи противника и с руганью ринулись на высоту, которую мы не смогли отбить
у фашистов ранней весной.
Здесь уже затихла схватка. Навстречу нам высыпала большая группа людей и побросала
оружие.
Потом сделалось тихо-тихо. Даже ракеты в небо не взвивались.
Помаленьку обстановка прояснилась. Оказывается, между немецкой "прослойкой",
оставленной для "укрепления", и их союзниками-итальянцами произошло столкновение.
Итальянцы перебили фашистов из заградотряда и сами сдались в плен.
Утром мы перемещали наблюдательный пункт на отбитую высоту. Я тянул линию, шагал
по ржи, заросшей маками, татарником, лебедой. За моей спиной трещала катушка.
Перепрыгнув через глубокую траншею, я увидел убитых в ночном бою солдат.
Ближе других лежал чернокудрый парень в черном мундире; изо рта его тянулась густая
струйка крови. Спал чужой солдат сном вечным, не смаргивая мух, воровато обшаривающих
его запавшие глаза. "Уж не он ли это первый крикнул "Вива!", услышав музыку родной
земли?" - подумалось мне.
А совсем близко от итальянца, широко раскинув руки, лежал и глядел открытыми глазами
в небо русский солдат. Казалось, он ловил солнце, падающее с небес ржаным снопом. Усики
только чуть почернили его верхнюю губу. Он был совсем-совсем молод. "Возможно, этот
парень, этот солдат и пел ночью?" Я задумался, а потом смежил пальцами холодные веки
солдата.
Похоронили мы его и итальянца под вербой. Хохлатая пичужка с опаской глядела на
свежий холмик и не решалась подлететь к гнезду. Но вскоре пообвыкла и снова захлопотала,
зачиликала.
...Это было давно, в войну. Но где бы и когда бы я ни слышал арию Каварадосси, мне
видится весенняя ночь, темноту которой вспарывают огненные полосы, притихшая война и
слышится молодой, может, и не совсем правильный, но сильный голос, напоминающий людям
о том, что они люди, лучше агитаторов сказавший о том, что жизнь - это прекрасно и что мир
создан для радости и любви!
Виктор Астафьев
Бабушка с малиной
На сто первом километре толпа ягодников штурмует поезд Комарихинская - Тёплая
гора. Поезд стоит здесь одну минуту. А ягодников тьма, и у всех посуда: кастрюли, вёдра,
корзины, бидоны. И вся посуда полна. Малины на Урале - бери не переберёшь. Шумит,
волнуется народ, гремит и трещит посуда - поезд стоит всего минуту.
Но если бы поезд стоял полчаса, всё равно была бы давка и паника. Так уж устроены наши
пассажиры - всем хочется быстрее попасть в вагон и там уж ворчать: "И чего стоит? Чего
ждёт? Рабо-о-тнички!"
У одного вагона гвалта и суеты особенно много. В узкую дверь тамбура пытаются влезть
штук тридцать ребятишек, и среди них копошится старушонка. Она остреньким плечом "режет
массы", достигает подножки, цепляясь за неё. Кто-то из ребят хватает её под мышки, пытаясь
втащить наверх. Бабка подпрыгивает, как петушок, взгромождается на подножку, и в это время
случается авария. Да что там авария - трагедия! Самая настоящая трагедия. Берестяной туес,
привязанный на груди платком, опрокидывается, и из него высыпается малина - вся, до
единой ягодки.
Туес висит на груди, но уже вверх дном. Ягоды раскатились по щебёнке, по рельсам, по
подножке. Бабка оцепенела, схватилась за сердце. Машинист, уже просрочивший стоянку
минуты на три, просигналил, и поезд тронулся. Последние ягодники прыгали на подножку,
задевая бабку посудой. Она потрясённо смотрела на уплывающее красное пятно малины,
расплеснувшееся по белой щебёнке, и, встрепенувшись, крикнула:
- Стойте! Родимые, подождите! Соберу!..
Но поезд уже набрал скорость. Красное пятно мелькнуло зарницею и погасло за
последним вагоном. Проводница сочувственно сказала:
- Чего уж там собирать! Что с возу упало... Шла бы ты, бабушка, в вагон, а не висела на
подножке.
Так, с болтающимся на груди туесом, и появилась бабка в вагоне. Потрясение всё ещё не
сошло с её лица. Сухие, сморщенные губы дрожали и дрожали, руки, так много и проворно
работавшие в этот день, руки старой крестьянки и ягодницы, тоже тряслись.
Ей поспешно освободили место - да и не место, а всю скамейку - притихшие
школьники, видимо всем классом выезжавшие по ягоды. Бабка молча села, заметила пустой
туес, сорвала посудину вместе со стареньким платком через голову и сердито запихнула его
пяткой под сиденье.
Сидит бабка одна на всей скамейке и неподвижно смотрит на пустой фонарь,
подпрыгивающий на стене. Дверца у фонаря то открывается, то закрывается. Свечи в фонаре
нет. И фонарь уже ни к чему. Поезд этот давно уже освещается электричеством, а фонарь
просто запамятовали снять, вот он и остался сиротой, и дверца у него болтается.
Пусто в фонаре. Пусто в туесе. Пусто у бабки на душе. А ведь ещё какой-то час назад она
была совершенно счастлива. В кои-то веки поехала по ягоды, через силу лазила по чащобе и
лесным завалам, быстро, со сноровкой собирала малину и хвастала ребятишкам, встретившимся
ей в лесу:
"Я прежде проворная была! Ох, проворна! По два ведра малины в день насобирывала, а
черницы либо брусники, да с совком, и поболе черпывала. Свету белого не видать мне, если
вру", - уверяла бабка поражённых ребят. И - раз-раз, незаметно так, под говорок, обирала
малину с кустов. Дело у неё спорилось, и удобная старинная посудина быстро наполнялась.
Ловка бабка и на диво говорлива. Успела рассказать ребятам о том, что человек она ноне
одинокий, пережила всю родову. Прослезилась, помянув внука Юрочку, который погиб на
войне, потому что был лихой парень и не иначе как на танку бросился, и тут же, смахнув
платком слезы с реденьких ресниц, затянула:
В саду ягода малина
Под у-у-у-укрытием росла-а-а...
И даже рукой плавно взмахнула. Должно быть, компанейская бабка когда-то была.
Погуляла, попела на своём веку...
А теперь вот молчит, замкнулась. Горе у бабки. Предлагали ей школьники помощь -
хотели взять туес и занести его в вагон - не дала. "Я уж сама, робятки, уж как-нибудь,
благословясь, сама, я ещё проворна, ух, проворна!"
Вот тебе и проворна! Вот тебе и сама! Была малина - и нет малины.
На разъезде Коммуна-кряж в вагон вваливаются три рыбака. Они пристраивают в углу
связки удочек с подсачниками, вешают на древние чугунные крючки вещмешки и усаживаются
подле бабки, поскольку только подле неё и есть свободные места.
Устроившись, они тут же грянули песню на мотив "Соловей, соловей - пташечка":
Калино, Лями, Лёвшино!
Комариха и Тёплая гора!..
Рыбаки эти сами составили песню из названий здешних станций, и песня им, как видно,
пришлась по душе. Они её повторяли раз за разом. Бабка с досадой косилась на рыбаков.
Молодой рыбак в соломенной драной шляпе крикнул бабке:
- Подтягивай, бабусь!
Бабка с сердцем плюнула, отвернулась и стала смотреть в окно. Один из школьников
придвинулся к рыбаку и что-то шепнул ему на ухо.
- Ну-ну! - удивился рыбак и повернулся к бабке, всё так же отчуждённо и без интереса
смотревшей в окно: - Как же это тебя, бабусь, угораздило?! Экая ты неловкая!
И тут бабка не выдержала, подскочила:
- Неловкая?! Ты больно ловкий! Я раньше знаешь какая была! Я ране... - Она потрясла
перед рыбаком сухоньким кулачишком и так же внезапно сникла, как и взъерошилась.
Рыбак неловко прокашлялся. Его попутчики тоже прокашлялись и больше уже не
запевали. Тот, что был в шляпе, подумал, подумал и, что-то обмыслив, хлопнул себя по лбу,
будто комара пришиб, вскочил, двинулся по вагону, заглядывая к ребятам в посуду:
- А ну, показывай трофеи! Ого, молодцы! С копной малины набрала, молодец!.. -
похвалил он конопатую девочку в лыжных штанах. - И у тебя с копной!.. И у тебя!.. Молодцы!
Молодцы! Знаете что, ребятки, - хитро, со значением прищурился рыбак, - подвиньтесь-ка
ближе, и я вам очень интересное скажу на ухо.
Школьники потянулись к рыбаку. Он что-то пошептал им, подмигивая в сторону бабки, и
лица у ребят просияли.
В вагоне всё разом оживилось. Школьники засуетились, заговорили. Из-под лавки был
извлечён бабкин туес. Рыбак поставил его подле ног и дал команду:
- Налетай! Сыпь каждый по горсти. Не обедняете, а бабусе радость будет!
И потекла малина в туес, по горсти, по две. Девочка в лыжных штанах сняла "копну" со
своего ведра.
Бабка протестовала:
- Чужого не возьму! Сроду чужим не пользовалась!
- Молчи, бабусь! - урезонил её рыбак. - Какое же это чужое? Ребята ж эти всё внуки
твои. Хорошие ребята. Только догадка у них ещё слаба. Сыпь, хлопцы, сыпь, не робей!
И когда туес наполнили доверху, рыбак торжественно поставил его бабке на колени.
Она обняла посудину руками и, пошмыгивая носом, на котором поплясывала слеза, всё
повторяла:
- Да милыя, да родимыя!.. Да зачем же это? Да куда мне столько? Да касатики вы мои!..
Туес был полон, даже с "копной". Рыбаки снова грянули песню. Школьники тоже
подхватили её:
Эх, Калино, Лямино, Лёвшино!
Комариха и Тёплая гора!..
Поезд летел к городу. Электровоз рявкнул озорно, словно бы выкрикивал: "Раздайся,
народ! Бабку с малиной везу!" Колёса вагонов поддакивали: "Бабку! Бабку! С малиной! С
малиной! Везу! Везу!"
А бабка сидела, прижав к груди туес с ягодами, слушала дурашливую песню и с улыбкой
покачивала головой:
- И придумают же! Придумают же, лешие! И что за востроязыкий народ пошёл!..
Виктор Астафьев
Без последнего
Зимней порою пятьдесят четвертого года в качестве корреспондента газеты "Чусовской
рабочий", прозванной ее бойкоязыкими сотрудниками "Очусовелый рабочий", я прибыл на
лесоучасток Мыс, чтобы описать передовой опыт обрубки сучьев. За бытность мою в газете я
описал и обобщил уже не один передовой опыт, мог бы сотворить и этот, не выходя из
редакции, но все же "на месте виднее", и потому я мотался по лесопромхозам, в ботах,
называемых "прощай молодость", черпал ими снег, глазел, как палят и пилят лес, превращая
его в "кубики", грелся у костра, слушал жалобы, анекдоты военных лет, хлебал вместе с
лесорубами переболтанную теплую похлебку, заедая ее мерзлой рябиной, рясно уродившейся в
этот год.
Если бегло пролистать историю человечества, то сразу же обнаружится скачкообразность
его пути. Все вроде бы налаживается, набирает ход, вот уже и путь означен и цель ясна, вот уже
идет к светлым далям дружными рядами, сплоченное верами и идеями радостное человечество,
вот уже на рысь переходит, но хоп - преграда! Порой совсем пустяшная - какой-нибудь пень,
какая-нибудь колода, но человечество повалилось, давит само себя, копошится, ползает, озлясь,
рвет друг друга зубами и руками.
Ну что такое сучок на могучем земном дереве? Закорючка, подставка для пташек,
приросток для хвои да листьев. Ан уперлось в сучок человечество, не знает, что и как с ним
делать! Дерево валит запросто - сучок одолеть не может. А все оттого, что сучков на дереве
очень много и все их надо аннулировать, чтоб из дерева сделать голое бревно, годное на
бумагу, брусья, шпалы, доски, рудостойку. Уперлось человечество в сучок и никак не может
двинуться дальше, чтоб подчистую оболванить землю, сгубить леса и поскорее без них
сдохнуть.
Уже к середине пятидесятых годов нашего века существовали сотни, если не тысячи
методов борьбы с сучком, и все методы передовые, экономически выгодные, сулящие быстрое
продвижение по линии прогресса, а значит, и благосостояния человека. Но сучок! Сучок
проклятый торчит, не сдается и все еще спасает нас и землю нашу от погибели.
На сей раз передовой опыт заключался в том, что сучки не обрубали, не спиливали, их
обдирали петлей стального троса. Перекидавший всевозможные сучкорезки, ножницы, топоры,
пилы, я должен был в мысовских лесах обозреть петлю, изобретенную якобы техноруком
лесоучастка. На самом же деле оказию эту выдумал какой-нибудь московский хитроумный
кандидат наук, скорее всего дальше Марьиной рощи ни в каких лесах не бывавший.
Описание "чуда технической мысли" появилось в журналах, технорук, углядев
новшество, не поленился изложить его на бумаге "своими словами" и предложил внедрить, как
свое, нисколь при этом ничем не рискуя. На лесоучастках никто ничего не читал, в том числе и
мои страстные статьи, тем более технические журналы. Сучки, как в каменном веке.
обрубались тупыми топорами, только топоры уже были железные, плохо насаженные на
березовые обрубки, отдаленно напоминающие топорища. На обрубку сучьев сплошь ставились
молодые бабы и девки, как правило, завербованные из безлесных краев. Рубили они чаще не по
сучку, а по коленке и потому в ряд лежали на нарах в рабочих бараках, будто раненые бойцы в
палатках фронтовых медсанбатов во время наступления.
Вместе с мужиками, но большей частью бабьем, толсто и неловко для работы в лесу
одетыми, я забрался в крытые тракторные сани, посреди которых в ящике, засыпанном землей,
стояла бочка с трубой. Дверь дощаной избушки на полозьях примотали проволокой, технорук
спросил: "Все ли сели?", обозвал кого-то, не вышедшего на работу, гадом или филоном, сильно
постучал в переднюю стенку фургона кулаком, впереди зарычал трактор, сани дернулись, и мы
поехали по льду через речку Усьву. Сани задрало, из проруба бочки посыпались угли, вокруг
нее задымились окурки, вспыхнули бумажки, трактор, грозно рокоча, волок нас на крутой
берег, но скоро напряжение спало - мы ехали по дороге, пробитой по руслу речки Талицы.
Лес вокруг Мысовского участка вырубили передовыми и иными, большей частью
варварскими способами, лесосеки были от участка далеко, доставали древесину по таким вот
горным жилам, в прах растерзывая чудные рыбные, ягодные речки. Древесина влетала в такую
копеечку, что сама себя дороже выходила, но все равно ее упрямо валили, прибывая к месту
работы в полдень, возвращаясь с работы к полуночи.
Словом, ехать нам предстояло далеко. Женщины раскочегарили печку. И хотя в щели
избушки сквозило, задувало снег, от красно налитых боков бочки так пекло, что разморило
недоспавших людей, и они задремали сплошь, навалившись по-братски друг на дружку.
Не спал лишь технорук, молодой, вертлявый, до мерзости распущенный, совершенно
технически безграмотный парень. Однако он быстро смекнул, что в темном лесу, в дремучем
заготовительном невежестве можно командовать и ему, как он хочет, карьеру можно
какую-никакую слепить и деньгу подзашибить.
Совсем было скис технорук, когда учуял, что лесозаготовительное дело я знаю не только
по газетным статьям. Но я дал ему понять, что "петлю" ни сном, ни духом не видал, что
поражен простотой открытия и смелостью мысли новатора. Мне остается лишь пройти,
увидеть, обобщить...
Рассказавши два-три полуприличных анекдота, которые в изложении этого парня
получились гаже самых поганых, молодой начальник, спавший в кабинете с вербованными
сучкорубками и приписывавший им за это в нарядах кубометры, к радости моей, тоже унялся,
запахнул полушубок, упрятал лицо в поднятый воротник и, по-хозяйски навалившись на
деваху-соседку, сонно расквасил губы.
Сани качало, подбрасывало на ухабах, в щели все больше струило снегу, труба
дребезжала, в дверцу бочки нет-нет да выпадали угли, но все уже вокруг бочки выгорело, лишь
чадила земля и шипя пузырились на ней пле
...Закладка в соц.сетях
