Жанр: Драма
Рассказы
... по карманам, в магазине нарастал
гул возмущения, на который Гарий сначала не обращал никакого внимания, думая, что
выкинули дефицит и народ волнуется из-за этого. И не сразу, конечно, но все же обнаружил,
что покупатели опутаны леской и пытаются из нее выбраться. У одной женщины сзади на
платье почему-то прилепилась блесна, и, присмотревшись, Гарий узнал свою блесну, потому
что такая блесна всего одна не только в Риге, но и на всем побережье. Еще он обнаружил: почти
вся леска, очень крепкая, дорогая, потому что у "моряков" купленная, с катушки смоталась. Ну
что ему оставалось делать? Он вынул из кармана складник, обрезал леску и поступился
блесной.
- Сто метров леска пропала! Блесна пропала! У-у, эти латыши! Чьто са нарот?
И ругался Гарий, и шумел, когда его останавливали знакомые, он продолжал ругать их,
они не обижались, они хохотали, а Гарий пожимал плечами.
Дома он нежно поцеловал жену в щеку, показал улов, заявил, что устал невероятно,
спросил, как здоровье девочек, велел спрятать в холодильник мороженое для них и очень уж
заметно юлил, бурно выражая чувства. Обрадовавшаяся нашему приезду жена покачала
головой:
- Гарий, ты опять? - и прижала апельсины к лицу.
- Чьто ты? Чьто ты! Как я могу? У нас же гость! Ну, спроси у него, спроси!.. Ты кушать
стафь. Мы так проголодались. Хотя постой. Ты права. Как всегда, права. Я действительно
поймал шэншына! На блесну, представляешь?! - И пошел весело рассказывать, как он
зарыбачил в магазине женщину, как запутал леской покупателей, и жена его, милая, рано
старящаяся, накрывая на стол, произнесла со вздохом:
- Гарий, Гарий! Ты когда-нибудь сам поймаешься...
Пока жена собирала на стол, Гарий трижды мне поставил мат на шахматной доске, сказал,
что совсем неинтересно обыгрывать дураков, и стал показывать коллекцию марок. Тут, у Гария,
я впервые увидел и понял, что марки - это целая наука, что прекрасна его коллекция и очень
дорого стоит.
Жена Гария приготовила почки куда с добром, и все другое было сварено вкусно, красиво
подано на стол, хотя еда и куплена на гроши, заработанные женой за швейной машинкой и на
случайные, нечастые заработки Гария.
На всем жилье, на всей квартире Гария лежала печать бедной опрятности, и две
долговязые девочки с милыми и, как у матери, печальными ликами, будто срезанными с
нарядных древних католических икон, были одеты в перешитые платьишки, обуты в подбитые
в уличной мастерской башмаки. И рыбу, догадался я, друг Гария, Володя, отдал совсем не по
прихоти и случайности - он давно уж, видать, "незаметно" тащил в этот дом всякую добычу,
да и не только добычу, и не только он. У Гария друзей пол-Риги, и не все они приходят сюда
только в шахматы играть и смотреть его картины и марки.
Широко, раздольно сидел за столом Гарий, трепал девочек по бантам. "Ах вы, мои
крошечки! Ах ты, шонушка моя етинственная!" - ворковал хозяин, и я видел, что он верил в
то, что говорил, искренне верил, и забыл про всех и про все - какая легкая и безоблачная
натура. И когда жена сказала:
- Скорей бы ты состарился, - и потаскала его за лохмоты на голове, он поспешно и с
радостью подхватил:
- Да-да! - И, все более возбуждаясь, начал мечтать. - Надо продавать коллекцию
марок и покупать самолучший цветной телефизор. Японский! Да, японский! У моряков. - Он
крепко обнял свою жену. - Будем сидеть, милая моя шонушка, тобрая моя старушка, смотреть
телефизор. Шахматный выпуск. Музей. Футбол. Рыбаков. Про филателистов тоже... Хорошо!
Жена Гария грустно сказала, что он же не сможет жить без стихов и картин, без друзей,
без гулянок, без шахматного клуба, лишившись коллекции марок, тут же запросто умрет.
- Ну и чьто? - с тихой печалью молвил Гарий. - Сразу два хороших дела получится.
Кончатся ваши мученья и останется заммечательная вещь - цветной телефизор.
Однако скоро он стряхнул с себя меланхолию, заграбастал всех своих женщин, тряс
лохматой головой, пробовал потрафить мне, запевши, как ему казалось,самое близкое моему
сердцу вокальное творение: "О-о-ой, ма-а-арос, ма-аро-о-о-ос, не маро-ось меня-а-а..." - и тут
же прервался, передернув плечами:
- Когда я пыл большой и оч-чень строгой командирофка, там был страшный морос. И
меня согревала моя торогая шонушка. - Тут он поцеловал жену со звуком.
Ах, Гарий, Гарий! Уж двадцать с лишним лет минуло с той поры, как мы ловили вимбу на
реке Даугаве, а я все вижу так ясно, так свежо. Что-то есть в этом человеке, роднящее его с
моими земляками - гулевыми, раздольными, порой преступно-легкомысленными и
безответственными. Но что делать с сердцем? "Дома продают, поля продают. Пьют вино
беспробудно. Так погибают люди деревни моей. Что же сердце мое влечет меня к ним?" - это
написал еще в тысяча девятьсот втором году японский поэт, умерший от чахотки в
лермонтовском возрасте, с печалью подтвердив еще раз ту истину, что сердце приемлет и
впускает в себя людей и любовь к ним без выбора и указаний, и человек может и должен жить
только по сердцу своему, и я люблю своих земляков такими, какие они есть. И Гария люблю.
Ни годы, ни расстояния, ни умные назидания моралистов, ни дурные слухи и выходки его не
могут убить во мне светлых воспоминаний о нем и доброго расположения к нему. "Сердцу не
прикажешь" - это истина истин, ведомая всякому люду, и все попытки ниспровергнуть ее,
порождают лишь бессердечие.
Изредка я получаю от Гария торопливо написанные письма с вложенными в конверт
стихами. Однажды получил пейзаж и узнал то место и реку, где мы ловили рыбу вимбу. Пейзаж
висит в моей деревенской избушке, над моей кроватью. Я смотрю на него и думаю о
многообразности человеческой жизни, о необъятности чувств и характеров.
А из семьи Гарий ушел, оставив своих "крошек-тевочек и етинственную шонушку". Ушел
к врачихе Рените, потому что девочки выросли, вышли замуж и определились в жизни, а у
Рениты "совершенно нечаянно" получился ребенок и его надо "помогать воспитать".
- Ах помощник, ах воспитатель!
Вышли у Гария две книжки, подборка его стихов наконец-то напечатана в "Дружбе
народов", но переводчики, но заключению поэта, так ловко обошлись с его стихами, что
осталась в них лишь половина "прафта".
Была выставка картин Гария в Риге, в пригородных курортах города Юрмалы. И стихи, и
картины его пользуются успехом, много картин было куплено с выставки, все оттого, что он
перестал подражать даже импрессионистам, пишет, как ему хочется и чего хочется. Он уже
дедушка и теперь может помогать девочкам и внукам материально. Бывшая его жена замуж не
выходит, объясняя это тем, что после такого великого человека не может ни с кем быть,
неинтересно ей с другими мужчинами, и, когда "совершенно нечаянно" получился у Рениты
ребенок, она водилась с ним так же, как с внучатами, и кого звать мамой, кого бабушкой -
"ребенок совсем сапутался", потому и зовет обеих женщин "мамой". Они, две "мамы", очень
балуют сына, и это беспокоит отца. Кабы из сына не получился стиляга и диссидент, которого
сманят "буржуи-родственники" в Австралию. Что касается блесны, так нелепо утраченной в
магазине, то ему прислали еще лучшие блесны, и те самые "буржуйские крючки", на которые
попался губой уже теперь незнаменитый поэт.
В одно из писем была вложена семейная фотография с двумя усталыми женщинами, с
нарядными дочерьми и зятьями. Меж жен и зятьев сидел Гарий с внуком и внучкой на коленях,
чопорно сжав расползающиеся от улыбки губы, все такой же лохматый, большой, но уже седой,
сухолицый. "И что же ты не едешь ловить вимба, - писал Гарий, - осталось ее совсем мало.
Попадаются единицы, и ты можешь не застать замечательной рыба".
Могу, Гарий, и не застать. Могу. Я нашел ее, вимбу, в книге Сабанеева - она называется
по-древнему выразительно - сырть и водилась когда-то почти во всех реках Средней России,
но рыбы той так давно уже нет, что на родной стороне утрачено даже ее название.
Виктор Астафьев
Восьмой побег
Егор Романович работает в лесу с четырнадцати лет. Отлучался он с лесозаготовок только
раз - на войну.
Был он на фронте командиром орудия, сначала сорокапятки, а затем, когда эти, по
выражению фронтовиков, пугачи списали в утиль, командовал пушкой истребительной,
полковой. Тот, кто был на войне, знает, что слабодушным людям такими орудиями
командовать не с руки, потому как долго пробыть около них невозможно. Арифметика тут
простая: раз ты истребляешь, то и тебя норовят активно истребить. Однако Егор Романович
как-то ухитрился пережить несколько порученных ему орудий, хотя и придавливало его этими
орудиями, и в землю взрывами закапывало.
Домой он возвратился постарелым, израненным и со столькими медалями и орденами, что
земляки, посмеиваясь, говорили, - мол, Егору Романовичу хорошо: тонуть начнет - не
намается, сразу ко дну пойдет из-за металла! Но шутки шутками, а такого заслуженного
человека постеснялись снова к пиле приставлять в качестве рядового рабочего и назначили
сначала бригадиром, затем мастером, затем техноруком лесоучастка.
Надо сказать, что все эти повышения Егор Романович принимал без особого чувства,
потому что имел грамотешку малую - и по теории, и по разным наукам ни в зуб ногой был.
Однако лесное дело знал, людей уважал, и они его тоже, и дела на его участке ладились,
насколько они вообще могут ладиться в нашей аховой лесопромышленности.
Жил Егор Романович после войны на Чизьвенском участке, а потом переехал на станцию,
где центральная усадьба леспромхоза, потому что старшие его ребята подросли, уже
устроились на работу при станции, средние учились в школе, да и Петеньку - младшенького
сына - нужно было в садик определить. Петенька - слабость Егора Романовича. Любил он
его как-то не по-мужицки нежно и баловал страшно. Впрочем, такое было со многими
фронтовиками, у которых появились дети после войны. Да и парнишка у Егора Романовича
необычный, очень одаренный парнишка. И опять же, кому из родителей не кажутся свои дети
каким-то чудом необыкновенным? Но как ни берег, как ни хранил сына Егор Романович, чуть
было не погубил Петю злой человек.
Как-то, еще когда Егор Романович работал мастером. возвращался он с лесосеки домой и
версты за две от поселка встретилась ему женщина. Во всю прыть мчалась она по дороге и
кричала не своим голосом. Егор Романович остановил ее.
- Дерутся! Егор Романович, скоряя! Поди, секутся уж! - запричитала женщина.
Егор Романович не стал дальше слушать, толкнул женщину в сани, и конь понес.
В самом большом бараке лесного поселка шла драка. И не какая-нибудь кулачная
потасовка, а драка зверская, с поленьями, табуретками, за которыми могли пойти в ход ножи и
топоры.
Неподалеку от лесоучастка был поселок алмазников. Рабочие туда навербованы были со
всего бела света, попадались головы вовсе отпетые, недавно отбывшие наказание в тюрьмах и
колониях. Лесозаготовители тоже были вербованные отовсюду и тоже всякие. Пьянствовали
они часто, опойно, вместе и врозь. И вот чего-то не поделили.
Бабы и ребятишки толпились подле барака и скулили. Дверь в барак была распахнута, из
нее валил пар, слышались грохот, ругань, крики о помощи...
Егор Романович соскочил с саней, зачем-то кинул полушубок на снег, забежал в барак в
кителе, хватил о порог шапчонкой и с зычностью, для него неожиданной, гаркнул:
- Кто тут главный, в душу вас и в печенки? Подходи!
Что тому было причиной - неизвестно, но драка стала затихать, и под нары полетели
поленья, бутылки, и ножики потом обнаружились даже.
Не давая никому опамятоваться, Егор Романович рявкнул еще зычнее:
- Выходи из барака по одному! Ложись в снег!
Когда волнение в поселке улеглось и, как водится у русских людей, битые и небитые
стали с поддельной веселостью вспоминать приключившееся, кто-то полюбопытствовал: зачем
же, мол, это ты, Егор Романович, велел выметаться из барака и - главное - для чего ложиться
в снег?
- А черт его знает, - пожал плечами Стрельцов. - Что пришло первое в голову, то и
крикнул. - И, подумав, ухмыльнулся: - Чтоб охолонули. Так понимаю.
К вечеру Егор Романович доподлинно установил: причиной всех столкновений между
алмазниками и лесозаготовителями являлась Зойка-буфетчица. Ей приглянулся
электропильщик Самыкин - буйноволосый, застенчивый парень. Она же понравилась Хычу -
разнорабочему алмазного участка, с месяц назад освободившемуся из заключения.
Хыч - личность довольно известная в этих местах и во многих других. Большую часть
своей жизни он провел в тюрьмах и лагерях. Глаза у Хыча выпуклые, шалые, губы
негритянские, в шрамах, на середине носа белый бугорок, вроде наклепки, зубов передних нет,
говорит он с шипом, и когда оскалится, попятишься.
Вот этот самый Хыч и был заводилой у алмазников. Он предложил Самыкину
"по-честному" разыграть Зойку в карты. Электропильщик на такое дело не пошел, заявил, что
любовь - штука добровольная, очко тут бессильно и что гнул бы Хыч березу по себе, а от
честной денушки отстал бы.
Подумал, подумал Хыч и пошел в столовую, как он потом выразился, "фаловать"
буфетчицу просто так или убедиться в том, чем это он, такой веселый мужчина с такою
широкою и отчаянною натурой, хуже какого-то вербованного электропильщика. Зойка не
пожелала слушать Хыча, надерзила ему, выгнала из столовой, бросив вдогонку счеты с такой
силой, что рассыпались все кругляшки.
Хычу не понравилось все это. Он привел в лесозаготовительный поселок дружков,
началась пьянка, которая и закончилась дракой. Самыкин был на работе и, когда вернулся и
узнал обо всем, попросил Егора Романовича перевести Зойку и его на другой лесоучасток,
подальше от алмазников и oт Хыча, поскольку тот жизни не дает, у них с Зойкой не игрушки
какие-нибудь, а серьезные намерения на дальнейшую жизнь. Егор Романович всегда заботился
о закреплении кадров в лесной промышленности, обещал Самыкину всяческого содействия в
налаживании семьи и переводе на более спокойное местожительство.
Вопрос как будто был утрясен, и все вроде бы наладилось.
Вечером Самыкин играл в красном уголке в шахматы с шестилетним сыном мастера
лесоучастка. Никто не поддавался сыну мастера в шахматах. Мальчишка и без поддавков
жестоко колотил местных шахматистов, чем ошеломлял всю округу и почитался вроде святого.
Егор Романович слышал, что с одаренными детьми всегда что-нибудь приключается, и к
безмерной любви его к сыну примешивалась постоянная тревога.
Поздно вечером, когда все "болельщики", потрясенные "хвеноменальной", но выражению
одного вербованного белоруса, игрой мальчишки, покинули красный уголок, а Самыкин сидел
и тупо смотрел на шахматную доску, проигрывая неизвестно которую по счету партию, сюда
явился пьяный Хыч, закрючил дверь и вырвал топор из-под полы бушлата.
- Когти рвешь, подлюга?! - закричал он, с бешенством играя топором, и на губах у него
запузырилась пена.
Самыкин вскочил, загородился рукою. Хыч взвизгнул, распаляясь, и Петя внезапно
увидел руку на шахматной доске.
Рука сшибла фигуры, опрокинулась кверху ладонью и мелко-мелко продрожала каждым
пальцем. Мозоли на ней разом изменили цвет, сделались желтыми. По доске расплылась кровь,
заливая шахматные квадратики, стол, наполнилась кровью комната...
Петю подхватило волной крови и понесло. Он закричал и схватился за голову.
Судил Хыча выездной суд здесь же, в красном уголке лесоучастка. На суде Хыч вел себя с
наигранной беспечностью и в последнем слове сожалел, что не насмерть зарубил Самыкина, но
за ним, мол, не пропадет и Зойка никуда не денется, мол, в этих делах он до ужасти
принципиальный.
Хычу захотелось слова эти подтвердить и попугать собой кого-нибудь. И когда выводили
его из красного уголка, Хыч вдруг ощерился ртом своим беззубым и такое охальное
телодвижение сотворил в сторону женщин, что они повалились с крыльца и у одной молодухи
чуть было не приключились преждевременные роды. Хорошо, что с выездным судом врач
случился и при себе имел лекарства и приспособленья все. Он приостановил это дело, а Хычу
сделал укол толстою иглой, после которого он совсем сделался бесстрашный и кричал
нехорошее. "Люди! - кричал он. - Бдительны будьте! Я вернуся!"
Так веселого и увезли его на подводе. Недели две только и разговору было на лесоучастке
что про суд. Слух о суде, достигнув дальнего поселка леспромхоза, сильно видоизменился, и
уже известно стало о том, что один семерых зарубил, а электропильщику из-за любви
поотрубали руки и ноги, и теперь Зойка-буфетчица кормит его с ложечки, но все равно не
покидает...
Шли дни за днями, месяцы за месяцами. Случались и другие всякие дела и события. Про
суд забыли. Петя долго боялся крови, боялся всего красного, даже осенних листьев. Но врачи и
время сделали свое дело. Петя поправился, его определили в школу, и он стал лучшим
учеником в классе. Однажды ездил он на областное соревнование по шахматам и побил там
пенсионера-шахматиста какого-то, лишил его надежды на звание кандидата в мастера, сна
лишил,и здоровья.
Пете дали грамоту с печатью. Грамота до сих пор под стеклом в сельсовете висит.
Самыкин отлежал в больнице, окончил курсы в городе и работает заведующим
ремонтными мастерскими при центральной усадьбе леспромхоза. Зойка давно вышла за него
замуж, родила двух сынов и зовет Егора Романовича кумом, хотя, как человек партийный, он
согласия своего крестить ребенка Самыкиных не давал. Но Самыкины окрестили ребенка
тайком и поставили Стрельцова перед фактом.
От Окорихинского лесоучастка до станции километров тридцать. Однако Егор Романович
все равно использовал самому себе назначенную льготу и на каждое воскресенье ездил
свидеться с сыном - Петенькой, с семьей, помыться в бане, отдохнуть.
Как-то летнею субботой, покончив с делами, Егор Романович заседлал коня и поехал
домой. У него была некорыстная с виду, мухортая лошаденка, с побитыми работой ногами, уже
непригодная на лесовывозки. Конишка так привык к Егору Романовичу, а Егор Романович к
конишке, что они хорошо понимали друг друга, и если случалось хозяину переложить за
воротник, то он и засыпал на уютной спине Мухортого. Конь привозил его домой, бил копытом
в крыльцо, как сказочный Сивка-Бурка. Первым обычно выскакивал Петя, снимал с Мухортого
седло и насыпал ему овса за верную службу.
В тот субботний день с лесоучастка Егор Романович выехал сразу после обеда,
рассчитывая к вечеру быть дома и поспеть в баню.
Мухортый шел споро. Они перевалили через седловину и оказались возле речки
Свадебной. Начиналась она далеко, в крутом распадке, и впадала в Чизьву километров на
восемь выше Окорихинского поселка.
Вот и речка оказалась позади. Мухортый вынес Егора Романовича еще на один перевал и
пошел медленней, потому что уморился на крутом подъеме, да и тропа здесь едва угадывалась
- с нее легко было сбиться.
Стрельцов не погонял коня. Он доверял ему в пути целиком и полностью. И надо сказать,
Мухортый никогда не хитрил, и где как надо было идти, так и шел.
Вольготно покачивался Егор Романович в седле и думал о том, что вот через месячишко
возьмет отпуск и поедет с Петенькой в Москву. Денег он маленько подкопил, да еще премию,
глядишь, получит за перевыполнение квартального плана Окорихинским участком. - будет
полный порядок. В зоопарк сходят, в цирк, в магазин "Детский мир", в метро, на
Сельскохозяйственную выставку - пусть смотрит малец на все чудеса, какие не довелось
видеть старшим его братьям и сестрам. Они в войну росли, в трудные годы. Так же, как отец,
рано стали зарабатывать свой хлеб. Выросли незаметно в трудах и заботах, живут уже своими
семьями и детей своих имеют. Пусть за них за всех надивится Петенька на столичные чудеса.
Пусть мороженого до отвала поест. Старшие в детстве его и не пробовали. Картошке были
рады. А потом и Петя улетит из-под родительского крыла. Так уж в жизни ведется.
Размышляя обо всем этом. Егор Романович тихонько напевал, как может напевать человек
в лесу, зная, что его никто не слушает и никому он голосом своим не досаждает.
Ты привык с посторонними шататься,
Ты привык посторонних любить.
Надо мной ты пришел надсмеяться,
Молодую мне жизнь загубить...
Пел Стрельцов эту песню про одну недоверчивую женщину и не вдруг заметил, что поет
он один, а птицы-синицы смолкли, притаились и в тайге сделалось сумеречно. Мухортый
тревожно фыркпул, и тут Стрельцов очнулся и обнаружил перемены вокруг.
Он приостановил Мухортого, огляделся и, пробормотав: "Что за оказия?", достал из
кармана часы. С трудом разглядел он циферблат - так быстро сгущалась темнота в лесу.
Было четверть третьего, по-летнему почти полдень, а казалось - настала ночь. "Неужто
затмение?" - пронеслось во встревоженной голове Стрельцова, но уже нельзя было ничего
угадать, так черно сделалось в небе, и к тому же Егор Романович видел затмение, знал, что
тишина в самом деле наступает, но уж не такая оторопная.
Где-то вдалеке, как будто в тридевятом царстве, послышался гул, и сделалось так темно,
что теперь уже и головы Мухортого не видно было. Конь мелко дрожал под седлом и с места не
двигался. Егор Романович слез с седла, и в это время над головой полоснула молния, потом
другая, третья, ударил гром, налетел порыв ветра, лес качнулся и перекатно зашумел. Потом
еще рвало черноту молниями, но уже ярче и понизу, гром бил оглушительней, деревья сплошь
наклонились, заскрипели корнями, стоном застонали сушины. Вверху на сопке, как кость,
хрястнула сухостоина и покатилась в распадок с грохотом и бряком.
И тут все смолкло и остановилось. Лишь вдали столь много сыпалось беззвучных молний,
что они уже переплелись, как белые коренья в подмытом яру.
Тут только Стрельцова осенило, что надо как можно скорее утекать из леса на голое
место, иначе зашибет.
Он потянул за повод Мухортого. Конь неохотно сдвинулся с места, а вскорости начал
делать ноги скамейкой, упираться. Егор Романович рассердился было на Мухортого,
прикрикнул даже, но тут же сообразил, что Мухортый, пожалуй, прав: в такой темноте дважды
два свалиться в распадок.
А темнота все густела и надвигалась. На лес, на горы, на Егора Романовича с конем
начала оседать сухая хвоя, удушливая пыль. Стрельцов закашлял. Мухортый тоскливо заржал.
- Что ты, что ты? - боязливо похлопал по шee смирного копя Егор Романович, и
Мухортый притих, только перебирал ногами. Сквозь пыль пробилось несколько капель дождя.
Они пулями хлестанули по коже седла и по лицу Егора Романовича. И тут же все озарилось
ярчайшим бледно-голубым светом и ахнул гром.
Вслед за этим рвануло лес, и на человека, на лошадь посыпались еловые шишки, сучки, и
все так же густо шла в темноте пыль. Где-то уже совсем близко хрустели, стонали, трещали и
лопались, как снаряды, гибнущие деревья. Сверкнуло еще ярче, еще длиннее. Егор Романович
увидел над озарившейся сопкой, которая оказалась почему-то совсем близко, черные веретена и
не сразу догадался, что это в огромной выси вьются выдернутые с корнем елки. И еще ему
показалось - на самой вершине сопки стоит человек с поднявшимися на голове волосами и
словно бы молится, воздев руки к небу, как шаман.
- Мама родная! - охнул Егор Романович. - Неужто блазнится?
Но сопка озарялась еще и еще, и Стрельцов теперь уже явственно видел на ней человека,
призрачного в сполохах молний. Он бросился бежать к сопке. Он боялся, чтобы человек не
исчез, чтоб не оказался видением. Он запинался, падал. Его било по лицу и царапало, хватало за
одежду. Он вырывался, оставляя где лоскут рубахи, где телогрейки клок.
Дышать сделалось совсем трудно. Горло забивало пылью. Сердцу недоставало воздуха.
Пот заливал глаза.
Егор Романович быстро обессилел и свалился. Вокруг него рушилась тайга, бесновался
ветер, гудела и выла куда-то несущаяся земля.
- Человек! Где ты? - пересиливая себя, закричал Егор Романович, приподнявшись. И
тут на него сверху с треском повалилось дерево.
Он ощутил на лице волну холода, гонимого деревом, закрылся руками и на время вышел
из памяти.
Очнулся, ощупал над собой и вокруг - оказалось, упала пихта и задавила бы его,
захлестнула бы, но угодила на прежде свалившиеся лесины, и накрест лежавшие деревья
сдержали удар.
Егор Романович рванулся к корню пихты. В спину ему впился сломленный сук. Ему
распластало кожу на пояснице, но боль он чувствовал, как вспышку спички, и тут же перестал
ее слышать, тут же страхом все погасило.
В яме, подле вывороченного корневища, Егор Романович съежился котенком, стараясь как
можно меньше занимать места и влезть поглубже в сыпучую, каменистую землю.
Однако он опамятовал скоро, вспомнил про человека на сопке.
"Может, изувечен? Может, в помощи нуждается? Может, это даже дите - одно, в тайге?
Пошел по ягоды ребенок и попал в этакое светопреставленье?.."
И лишь представился Егору Романовичу ребенок, а все ребенки на свете представлялись
ему с обликом Петеньки, с его беспомощностью, - Егор Романович перебежками, как в бою,
двинулся к сопке, то озаряемой молниями, то проваливающейся во тьму.
Он выбрался на лесную кулигу, где лежала прибитая к земле, белая в отсветах молний
трава и никли головки словно бы стеклянных цветов.
Мало читавший книг из-за слабой грамотности и вечной занятости, Егор Романович до
этой минуты, до этой кулиги не сомневался в том, что разразилась буря над тайгой, и, хоть буря
невиданная, страшная, он все же владел собою, и если боялся, то боялся как бури, и только.
Но, увидевши стеклянную траву на кулиге, приплюснутые к земле цветы, как будто
льдинки, со звоном рассыпающиеся, внезапно подумал он: "Да уж не война ли атомная
началася?.."
Ударенный такою мыслью, он тут же и подтверждение ее нашел: темь, гром, дышать
нечем, цветы обмерзли, трава в последнем ядовитом озарении...
И в катастрофе, постигшей землю, почему-то живой лишь он один... Да еще Петенька,
бросившийся искать спасения у отца.
Полагая, что жить ему осталось секунды, крохи какие-то - атом же! энергия же! - он
хотел одного - сыскать Петеньку, прижать его к себе, и коли умереть, исчезнуть с земли, то
только вместе с ним...
"Сыночек! Сыночек!" - шевелил губами Егор Романович и, слыша свой крик, радо
...Закладка в соц.сетях
