Жанр: Драма
Рассказы
...ые в резиновых грелках, засовывая их под
брюки, или провозила шоферня в запасных баллонах.
Иногда удавалось напиться. Напившись, Хыч напускал на себя кураж, бродил по колонии
и заедался на заключенных до тех пор, пока ему не "обламывалось". Потом он яростно и дико
гремел в карцере, потом постепенно успокаивался и приходил в "норму".
В последние годы в колониях навели порядок, и таким, как Хыч, хоть волком вой. На
столбе радио, посреди ограды клумба с белеными кирпичами, на клумбе анютины глазки и
разные другие цветы. Привозят кино, свежие газеты, библиотека появилась, ремеслу стали
учить и грамоте. Не по душе все эти штуки были Хычу, раздражали они его, терялся он в такой
жизни. Привык к одичалости, к жестокости, чему можно и нужно было постоянно
сопротивляться. А тут видали: кругом проволока, псы свирепые, будки сторожевые и посреди
цветочки - картина!
Как-то напился Хыч и растоптал эти лупоглазые цветочки, анютины глазки, будто собак
сторожевых. Отсидел, конечно, за цветы, а потом его же заставили клумбу налаживать и
рассаду садить - в порядке воспитания.
Наладил, посадил и харкнул в самую середину клумбы - подавитесь!
А то еще был случай. Вечером все заключенные вдруг высыпали из бараков и уставились
в небо и чего-то там высматривали. Хыч тоже глядел. Было много звезд, а на звезды Хыч любил
смотреть и привык смотреть, - это вечная отрада заключенных - смотреть на звезды и
томиться душой, думая о чем-то далеком, неведомом. Неожиданно среди этих звезд появилась
еще одна, крупная, яркая. Она вылетела из-за горы и пошла над рекой Чизьвой, и все закричали:
"Летит! Летит!"
Хыч изумленно глядел на непривычно восторженных людей, на заключенных, стрелков и
тюремную обслугу. Все смешались, все кричали, махали руками, пальцами в небо показывали.
- Кто летит? Чего летит? - тормошил Хыч стоявшего рядом паренька.
- Спутник летит!
Хотел отлупить этого сосунка Хыч и не отлупил, ушел в барак, залез на пары, упал вниз
лицом.
Над всем миром летел спутник, даже над колонией летел. Вот тогда-то Хыч и предложил
три пальца за литр. Его хотели избить, и он тоже хотел, чтобы его избили, скандала хотел.
Неужто цветочки эти, спутники да ураган этот доломали его? Быть может, он сломился
раньше? Пожалуй, раньше. Уж слишком долго он колебался, перебарывая себя, и на это ушел
весь заряд. Он "переболел" бы побегом, если бы не ураган.
Месяца два уже минуло с тех нор, как началось "это". Оно начиналось всегда одинаково:
тяжким, дубовым комлем давило плечи, душу, всего давило. На Хыча наваливались вши, с
которыми уж никакой бане было не сладить, и его переводили в изолятор. Хыч делался
угрюмым, молчаливым, терял аппетит, начинал бояться своего прошлого. Хотелось ему
удавиться по-поганому - на кальсонах. От "этого" мог вылечить только побег, только
несколько глотков свободы, и больше ничего.
Охрана в колонии знала, как начинается "это" у Хыча и ему подобных. За ним зорче
следили, на работу отправляли под усиленным конвоем, надеялись, что "переболеет". Ведь ему
осталось отбывать в заключении только год. Да и возраст уже перевалил за ту черту, когда
люди задумываются о жизни своей и на смену безрассудству приходит чувство усталости и
запоздалое раскаяние.
В последние дни Хыч заметно повеселел, вши с него схлынули. Он переселился в общий
барак.
И если бы не ураган...
...В колонии загрохотало, погас свет, завыли и попрятались собаки, уронило ограду,
уронило одну, другую сторожевые будки, разбило прожекторы, с одного барака сорвало крышу,
поднялась сутолока. Ну как тут было не уйти! И он сам не заметил, как очутился за зоной,
вскарабкался на гору, потом на другую, бежал, пока не занялось сердце. Думал - началась
обычная уральская гроза, какие бывают здесь часто, что она скоро кончится и он пойдет и
погуляет на волюшке!
Однако не раз у него возникало смутное желание вернуться. Но тут наступило затишье,
темное, гробовое, и предчувствие беды погнало его дальше, в горы, в тайгу.
Или минувшие месяцы поколебали его, или прошлая жизнь, но все в нем притупилось,
замерло, как замирают соки в дереве, кончившем рост. Егор Романович прихватил его голым,
совсем-совсем голым и... слабым. Таких людишек Хыч и сам всегда презирал.
"Видно, съел зубы! Кранкель подходит!" - подумал Хыч и обернулся. Егор Романович
сутулился в седле, устало закрыв глаза, под которыми набрякли темные мешки. Лицо
Стрельцова посерело, осунулось. Сердце, которое он назвал давеча маятником, видно, в самом
деле иззубрилось.
Они спустились в устье Свадебной и поехали от нее вверх Чизьвы по покосам, где
разбросало, разнесло недавно сметанные стога. Верхушка одного стога кружилась в заливчике.
В окошенных ивняках рыхло висели изрешеченные градом листья купырей. На отмелях задрало
седым исподом голенастое лопушье копытников. Роняя капли, по траве ползали мокрые
гусеницы да жуки с купеческими задами, утерявшие свои норки и дома. Один косорогий жук
угодил под ботинок Хыча и хрустнул, как спичечный коробок. Над водой косым дымком
клубилась мошкара. Ее хватала шустрая рыбешка щеклея да белобрюхие береговые ласточки.
Они суетились, кричали озорно, счастливо, особенно веселые, особенно стремительные сейчас,
в легком, послегрозовом воздухе. Бревна на Чизьве позагоняло в заливы, повыбрасывало на
низкие косы и обмыски.
"А что, если ураган зацепил участок?" - очнулся Стрельцов и тронул повод. Мухортый
мотнул головой, но шагу не прибавил. Устал коняга, да и ранки на его коже кровоточили. На
них роились мухи. Конь вяло сбивал мух хвостом и нервно подрагивал кожей. Егор Романович
не решился больше подгонять коня, ведь предстояло еще возвращаться на участок. Надо было
слезть с седла, но Егор Романович чувствовал себя разбитым, и такая нудь была в теле, что не
хотелось даже рукой двинуть.
"Людей надо посылать. Наш лес с верхних делян остановило. Не увижу Петеньку до
другого воскресенья. Хоть бы дома-то все в порядке было". Егор Романович еще раз окинул
взглядом реку и остановил его на спине Хыча. Тот словно бы споткнулся, встал и, помешкав,
проговорил:
- Дай еще закурить.
Закуривал Хыч долго. Отдавая портсигар, задержал взгляд на надписи.
- Возвращайся, Стрельцов, я дойду тут один. - Он еще помедлил. - Видно,
путешествия мои кончились. Езжай, может, и на участке неладно. - Хыч отвернулся, поморгал
часто, будто дым от цигарки в глаза попал. - Премии за меня все равно не дадут. Я пойду. Уже
близко. - Он смотрел на застигнутую градом лягушку, лежавшую кверху дряблым брюхом.
Высвобождаясь из забытья, она поводила одной, другой резиновой лапой, наконец
опрокинулась и уставилась пучеглазой мордой на реку, видимо, не узнавала родной местности.
- Ты вот что, - угрюмо обронил Егор Романович, миновав лягушку взглядом. -
Скажешь, что у нас работал, на сплаве работал и зашибся, - кивнул он на забинтованное
колено. - Фельдшер, мол, задержал, а тут буря... Я позвоню.
- Так и поверят! Разевай рот шире!
- Мне-то поверят.
Хыч пожал плечами: твое, мол, дело - и побрел прочь. Прошел с километр, обернулся.
Егора Романовича не было. "Ишь ты! - вяло усмехнулся Хыч. - Доверие оказал! В прежние
леты меня пустил бы одного-то... А может, другой дорогой тащится? Поверху идет и следит?
Да мне-то что!"
Но Егор Романович уже не следил за ним. Он приближался к участку, к своему хозяйству,
и другие заботы занимали его. Однако ж и заботы эти, и дела, которые обступали его уже со
всех сторон, не могли заслонить собою мыслей о том, что случилось в тайге.
"Почему так зряшно жил человек? - лумал Егор Романович. - Для чего-то ж он на свет
родился? И не умри родители, жизнь его по-другому пошла бы... Большинство воров сиротство
да голод производят. Но я тоже голодухи хватил, и ребята мои хватили. Значит, не всяк силу
имеет преодолеть искус - не украсть. Есть люди слабые и от слабости крадут. Слабому всегда
помочь можно. Вот чего уж нельзя прощать вовсе, это когда сытый ворует. Вреднющий это вор,
судить его надо беспощадно. А голодного накормить бы надо, погодить бы упрятывать его за
решетку. Она кого исправляла, а кого и уродовала. Для таких же, как Хыч, тюрьма родным
домом сделалась. Они там свою жизнь устроили. Но времена меняются. Так куда же с Хычом
деваться? Мы ж его породили, а не дядя. Наш это назем - и его либо счищай с сапог и думай,
что сапоги наши всегда чистые были. Либо..."
Мухортый, неуклюже подбросив зад, перемахнул через толстое бревно, сбил мысли Егора
Романовича, и они пошли по другому руслу, да и рабочих он увидел на реке. Они уже вышли с
баграми, раздергивали заторы. В поселке тарахтел движок. Егор Романович зачмокал губами,
стукнул задниками сапог в бока Мухортого, и лошадь чаще запереступала ногами, заскрежетала
подковами по мелкой гальке.
А Хыч в это время уже миновал гривастый утес и по тропинке, протесанной арестантами в
утесе, спускался вниз. Сразу же за поворотом, на пологом берегу, он увидел колонию,
очертаниями отдаленно напоминающую острог. В ней тревожно лаяли собаки, торопливо
стучали топоры, звенели дисковые пилы - заключенные ремонтировали свое обрыдлое жилье,
порушенное ураганом.
1964
Виктор Астафьев
Гирманча находит друзей
Пароход гудел часто и жалобно. Он звал на помощь. Был он маленький, буксирный;
волны накрывали его почти до самой трубы, и казалось, вот-вот он захлебнётся, перестанет
кричать. Однако прошёл час, другой, а из трубы парохода всё ещё валил чёрный дым, ветер
растеребливал его на клочки.
Но вот на пароходе что-то случилось: гудок оборвался. Огромная волна, словно
торжествуя, вздыбилась возле судна, ударила в нос, перекатилась по палубе... Только
капитанский мостик, часть трубы да мачта виднелись над водой.
- Ой-ёй! - вскрикнула мать и заметалась по берегу.
- Пропал пароход... - вздохнул отец Гирманчи и поднялся с чурбака, на котором сидел
до этого, глядя на разбушевавшуюся реку. - Бери вёсла, Чегрина, поплывём, - сказал он.
- Как поплывём? Большие волны, ветер дурной. Пропадём! - испуганно ответила мать.
- Бери вёсла, Чегрина!
Чегрина сходила к чуму, взяла вёсла и понесла их к лодке, которая предусмотрительно
была вытащена на берег, подальше от воды.
Мать прыгнула в лодку, села за вёсла. Отец и Гирманча, уцепившись за корму, ждали
большую волну. А она шла неторопливо, вздымаясь, накатываясь на берег. Всё ближе и ближе
грозный рокот, ярче и кипучей белый взъерошенный гребень. Летят брызги, пена.
Вот вода хлынула на берег, лизнула нос лодки, легко подняла её, и тогда отец крикнул,
занося ногу за борт:
- Греби!
Чегрина ударила вёслами. Лодка рванулась вперёд, а Гирманча побрёл следом за ней по
воде.
- Куда ты, вернись! - закричала мать. Но Гирманча не отставал, пытаясь ухватиться за
борт и перевалиться в лодку.
- Вернись, Гирманча! - сказал отец и кивнул головой в сторону буксира: - Людей на
пароходе много, места в лодке мало. Вернись.
Руки Гирманчи отцепились от борта. Подкатившаяся волна сбила его с ног и поволокла по
песку. Когда Гирманча поднялся и посмотрел на реку, лодка была уже далеко от берега, за
мутно-желтоватой полоской поднятого со дна песка и ила. Она быстро приближалась к судну.
Оттого, что пароход уже не кричал и не дымил, Гирманче казалось, что там нет никого
живого. Вдруг у носа буксира взметнулся сноп воды, и до слуха Гирманчи донёсся рокот: это
отдали якоря, чтобы судно не выбросило на берег. Теперь пароход стало болтать ещё сильнее, и
волны то и дело накрывали его. А лодка всё вскидывалась и вскидывалась на волнах. Она была
уже совсем близко от парохода, как вдруг что-то случилось.
Отец неожиданно встал с места и протянул руку. Мать быстро подала ему весло.
Гирманча догадался: у отца переломилось кормовое весло. Мальчик затаил дыхание: он-то
отлично знал, какая грозит беда. Всего несколько секунд потерял отец, чтобы взять весло, и уже
не может направить лодку навстречу волнам.
И вдруг всё исчезло, словно провалилось в кипящую воду. Через минуту лодка всплыла на
поверхность, но уже кверху килем. На палубе буксира заметались люди. Оттуда полетели в
воду спасательные круги, какие-то продолговатые предметы. Но ни отца, ни матери не было
видно.
Так осиротел Гирманча.
Пароходик всё-таки продержался. К вечеру с верховьев реки пришёл большой пароход с
жёлтой трубой и угрюмым гудком. С силой расталкивая носом волны, он подошёл к
маленькому буксиру, коротко пробасил, подцепил полузатопленное судёнышко и потащил его,
как утёнка, от волн своим высоким бортом.
Когда оба судна исчезли на горизонте, Гирманче стало совсем тоскливо. Правда, он всё
ещё надеялся, что мать и отец вот-вот вынырнут из воды, и тогда он, Гирманча, по плывёт за
ними на запасной лодке.
Солнце пришло туда, где было утром, и несколько минут, словно в нерешительности,
висело над тёмными зубцами леса. Видимо решив, что здесь, в суровом Заполярье, люди не
осудят его за излишнее усердие, солнце опять покатилось от того берега к этому.
Начался новый день. Волнение на реке стихало, птицы плескались в воде, кричали в
кустах, кружили в воздухе. Старый пёс Турча раскапывал лапами мышиную нору за чумом. На
далёком горизонте показались паруса рыбаков. Люди, переждав бурю, поплыли проверять
ловушки.
Всё живое было занято своим делом, и только Гирманча не знал, что ему делать: реветь
или варить еду. А может быть, надо идти к чуму рыбака-соседа за тридцать километров и
рассказать о случившемся?
Много, очень много передумал Гирманча, но с берега не уходил. Он боялся хоть на
минуту отвести взгляд от реки. Вдруг выплывут мать и отец?! Гирманче даже почудилось
однажды, что он слышит голос матери.
Очнувшись от дремоты, он увидел на реке тот самый маленький буксир, который вчера
так жалобно гудел, взывая о помощи. Гирманча обрадовался, точно друга увидел.
Поравнявшись с чумом, пароходик громко прокричал, лихо развернулся, так, что
поднятая им волна чуть не докатилась до Гирманчи, и отдал якорь. От буксира отошла шлюпка
с людьми и поплыла к берегу.
"Рыбу есть хотят", - решил Гирманча. Он помнил, как с проходящих пароходов к их
чуму приставали на лодках люди, чтобы купить у отца свежей рыбы.
Гирманча знал мало русских слов, и потому, когда человек с большими усами, цветом
похожими на мох-лишайник, и в кителе с блестящими пуговицами вылез из шлюпки, подошёл
к нему и сказал: "Несчастье, брат, да... Грех-то какой случился..." - Гирманча, не поняв,
ответил по-эвенски, что рыбы нет. Отец не смотрел сети. Ветер был. Если пароход подождёт,
Гирманча сам посмотрит сети и даст рыбы пароходным людям.
- Э-э, брат! - удивлённо воскликнул усатый. - Да ты, я гляжу, и по-русски не
понимаешь, совсем плохо. Что с тобой, друг, делать?
Гирманча знал слово "друг" и, услышав его, обрадовался.
- Друг! Друг! - радостно забормотал он.
Усатый прижал его к себе и, откашлявшись, заговорил:
- Эх ты, сирота! Я друг, они тоже други, - показал он на стоявших рядом матросов. -
Ты, друг, не горюй. Что сделаешь - стихия!.. Мы не покинем тебя, так что будь спокоен. Да...
Твои тятька с мамкой нас спасать бросились, да сами потопли. Ну ничего, друг. Поедешь ты с
нами в город, в детдом тебя сдадим. Знаешь, что такое город?
Гирманча города никогда не видел, но был однажды с отцом на пассажирском пароходе и
смотрел там кинокартину, в которой показывали большие дома и много людей.
- Корот, кино, друг, - сказал он с удовольствием и повторил: - Корот, кино, друг...
- Во-во, кино! Это, брат, в городе каждый день хоть три сеанса подряд смотри. Ты
парень смышлёный, не пропадёшь, Сразу понял, что к чему. Давай, дитёнок, собирай свои
пожитки - и ту-ту-у-у-у, поедем!
- Ту-ту-у-у-у! - радостно повторил Гирманча и, показав пальцем на кокарду,
украшавшую фуражку седоусого добряка, спросил: - Капитан?
- Капитан, капитан, - оживился тот. - Вот ведь глазастый какой, узрел, догадался.
Тебя-то как кличут, а? - Капитан постучал пальцем по груди мальчика. - Как зовут?
- Я Гирманча, друг; ты - капитан, друг; парокот - друг, ту-ту-ту. Корот - друг.
- Ах ты, парень, парень! - растроганно заговорил капитан. - Сиротой остался, а горя
ещё не знаешь, рад, что в город поедешь. Мал ещё. Но ничего, Гирманча, - добавил он, - не
дадим тебя в обиду, не дадим!..
Город ошеломил Гирманчу. На рейде у пристаней гудели, свистели и отпыхивались
пароходы и пароходики. Низко, так, что отчётливо видны были на крыльях звёзды,
проносились с оглушающим рёвом гидросамолёты. По улицам одна за другой гнались
автомашины и тоже гудели; мчались долговязые лесовозы, спешили куда-то люди, одетые в
разные одежды.
Гирманча крепко держался за руку капитана и всё жался к нему, а тот ободрял мальчика:
- Не робей, Гирманча! Это сначала в диковинку, а потом привыкнешь. К городу легко
привыкнуть, вот к чужим людям - это потруднее. Как твои дела по этой части пойдут, не
знаю. Да-да... Ребятишки - народ задиристый, могут, конечно, и пообидеть. Главное - не
поддаваться и, ежели что, сдачи давать. Это верно. Понял?
Гирманча многое из того, что говорил капитан, не понимал, но кивал головой своему
новому другу. Видимо, мальчик думал, что седоусый добряк худого не скажет, и потому во
всём соглашался с ним.
Они пришли к большому деревянному дому, возле которого прямыми аллейками тянулись
маленькие деревца. В доме слышался визг девчонок. Возле одного окна стоял мальчишка в
красной майке и барабанил по стеклу.
Только речник с Гирманчой переступили порог, как навстречу им примчался здоровенный
парень на трёхколёсном велосипеде. Он крикнул: "Привет!" - и повернул обратно. Велосипед
скрипел и визжал от надсады, а за ним следом гонялся малыш и хныкал. Откуда-то доносился
смех, тренькала балалайка, хрипловато тараторил продырявленный меткими стрелками
репродуктор, что висел на стене возле дверей. Капитан постоял, привыкая к содому, а Гирманча
совсем оробел.
Покачал старый речник головой и, сжав покрепче руку Гирманчи, пошёл с ним вперёд. На
одной двери была приклеена бумажка с какой-то надписью. Капитан постучал в дверь
согнутым пальцем, и они вошли.
За столом сидел пожилой мужчина в очках и торопливо водил ручкой по бумаге. Видимо,
потому, что глаза его были прикрыты очками, он показался Гирманче строгим и сердитым.
Капитан пожал мужчине руку, что-то сказал. Тот снял очки и, держа их в руке, посмотрел на
Гирманчу усталыми глазами.
Потом капитан рассказывал, а человек в очках слушал, время от времени поглядывая на
Гирманчу. Наконец капитан поднялся, положил руку на плечо маленького эвенка и сказал:
- Ну вот, Гирманча, здесь будет твой дом. Слушайся, не дерись с ребятами-то. Вот
так-то, друг. Да... - Капитан, как большому, пожал Гирманче руку, а другой рукой потрепал
по щеке. - Ну вот, определил я тебя. Живи, нас не забывай, заходи, когда пароход увидишь. А
зимовать будем в затоне, вместе пойдём петли на куропаток ставить.
Гирманча потряхивал головой и улыбался сквозь слезы. Он понимал, что старый капитан
сейчас уйдёт, а Гирманча останется среди ребят, которые с непонятными криками носились по
коридору и время от времени заглядывали в приоткрытую дверь кабинета. Ах, если бы ему,
Гирманче, снова попасть в свой чум, где остался старый Турча! Сейчас осень, корма для Турчи
много. А чем будет питаться пёс зимой? Жалко собаку, пропадёт. Как это слово звучит, которое
говорил капитан? "Си-ро-та", - вспомнил Гирманча и потряс седоусого речника за рукав.
- Турча - си-ро-та, сдохнет Турча...
Капитан успокоил его, сказал, что завтра он зайдёт проведать Гирманчу, а потом
поплывёт в низовья реки и обязательно возьмёт к себе Турчу, кормить его станет. Гирманча
может прибежать на пароход и повидаться с Турчей. Мальчик обрадовался тому, что капитан
придёт завтра и что Турча не будет сиротой. Он уже без слез проводил капитана и спокойно
остался вдвоём с заведующим детдомом.
- Ну, давай знакомиться, - обратился тот к Гирманче. - Меня зовут Ефим Иванович.
- Фим Ваныч, - повторил Гирманча, и заведующий с улыбкой подтвердил:
- Приблизительно так. Для начала ладно. А сейчас, Гирманча, пойдём со мной. Будем
тебя мыть, кормить, переобмундировывать, знакомить с ребятами.
В коридоре Ефим Иванович велел Гирманче подождать, а сам пошёл в одну из комнат.
К Гирманче стали подходить ребята. Они с любопытством рассматривали его парку,
расшитую бисером. Некоторые заговаривали с ним, но Гирманча мало что понимал и
насторожённо следил за окружающими его детьми, готовый, если потребуется, постоять за
себя.
- Ребята, глянь! - заговорил один из мальчишек, у которого волосы были почти как у
песца, белые. - Новенький какой черномазый, будто его в трубу протащили! И не говорит
ничего: немой, поди. Эй ты, кала-бала! - подразнил белобрысый.
Ребята захохотали. Гирманче это показалось обидным. Он сжал кулаки и посмотрел
исподлобья на белобрысого.
- Ох ты, кляча, ещё и с кулаками! - удивился мальчишка и взял Гирманчу за грудь так,
что от его одежды крупой посыпался бисер. - Может, подраться хочешь?
Глаза, у белобрысого были прищурены, губы вызывающе сжаты. Гирманча сердито отшиб
его руку от своей груди и обиженно заговорил на родном языке:
- Зачем трогаешь? Я - гость! Гостя надо чаем поить, рыбой кормить! Почему не
уважаешь обычай?
Гирманча говорил быстро, размахивал руками, и ребятам показалось, что он ругается. Они
прижали его к стене, и белобрысый снова - правда, уже осторожно, начал наседать на него.
Лицо задиры не предвещало ничего доброго. Гирманча втянул голову в плечи. Когда
белобрысый снова взял его за грудь, он тоже схватился за мальчишкину куртку.
- Дай ему. Кочан, дай! - поддразнивали своего дружка детдомовцы. Кочаном они,
видимо, его прозвали за белую вихрастую голову.
- Через себя фугани, чтобы он ногами сбрякал! - по советовал кто-то из мальчишек.
Кочан попятился, сделал вид, будто падает, и, когда Гирманча навалился на него, быстро
и ловко упал на спину. В воздухе мелькнули расшитые бисером бакари, и Гирманча, перелетев
через Кочана, плюхнулся на пол. Белобрысый навалился на него, не давая пошевелиться.
Если бы Гирманча понимал, что кричали перед этим ребята, он бы поостерёгся и не дал
так ловко себя обмануть.
Лицо его побледнело от обиды и ярости. Он неожиданно издал гортанный крик, рванулся
и через секунду был на ногах. Прямо перед собой он увидел растерянное лицо Кочана и, уже.
ничего не соображая, вцепился в это лицо, как когтистый зверёк, повалил противника на пол...
Эвенки - народ смирный, гостеприимный, вывести из себя их трудно. Ловкие в охоте,
драться с людьми они не умеют. Но страшны они в своём редком гневе. Кочан не сразу, но
понял это, а поняв, испуганно забормотал:
- Ну, в расчёте, в расчёте! - И вдруг завопил: - Лежачего не бьют!..
- Что здесь происходит? - послышался голос Ефима Ивановича. Он растащил
дерущихся и гневно обернулся к "зрителям": - Похохатываете? Весело вам?..
Ребята сконфуженно опустили глаза, замялись. Оглядев с ног до головы поцарапанного,
перетрусившего Кочана, Ефим Иванович с укоризной и досадой сказал:
- Всегда с новенькими в драку лезешь, да ещё с теми, кто слабее тебя. Это ведь подло!
- Он сам полез, - пробубнил Кочан, глядя исподлобья.
- Врёшь! Ты первый заедался, - послышалось отовсюду.
- Помолчите! - прикрикнул на ребят Ефим Иванович. - Глазели, науськивали, а теперь
виноватого ищете? Все виноваты, все безобразники! Умойся и отправляйся в классную
комнату, под замок! - приказал Кочану заведующий. - А вы тоже шагом марш по своим
местам! Собирались сегодня на экскурсию к причалам - теперь будете сидеть дома.
Ребята с унылыми лицами разошлись по комнатам.
- Ну, а ты, Аника-воин, тоже хорош! - заговорил Ефим Иванович, глядя на Гирманчу,
взъерошенного, растрёпанного, но всё ещё трясущегося от злости. - Только что появился в
детдоме - и сразу в драку! Кто бы мог подумать... Сын мирного рыбака, малый, щуплый...
Заведующий, не переставая ворчать, отвёл Гирманчу в комнату, где женщина в белом
халате принялась стричь его, пощёлкивая блестящей машинкой. Чёрные жёсткие волосы
Гирманчи клочьями повалились на пол. После стрижки велели снять одежду. Он заупрямился и,
когда женщина попыталась сделать это сама, заревел. Но его всё-таки раздели, посадили в
посудину с водой. Название посудины очень походило на отчество заведующего детдомом:
ванна.
Был уже вечер, когда Гирманча пришёл в ту комнату, где недавно их вместе с капитаном
принимал Ефим Иванович. Стриженая голова Гирманчи казалась синеватой, а на непривычно
чистом лице стали особенно заметны яркие чёрные глаза, немного осовевшие от еды и тепла. В
кабинете директора на диване было раскинуто одеяло, из-под которого белели края простыни.
Ефим Иванович поднял на лоб очки, посмотрел на Гирманчу и мягко улыбнулся:
- Как новый гривенник ты сейчас, Аника-воин.
Гирманча уставился глазами в рот Ефима Ивановича, стараясь вникнуть в смысл его слов.
Понял он лишь одно, что тот уже не сердится на него. Гирманча тоже улыбнулся благодарно,
застенчиво. Заведующий, пользуясь больше знаками, чем словами, велел Гирманче раздеваться
и ложиться спать.
Гирманча с сожалением снял новую одежду, лёг на диван и тут же отпрянул в испуге: под
ним что-то зазвенело, заскрипело, задзинькало. Пришлось Ефиму Ивановичу поднять диванную
подушку и показать маленькому эвенку пружины, перепутанные верёвками. Гирманча
рассмеялся, покачал головой: "Чудные люди. Нет чтобы сесть прямо на землю или на чурбак -
тратят верёвки и проволочки, из которых можно сделать много хороших поводков и крючков к
перемётам".
На следующий день в детдом ненадолго заглянул старый речник. Судёнышко, которым он
командовал, уже было назначено в рейс - вести баржу с продуктами в один из северных
станков (так северяне называют свои деревушки). Капитан торопился. Он как мог, объяснил это
Гирманче и обещал скоро вернуться. Но Гирманча уцепился за рукав своего доброго друга и не
отпускал его. В глазах маленького эвенка стояли слезы.
- Обидели тебя сорванцы-то? - спросил капитан у Гирманчи.
Поняв по лицу речника, что тот ему сочувствует, мальчи
...Закладка в соц.сетях
