Жанр: Драма
Рассказы
...к жалостно затряс головой.
- Его не вдруг обидишь! - послышался от дверей кабинета голос Ефима Ивановича.
Он крепко пожал руку капитану и рассказал о вчерашнем сражении новичка с Кочаном.
Старый речник пришёл в неистовый восторг. Он хохотал от души, хлопал Гирманчу по спине и
громко одобрял его действия:
- Молодец, Гирманча! Так и дальше держи!
Гирманча сначала с недоумением поглядывал на капитана и на заведующего детдомом, а
потом тоже развеселился и, стукая своего друга по колену, стал выкрикивать что-то.
Нахохотавшись, старый речник вдруг задумался, потом поднялся и обратился к
заведующему:
- Разреши, Ефим Иванович, поговорить с твоей салажнёй.
Получив одобрительный ответ, он взял Гирманчу за руку и повёл в комнату, где
предстояло жить маленькому эвенку.
Их встретили с нескрываемым любопытством. Многие ребятишки заворожёнными
глазами глядели на форменную фуражку капитана с золотой "капустой" и якорем в середине.
- Вот что, орлы: обновили Гирманчу - и довольно. Он тоже доказал, что сумеет жить в
коллективе, и потому должен спать здесь, а не в кабинете. Пока кровати ему не поставили,
поспит с кем-нибудь. - Капитан помолчал и с чувством добавил: - Должны, я думаю,
понимать: ему труднее обживаться, чем вам.
Ребята молча переглянулись, и один из них спросил:
- А как новенького зовут?
- Ну и комики! - удивился капитан. - Подраться успели, а вот имя у человека спросить
не догадались. Зовут его Гирманча.
- А если мы его Геркой звать будем, можно?
- Это уж вы у него спрашивайте, - заявил капитан и, надев фуражку, стал прощаться со
всеми за руку, как с настоящими мужчинами. Последнему он пожал руку Гирманче и,
подмигнув ему, сказал так, чтобы все слышали: - Будь здоров, парень, не обижай здешний
народ!
Проводив капитана, ребятишки некоторое время молчали, внимательно разглядывали
эвенка. Может быть, им вспомнилось, как они сами пришли сюда, тоже грязные, голодные, и
ужасно боялись детдомовских корешков, а может, дружба настоящего капитана с Гирманчой
или то, что Гирманча не струсил перед задирой Кочаном, вызывали в них чувство уважения к
нему. Наконец один из детдомовцев, высокий голубоглазый паренёк со значком на куртке,
протолкался вперёд и с видом знатока всевозможных языков сказал единственное эвенское
слово, которое ему было известно.
- Бойе, не бойся. Мы тоже - бойе, - сказал он и с улыбкой протянул руку.
Гирманча обрадовался, услышав родное слово, означавшее по-русски "друг", но руку из
предосторожности всё же не подал.
Тогда паренёк схватил его за руку, подтащил к своей кровати и сказал, приложив ладонь к
щеке:
- Ты - бойе, я - бойе, хр-р-р... Спать. Вместе спать будем. Рядом. Вот на этой кровати.
Понятно?
- Хр-р-р, понятно, - робко повторил Гирманча. Все ребята заулыбались.
- Ишь какой! Сразу понял, о чём разговор, - примирительно ввернул слово Кочан.
- Если к человеку по-доброму, так он хоть что поймёт, - послышались голоса. - Это
ты всё с наскоку делаешь.
А паренёк, предложивший Гирманче вместе спать, всё больше и больше нравился
маленькому эвенку.
- Гера, это всё наши ребята, школьники, - стал показывать он. - Ты тоже будешь
ходить в школу. Школа, понимаешь?
В кармане у Гирманчи лежали искусно вырезанные из дерева собака и трубка. Их вырезал
отец в длинные зимние ночи под завывание северной пурги и под собственную песню,
длинную, как зима. Гирманче очень хотелось отдать эти самые дорогие для него вещи
голубоглазому пареньку. Он вдруг решительно выхватил из кармана трубку и собаку.
- Тебе это, - пробормотал он, сунув подарки новому знакомому. - Турча и трубка,
отец делал, долго делал!
Ребята загалдели, окружили паренька с подарками.
- Здорово! - сказал один из мальчишек. - Хвост у собаки, как у заправдашней,
кренделем!
Детдомовцы начали расспрашивать у Гирманчи, кто и чем вырезал эти штуковины. И
маленький эвенк, пользуясь звуками, жестами, известными ему немногими русскими словами,
начал трудный рассказ о своей небольшой жизни. Из этого рассказа детдомовцы узнали, что у
Гирманчи были родители-рыбаки, хорошие рыбаки, что жил с ними Гирманча долго-долго.
Отец научил Гирманчу вырезать из дерева рыбку и плавать в лодке-веточке, а мать сшила ему
бакари, которые Фим Ваныч убрал в кладовку...
Не так уж много узнали ребята из рассказа Гирманчи, но всё-таки поняли, что парень он
ничего - в друзья годится.
1952
Виктор Астафьев
Глухая просека
Иван Терехов любил ходить на работу просекой. Просека эта похожа на морщинку, ровно
черкнувшую по доброму, немного угрюмому лицу тайги. Уныло тянулась просека между
тихими елями, пихтами и местами вовсе заглухала, скрывалась в лесу.
Тайга нехотя и снисходительно раздвигалась, высвобождала ей путь, и она текла, текла...
На забытой просеке покой. Следы людей давно затянуло мохом в сырых местах, бурьяном
и шиповником - в сухих. Кое-где на обочинах просеки стенкой выстроился тонкий рябинник.
Осенью просека походила на праздничную улицу. Стаи сварливых дроздов слетались сюда на
кормежку, а на утренней зорьке из ельника выпархивали юркие рябчики. Жил здесь и старый
бородатый глухарь. Он срывался почти из-под самых ног с таким шумом, что у Ивана
сбивалось дыхание и он, вздрогнув, останавливался.
Когда Иван подружился с Галиной, они стали ходить по просеке вместе. Однако лесная
щель скоро надоела девушке, и она потянула Ивана на растерзанную, но многолюдную дорогу.
Иван долго упирался, пробовал ходить по просеке снова один, но одному уже было скучно, да и
зима подошла - завалило просеку рыхлым снегом. На пучках мерзлых ягод пристроились
белые комочки, сдавили гибкие ветви рябин. Густо завесилась просека белыми фонариками,
под которыми ярко горела мерзлая ягода - рябина.
Старого глухаря Иван все-таки подкараулил, застрелил, и делать здесь стало вовсе нечего.
Утро. Иван ждет Галину. Она в избу заходить стесняется и робко стучит в кухонное окно.
Мать, не поворачивая головы, басит:
- Шмара твоя ломится. Не слышишь, что ли?
Иван слышит не только стук, но даже скрип валенок, приближающийся к дому. Парень
суетится. Хочется ему проворно выскочить на улицу, но в кухонных дверях стоит
широкобедрая мать с ухмылкой. Эта ухмылка, взгляд cypoвыx глаз закаленного в кухонных
битвах бойца как бы говорят: "И это есть Терехов? Мой сын? Тряпка!" Под взглядом матери
внутри Ивана все леденеет, движения его становятся угловатыми, деревянными. На крыльцо он
выходит не спеша, вразвалку, с хмурым и чуть надменным выражением на лице. Мать
одобрительно щурит левый глаз, и усатая верхняя губа ее начинает сдвигаться вбок, меняя
ухмылку на торжествующую улыбку.
На улице Иван перевел дух и, приветливо улыбнувшись светловолосой, худенькой
девушке, сунул ей бутылку с молоком и небольшой сверток с хлебом. Галина осторожно
опустила бутылку в сетку и хотела уже завязать ее, но парень подал еще один сверток. В
темной тряпице, сквозь которую проступили рыжие пятна, было что-то тяжелое.
- Прихватил это самое... тоже еда... - ответил на ее вопросительный взгляд Иван и
поспешно перевел разговор на другую тему. Хотел он взять девушку под руку, да оглянулся па
окна своей избы и торопливо пошел немного впереди Галины.
Сразу от крайнего дома начинался лес. Собственно, то, что росло вокруг поселка, уже
нельзя было назвать лесом. Остались редкие, чудом уцелевшие деревья. Возле крыльца
крайнего дома распустила махровые от мороза ветви старая береза. На ее вершине вертелась и
стрекотала сорока. Где-то раздраженно требовала к себе внимания коза... Над поселком стояли
длинные, почти неподвижные дымки.
На лесосеке механик разогревал электростанцию. Она уросливо, с перерывами, ревела,
тревожа сонный лес треском и громкими хлопками.
- Жениху и невесте! - крикнул механик и приветственно помахал рваной варежкой.
Галина опустила глаза, залилась краской, а спутник ее чуть усмехнулся, легко бросил
приготовленную электропилу на плечо и зашагал по глубокому снегу в лес. За ним черным
ужом бежал и извивался гладкий кабель.
- Покури, Иван, куда торопишься? - снова крикнул механик, перекрывая шум. - До
начала смены еще полчаса.
- Надо на приданое зарабатывать, - не оглядываясь, громко бросил Терехов и с
улыбкой посмотрел на Галину.
Девушка не ответила на его улыбку. Ее задумчивые зеленоватые глаза прикрылась
закуржавевшими ресницами.
- Да ты не стесняйся, дуреха. Привыкнуть уж пора, - грубовато сказал Иван и прижал
свободной рукой голову девушки к себе. Он поцеловал ее в разрумянившиеся щеки, а потом в
полураскрытые холодные губы.
Галина осторожно высвободилась из его крепких рук и смущенно проговорила:
- Нашел место! - Она затянула потуже пестренький платок вокруг шеи, повесила сетку
с провизией на сучок и тихо обронила: - Давай работать, раз уж пришли.
- Ты чего сегодня? - поинтересовался Иван.
Девушка не отозвалась. Она утоптала снег вокруг небольшой ели, подставила вилку. В
тихое утро вонзился острый визг пилы. Ель чуть заметно качнулась и, ломая ветви на других
деревьях, рухнула в снег. Еще не осело снежное облако вокруг, еще не успокоились
потревоженные шумом синички, дремавшие в лапках пихтача, а рядом с поваленным деревом
уже легло другое. Иван работал уверенно, ловко. Рукавицы у него заткнуты за пояс, шапка
сдвинута на затылок, телогрейка настежь.
Галина исподтишка любовалась им. Нравился ей вот такой Иван, чубатый, хваткий в деле.
Но она не считала себя его невестой. Слишком мало знали они друг друга. И тем не менее
людская молва сделала свое дело. Любители даровой выпивки уже напрашивались на свадьбу.
Иван сначала отшучивался, а потом как-то незаметно вошел в роль жениха. Несколько раз
Галина пыталась поговорить с ним, сделать так, чтобы унялись разговоры, но Иван, не
дослушав ее, начинал посмеиваться. Странный он, этот Иван. На работе один, в клубе -
другой, дома - третий. Никак не может Галина попристальней разглядеть этих трех Иванов,
ускользают они от ее ненаметанного глаза. А дни идут, валятся, как деревья под пилой Ивана, и
исчезают, оставляя лишь какие-то клочки воспоминаний, то мягкие и ласковые, как пихтовые
ветки, то острые и хрупкие, как нижние сучки старых елей. Такая ли она, любовь?
Галина тряхнула головой, заслышав голоса. Мимо них тянул кабель электропильщик
Закир Хабибуллин. Он приветствовал Ивана и Галину широкой, дружеской улыбкой. Галина
помахала ему вслед, а Иван сделал вид, будто не заметил электропильщика. Лишь минут через
десять нехотя спросил:
- Ну, как там дела у передовика?
- Вчера ты сравнялся с ним.
- Вот видишь! - обрадовался Иван. - Я ж тебе говорил.
- У Закира плохая цепь, - заметила Галина, - иначе тебе не догнать бы его.
- Э-э, брось! - махнул рукой Иван. - Причем тут цепь? Пороху у него мало, вот что я
скажу. Погоди, товарищ помогайло, мы его еще обставим! - добавил Иван и хлопнул Галину
по плечу.
Осенью на лесоучасток приехала большая группа рабочих, среди которых был и старый,
опытный лесозаготовитель Закир. Он скоро обогнал передового электропильщика Ивана
Терехова. Иван потемнел, замкнулся, не время затих его громкий окающий говор.
Долго пришлось биться Ивану, немало пролить поту и попортить крови, пока он догнал
Закира. А теперь он обгонит его, непременно обгонит. Докажет этой русалке в ватных брюках,
на что он годен, и матери докажет. Мать насмехается каждый день, говорит, мол, на запятках у
"татарвы" сын лесоруба Терехова стал ходить. А покойный Терехов гремел по всей округе, в
мастера вышел, орден получил.
Все яростней звенела в руках Ивана электропила. Работал он без перекуров, стиснув зубы.
Когда Галина ненадолго отлучилась, он свалил несколько деревьев друг на друга, комлями в
разные стороны.
- Приемщик ведь может забраковать, - несмело заметила Галина.
- Ладно, помалкивай, - сморщился Иван.
Галина обиженно смолкла. Иван между делом косил на нее черные глаза.
- Ну, чего скисла? - примирительно спросил он. - Устала? Отдохни.
- Не устала я, - тихо произнесла Галина и, помолчав, добавила: - Переменчивый ты
какой-то, Ваня, непонятный...
- Вот, опять за рыбу деньги! - с досадой хмыкнул Иван и, потрепав ее по голове,
рассмеялся: - Трудно тебе, Галька, будет с моей матерью.
- А я и... - начала Галина, но в это время оборвался голос пилы на соседней делянке,
точно лопнула струна на высокой ноте.
- Закир кончился! - подпрыгнул Иван и, не дослушав девушку, загоготал: -
Пор-рядок! - Он хлопнул рукавицами о пенек, сбросил телогрейку и остался в одном свитере.
Пила затрепетала в его руках.
Вскоре, проваливась в снегу, появился низенький, узколицый Закир. В руке он нос
порванную цепь.
- Вот, - показал он обрывки цепи Ивану, - пропал сэп, бригада сидит, участок план не
даст, получка маленький будет. - И, помолчав, сокрушенно вздохнул: - Берег, берег сэп...
Лопнула... Старая...
Галина пристально глядела на Ивана. А он, пряча от нее глаза, перебирал в руках цепь
Закира, как монашеские четки, и сочувственно качал головой:
- Да-а, Закирка, позагораешь ты теперь: цепей-то на складе нету. На, закури с горя.
Закир взял папироску, размял ее, наладился было прикурить от папиросы Ивана, но
быстро взглянул на него и заговорил, гладя парня по рукаву:
- Иван, тибя ведь есть сэп. Мастер говорил, много сэп был, старый пильщики тащили!
Бригада сидит...
- Да ты что?! - придавая лицу грозное выражение, отодвинулся от Закира Иван. Галина
не спускала с него глаз. Лицо ее посуровело и как будто осунулось, а широкущие глаза, в
которые смотреть иной раз жутко, сделались холодными. Иван смешался, но тут же справился с
собой и скучным голосом закончил, отворачиваясь от Закира:
- Кто стащил, к тем и топай, а мне нахаловку не пришивай...
Закир отдернул руку от Ивана, сокрушенно зачмокал губами. И тогда Галина, не говоря
ни слова, подошла к дереву, сняла с сучка сетку, вытащила сверток в темной тряпице и подала
его старому электропильщику:
- Ступай работай, Закир.
Хабибуллин развернул тряпку и возликовал:
- Сэп! Ай, спасиба, девушка, бригадой спасиба.
Он пошел от них, но повернулся. Его морщинистое лицо было строго. Тронув Галину за
плечо, Закир с расстановкой, веско произнес, показывая на Ивана:
- Жалей своя жизн, девушка.
И побрел прочь...
Иван крушил руками сухую ветку, а Галина утаптывала снег под густой пихтой. Вот ужо
валенки коснулись ребристых корней, между которыми желтела осенняя трава, а она все так же
механически перебирала ногами.
- Довольно танцевать! Клуб для этого есть! - донесся до Галины окрик Ивана. Она
вздрогнула. Он отстранил ее, сам подставил вилку под дерево и, включив пилу, ожег девушку
злым взглядом: - В добрые попала!
Галина попятилась от пего - и ухнула в снег почти по пояс. Иван выключил пилу и
протянул ей руку. Галина отстранила руку, выбралась из снега сама. До вечера работали в
напряженном молчании, а по дороге в поселок Галина предложила:
- Давай отложим свадьбу.
- Tы в уме? - уставился на нее Иван. - Все знают, что в Новый год наша свадьба, мама
семь ведер браги поставила.
- В вашем доме брага не пропадет.
- Жмотами считаешь?.. - начал Иван, думая, что она торопливо начнет отрицать это. Но
девушка молчала, и тогда Иван взорвался: - И чего из себя изображаешь? А тут еще татарва
эта...
- Не обзывай человека! - строго оборвала его Галина и с укоризной добавила: - Ты
ведь меня даже не спросил, а уже брагу заказал.
Иван поник. Из последних сил он старался убрать с лица жалкую улыбку.
- Я думал, ты без всяких яких. - И тут же его голос взвился до фальцета: - Да кто ты
такая? Чего ты ломаешься, как копеешный пряник? Да за меня любая, стоит только глазом
мигнуть. Мы - Тереховы!
- Не знаю. Не знаю. Может быть, - медленно молвила девушка и, подумав, закончила:
- Есть, конечно, люди, которые мерят жизнь и твоей меркой...
Они опять надолго замолчали. Иван жевал незажженную папиросу. Возле тереховского
дома Галина скороговоркой бросила: "Всего доброго" - и прибавила шагу, направляясь к
общежитию.
Иван протянул было руку, хотел остановить тоненькую даже в телогрейке девушку,
которая, как русалка, без колебаний заходила в студеную предвечернюю синеву, будто в
призрачное море, переливающееся гасучими снежными звездочками. Но во дворе мать звякнула
подойником, и парень побрел домой.
Виктор Астафьев
Дикий лук
Тих и задумчив заполярный Енисей в безветрие. Неукротимо свиреп в северный
навальный ветер, от которого гибельно быстро прибывает вода и кудлатятся, жмутся к земле
сухопарые лиственницы, редколапые кедры, болезненные березки. И всё тогда: деревья, кусты,
люди поворачиваются к ветру спиной. И Енисей покрывается белыми лоскутьями волн.
От северного ветра наволочная - низкая - сторона вся в длинных ступенях. Начинаются
они у далекого леса и спускаются к самой воде. Гуляла крутая волна в весеннее половодье, била
в берег, подмывала его, гладила-выравнивала осыпь - получилась первая, верхняя, ступень. С
разгаром лета спадала вода. Но вот взыграл северный ветер, и вздыбленные волны закладывали
в береговой круче новый уступ. В межень оголялись пески, и волны уже не достигали ступеней.
Они долго, тонко расстилались по песку, перекатывая гальку, подшибая куликов, плишек и
чаек, которые тут пасутся, ожидая, когда волна вынесет ерша, гальяна или другую какую
рыбешку-раззяву.
На другом берегу валами лежит камешник, образуя мысы. С крутых яров, прошитых
корнями, упали лиственки, березки. Лежат вниз вершинами, и все же некоторые и в таком
положении умудряются взяться зеленью. Гнуса тут спасается от ветра - тучи.
На каменной стороне уже с берега начинается темный лес и сразу, как только
поднимешься нa яр, видны проплешины тундры. Седой ягельник, усыпанный морошкой и
брусникой, как резиновый, скрипит под ногой и по нему - без конца реденький березник, на
котором черного больше, чем белого, и моху на ветвях больше, чем листьев.
Неприветлива каменная сторона.
Зато не нарадуется глаз, когда глянешь на наволочную! От самых песков, до такого блеска
промытых, что на них даже смотреть больно, начинается трава, сначала редкая, мелкая, а потом
выше, гуще, и дальше - кустарники, да такие, что кулак не просунешь. В кустарниках -
множество озер. Почти все они сообщаются между собой с половодья оставшимися
горловинами. Здесь гнездуются утки и гуси.
А по берегу растет дикий лук. И не какой-нибудь хиленький лучишко, что выклевывается
на каменных бычках в верховьях Енисея. Нет, здесь лук как огородный батун, и бывает его
столько - хоть литовкой коси.
До войны, когда огороды в Игарке были только опытные, сильно выручались этим луком
жители Заполярья. А нынче не то. Ныне настоящий, огородный лук растет в Игарке, да и
завозят его отовсюду, даже из Грузии и из Китая.
Но по старой привычке некоторые игарчане еще заготавливают дикий лук - режут его и
солят в бочки. Зима - прибериха, а зима здесь долгая, и соленый лук иной раз в охотку с
картошкой идет за наипервейшую еду.
Подле берега на тихом газу тащилась лодка. Управлял ею Генка Гущин - здешний,
игарский, парень. Посреди лодки на мешках с луком лежала кверху лицом Катя и сонно щурила
темно-серые глаза в низкое северное небо. Катя - гостья у Генки Гущина и первый раз в
Заполярье. Вот Генка и уговорил ее скататься на его лодке за луком.
Тарахтит моторишко, волна от лодки раскидывается на стороны. Одна в берег ударяется,
другая катится по водной глади, но даже середины реки не достигнув, изнемогает,
успокаивается. Широк Енисей. Тих Енисей. Неоглядна даль его.
Генка лениво рулит и щурится. Катя первый раз видит его таким присмиревшим,
утихомиренным и, кажется, только сейчас и разглядела по-настоящему. У Генки жесткие, почти
светлые волосы. Они осыпаются на правый глаз, но он их не подбирает, привык видно. Брови и
ресницы у него тоже светлые, а лицо с прикипевшим обветрием. Удивительно живыми и
ясными кажутся на этом лице глаза. Они у Генки, как недозрелые смородины - даже
прожилки есть, коричневые.
Тарахтит моторишко. Бежит лодка. Сидит за рулем Генка, смирный и тихий. Катя
смотрела на него, улыбаясь. Генка, наконец, заметил ее пристальный взгляд и, немного
смешавшись, спросил;
- Чего лыбишься?
- Да так, - пожала плечами Катя и рассмеялась: - Вспомнила, как мы познакомились.
- А-а, пужанул я вас тогда, х-хы!
Было это зимой в доме отдыха, близ Красноярска, где отдыхала Катя вместе с подругами.
Отдыхали всей бригадой. У них стало законом все делать вместе, даже отдыхать. Сидели
девушки как-то в сосновом бору на скамейке, подошел к ним парень в каракулевой шапке
набекрень, в полупальто нараспашку и без лишних слов предложил:
- Давайте знакомиться, - и сунул руку той девушке, что с края сидела: - Гущин,
стивидор!
Насладившись произведенным эффектом, Генка хохотнул и дал разъяснение:
- Это значит - грузчик.
Этот самый Генка-стивидор начинал говорить, как только просыпался, и кончал говорить,
когда засыпал. Впрочем, и во сне он продолжал что-то бормотать и вертелся в постели так, что
простыни к утру оказывались на полу.
Дружил он со всеми девчатами подряд и всех заговорил до смерти. На прощание
переписал адреса и приглашал в гости на "край света". Все девчата дружно обещали приехать
туда.
С Катей у него были такие же отношения, как и с остальными девушками, но она менее
снисходительно относилась к его словесным вольностям, несколько раз обрывала его и
поправляла, когда он произносил неправильно слова. Генка говорил "одеюсь", вместо
одеваюсь, "обуюсь" - вместо обуваюсь, "лопотина!" - вместо одежда и так далее.
Генка не обижался, когда его поправляли. Он просто проглатывал замечания, раза
три-четыре произносил слово, как ему велели, а потом опять дул по-старому.
И вдруг ни с того, ни с сего Катя стала получать от Генки письма из Игарки. Короткие,
написанные на чем попало, вплоть до рабочих нарядов. В письмах бывали шутки вроде такой:
"Привет от старых щиблет". Но в конце каждого письма обязательно содержалась
требовательная и серьезная приписка: "Жду ответа, как соловей лета".
Катя стала отвечать ему и дописались они до того, что вот решилась поехать в отпуск "на
край света".
Генка встретил ее на пристани, при всем народе схватил, поцеловал, и не успела она
удивиться или возмутиться - широко развел рукой:
- Вот, гляди - Игарка! Про нее, может, стихов больше написано, чем про другой город
областного масштаба, - и он даже попытался прочесть стихи:
Игарка, Игарка - ты город полярный,
На Севере вырос среди холодов...
Но дальше Генка стихов не помнил и пощелкал от досады пальцами, как будто ловил
ускользнувшие строки:
- Ах, черт, забыл. Стихи-то законные, но забыл!
Генка тут же бросил мучаться со стихами и показал на здание, к которому вела длинная
лестница с перилами:
- Во, речной вокзал! Здесь авиагидропорт был, а теперь все это на острове. Там, видишь
мыс, - выкинул он руку в направлении устья протоки, - это называется - Выделенная.
Интересное название? Все просто. Огородили это место и нефтебазу там сделали и никого не
пускают. Палят в случае чего. Выделили место, понимаешь? Тут, Катюха, есть такие названия
- умора. Вот, к примеру, магазин называется - Крыса. Почему крыса? Потому что в этом
помещении раньше пушнину принимали. Есть еще магазин Комендатурский. Есть еще... А
знаешь, у нас тут все добрые помещения горят. Было два кинотеатра - сгорели. Был кинотеатр
"Октябрь" - сгорел. Дотла. На его месте смородину посадили. Шито-крыто. Теперь Дворец
культуры строят, в старом городе. Первое каменное здание в Игарке. Чуешь? Шестой год
строят и никак не достроят. Но уж зато он не сгорит, каменный-то. А так все горит! Только
горсовет ни разу не горел. Даже пожарка сгорела в тридцать девятом году. Ага, вместе с
каланчой: исторический город! Обрати внимание, - остановился Генка возле столовой и
магазина, на широкой деревянной мостовой, указывая критическим жестом на скамейки, возле
которых стояли ящики с песком и было оглашено по-русски и по-английски, что это место для
курения. А рядом, конечно, дощечка, на которой черным по белому изображена кругленькая
сумма - штраф. И хотя насчет штрафа написано только по-русски, на иностранцев эта дощечка
все равно действовала сильней, чем на наших. Откуда иностранцам знать, что у нас везде и
всюду ужасно любят грозиться штрафами? И дозволено это делать всем, кто грамоту имеет, а
потому эти вывески давным-давно утратили всякий авторитет и никто на них внимания не
обращает. - Престраховка! - заявил Генка Гущин. - Иностранцам только пища: "Так и так, в
Советском Союзе курить не дают - притеснение". Лучше бы город от опилок и щепья
очистили. А вообще, Катюха, я тебе потом еще все покажу, и ты увидишь, что город наш все
равно законный. Тут улица Шмидта есть. Да. Потому, что Шмидт приезжал. Я-то не помню.
Вовсе мал был. Но приезжал. Еще улица Челюскинцев есть. Может, челюскинцы приезжали, да
я этого не знаю.
Жил Генка с матерью, в большом доме, над Медвежьим логом. Еще из ограды он
закричал:
- Мам, гляди, я Катюху привел! Приехала! Я думал - обманет.
Мать вышла на скрипучее крыльцо, вытирая руки передником, и осадила Генку:
- Ну чего ты орешь на всю Игарку?!
- Радуюсь, мам, Катюха приехала! Я с ней в доме отдыха познакомился. Во! Хорошая
девка, а? - при этом Генка похлопал по спине Катю и подтолкнул к матери.
Катя поздоровалась с Генкиной матерью, хотела что-нибудь сказать и не успела. Генка
сгреб чемодан, подцепил ее, и они очутились в избе.
- Мам! - на ходу руководил Генка. - Ты рыбу жарь, стерлядку, а я мигом за
поллитровкой.
- Господи! Да уймись ты, уймись, оглашенный! И рыба уже готова, и поллитровка в
шкапике.
- Вот это мать! Это настоящая мать! Я только подумал, а она уж - готово дело! -
наговаривая так, Генка тащил Катю по избе и показывал все подряд. - Вот, гляди, - ткнул он
пальцем на подоконник, где в горшках силились бороться с северными невзгодами унылые
помидоры, - свои растим, - и начал сокрушаться: - Не поспели еще. Я говорю матери -
укол им надо сделать, со спиртягой. Люди сказывают, как сделаешь уко
...Закладка в соц.сетях
