Жанр: Драма
Рассказы
...л по науке, так помидор
мигом покраснеет...
- Иди ты с такой наукой, - отозвалась из кухни мать. - Сроду не едала пьяных-то
помидор и не буду.
- Отсталая, - махнул рукой Генка в сторону кухни. - Хорошая мать, но отсталая. Она,
знаешь, раньше какая была? Во! - раскинул Генка руки. - А теперь только остожье осталось.
С горя. Отца на войне убили, брата убили, а еще одного в печке сожгли, живьем. Вот они все на
портретах. Это я отдавал увеличить. Ух, я бы этих фашистов! - скрипнул зубами Генка.
Ни Катя, ни мать так и не сумели обмолвиться ни словом, пока Генка не угомонился. Он
уже в двенадцатом часу ушел спать в дровяник.
Мать постелила на кровати, деликатно подождала, пока Катя разденется, и подсела к ней.
- Ну, вот, слава Богу, и поговорить можно, унялся наш-то, - и сокрушенно покачала
головой: - И согрешила же я, милушка, с ним! Только ночью да когда он на смену уйдет,
покой вижу. С самого дня рождения, как открыл рот, так вроде и не закрывал. Ей-богу. Да что
со дня рождения, еще в животе помещался, так, бывало, ка-ак пнет, я чуть с тротуара не упаду.
Вот хотите - верьте, хотите - нет, целых штанов он не нашивал. Всю жизнь у него на
ягодицах по глазку. Заплаты, заплаты, милушка. Отец-покойник говаривал: "Ты ему, мать, на
заднее-то место донышко от ведра пришивай". Да он и железо провертит.
Катя улыбалась, слушая Генкину мать, и думала о том, что он, наверное, еще не донес
голову до подушки и уже уснул. Но Генка неожиданно объявился в одних трусах и закричал:
- Мать! Где Катюхе постелила? На кровати? Правильно! Мягко ли? - Генка тащил на
плече за вешалку оленью доху-сокуй и бесцеремонно начал закутывать дохою Катины ноги: -
Ты с другого климата, а тут Заполярье, вечная мерзлота, - укутывая Катю дохой, он между
прочим ущипнул ее повыше колена, гыгыкнул и исчез так же стремительно, как и появился.
- Вот, видали, золото какое! - проводив сына взглядом, вздохнула мать: - Налетит, как
вихорь, что к чему, - мать еще помялась, повздыхала и разоткровенничалась: - Он, милушка,
все навыворот делает. Вот выключатель высоко, а он его не рукой, а ногой достает и
выключает. Ногой, милушка, ногой. Жениться бы ему надо, авось усмиреет. Да ведь и то
подумаю: ну, ладно, с ним я с ума схожу всю жизнь, мне уж полагается, сама такого уродила, а
другой-то человек за что же маяться станет? Ведь он же заговорит, заболтает. Ему бы надо бабу
такую, чтоб она его узлом закрутила, а из смиренной он сам таких узлов навяжет, что и миром
не развязать...
Катя долго не могла уснугь. И оттого, что так много услышала, и оттого, что было
непривычно светло и ночь не наступала. Она осторожно поднялась, отодвинула занавеску,
составила на пол горшки с помидорами и открыла окно. Прямо перед окном, как попало
загороженный досками, огород. В нем кустилась еще низенькая картошка и были две грядки, на
которых не бойко росли морковка, репа и лук, и совсем уже через силу тянулась капустная
рассада.
"Конец июня, а картошка и капуста только силу набирают, когда же они вырастут?" -
подумала Катя.
Но тут она увидела молчаливое солнце, окутанное прозрачной пленкой, над гребешком
леса, за Енисеем. "Ах, да, - спохватилась Катя, - свет круглые сутки. За два месяца здесь все
вырастает быстрей, чем на магистрали за четыре".
Катя улыбнулась, вспомнив, что магистралью Генка называет все, что не относится к
Северу - ту благословенную землю, о которой вечно с завистью вздыхают северяне, а выедут
туда - и заскучают, закручинятся, да, глядишь, продадут последние монатки и двинут обратно
в свой, неприветливый с виду, заполярный край.
За городьбой - Медвежий лог, в котором еще торчали источенные короедами и
муравьями пеньки. Здесь был когда-то лес, и Генка говорил, что он еще в "молодые годы" -
так он называл детские годы - вылавливал здесь силками куропаток. По ту сторону лога,
уходя одним концом за поворот, а другим к причалам, стоял почерневший от времени и ветров
забор лесобиржи. На бирже сплошь расселились под непромокаемыми крышами штабеля
досок, брусков, плах. а дальше курился белым дымом выводок узкотелых труб.
В одном месте забор упал, в лог вывалились доски, обрезки, чурбаки, опилки. Никто их не
подбирал. Дров у игарчан полно. Иные дома и не видать из-за поленниц. Биржа была, как
коробка, переполненная до краев добром, и крайние штабеля уже давно стояли на сгнивших и
полусгнивших слоях опилок, щепья и макаронника - так здесь зовут отходы от лесозаводов.
Рядом с забором, похилившись набок, стояла баржа, и в ней росли лопухи. Весной в
ледоход здесь отстаивались суда, и шкипер этой баржи загулял, а загулявши, позабыл о
вверенном ему судне, и оно осталось на суше, да так вот и плавает по косогору. Об этом Кате
тоже успел сообщить Генка.
Генка, Генка, Генка! На что бы ни глядела Катя, он глядел вместе с нею. Никогда бы и ни
к кому не решилась поехать Катя, тем более что дальше дома отдыха она и не уезжала, а вот к
Генке поехала. К Генке можно, он какой-то такой, сродственный ей, что ли. А чем? Только
"мастью", так сказал однажды, еще в доме отдыха Генка потому, что волосы у нее такие же
светлые, как у Генки.
Катя у матери и отца была единственной дочерью. Отец ее всю жизнь проработал
сапожником, вначале в какой-то частной мастерской, а потом на фабрике, в цехе раскроя. Мать
в войну года три работала на заводе, а потом тяжело заболела и по сей день лежала в постели с
отнявшимися ногами.
Все заботы по дому легли на Катю. Она не доучилась и тоже поступила на работу, на ту
же фабрику, где трудился отец. Они ходили всегда в разные смены, чтобы дома постоянно
кто-нибудь находился при матери.
И так бы они жили, уединенно, со своими невеселыми заботами, да вот все переменилось
с тех пор, как бригада, в которой работала Катя, начала бороться за звание коммунистической.
Кончилось ее одиночество. Девочки из бригады помогали ей по дому, она устроилась учиться
заочно в техникум, сумела в дом отдыха съездить. Они же сделали все для того, чтобы Катя
отправилась и "на край света" к Генке Гущину. Отец было в сомнение впал. Он уже привык к
тому, что дочь постоянно дома, на глазах, но мать и девочки уломали отца.
- Не вековать же ей со мною, - сказала отцу мать, да и девчата очень уговаривали, - и
он сдался.
А то бы и не побывать Кате в краю незакатного солнца, не повидать Генку и город этот,
воспетый в стихах, и траву-пушицу. Вон ее сколько! Сплошь усеяла Медвежий лог махонькими
облачками. Травка эта вроде длинной сапожной иглы, бледно-зеленая и пустая в середине.
Стоит, стоит она, незаметная, тощенькая, и вдруг без всякой предварительной подготовки
выстрелит пушком, и пушок болтается на ее острие до тех пор, пока ветер не оторвет его и не
унесет туда, где он прорастает иголками.
Долго смотрела Катя на пушицу, на голубичник и карликовые березки, еще не
вытоптанные скотом подле огорода. Было все так же светло, и все так же неназойливо,
осторожно светило солнце, будто и ему было известно, что по человеческим законам сейчас
все-таки ночь и людям полагается спать.
В городе и впрямь тихо и спокойно. Только покрикивали на протоке пароходы, глухо
шумел лесозавод. А потом по Медвежьему логу, крадучись, пополз туман, и на острове тоже
появились пятна тумана. Там озера, и они, невзирая на солнце, туманились по утрам, как им и
полагалось. Сделалось прохладно. Катя закрыла окно, поставила на подоконник горшки с
зелеными помидорами и юркнула в постель, закрыла глаза. Перед ней замелькала пушица.
Мягкая, шелковистая пушица.
Катя проснулась поздно, и первое, что ей бросилось в глаза, это записка, прицепленная
рыболовным крючком к ее платью. "Катюха! - писал Генка. - Приходи на морпричалы,
поглядеть на иностранцев. На причалах законно, не покаесся".
Катя позавтракала и отправилась на морпричалы. Дежурному на проходной было уже
известно, что придет такая-то и такая-то, и ей беспрепятственно выдали пропуск.
Генка работал на погрузке кокетливо раскрашенного греческого парохода. Он еще издали
заметил Катю, махнул ей рукавицей и закричал:
- Ребята! Катюха пришла, знакомая моя, почти что невеста! - и тут же хлопнул по
пачке досок, которая спускалась на тросах лебедкою в люк. - Катюха, ты видишь законное
соседство коммунизма с капитализмом. Из этих досок капиталист какой-нибудь кресло
соорудит, будет сидеть и думать, когда придет Советская власть и с дому его выгонит. Или
пушку сделает и по ним стрельнет...
- Ну уж, из дерева и пушку, - возразила Катя, заглядывая вверх.
- А что? Из нашей древесины все можно сделать. Запросто! Ты лезь сюда, Катюха.
Посиди маленько. Скоро обед. Мы к одному норвегу кофий пить пойдем. Знакомый. Третью
Карскую в Игарку приходит. Здорово кофий делает!
Об этом "норвеге" и "кофие" Генка еще вчера не раз начинал рассказывать, да все не мог
дорассказать.
Что уж за такой за "кофий" готовил иностранец, одному Богу известно, а только
поглянулся он Генке до крайности. Купил однажды Генка самый дорогой кофе, сахару купил,
молока, приволок все это домой и дал команду:
- Мама, орудуй! Я тебе буду говорить, а ты орудуй. Я высмотрел, как он все делает.
Генка руководил, мать заваривала, но кофе получился далеко не тот, что у иностранца.
- Нет, по кофию нам их еще долго не догнать, - сокрушался Генка. - Тут у них,
Катюха, норма своя и секрет. А разом у буржуя разве секрет выпытаешь? Слушай, Катюха, ты,
может, сумеешь? Все-таки глаз у тебя женский, приспособленный к таким делам. Давай, а?
Главное - норма, понимаешь? Ты ему про норвегов говори, про знаменитых. Он и
расплывется, и все выдаст. Я как скажу ему: "Амундсен, во! Нансен, во!" Он аж икру от
радости мечет. Да я вот только двух этих и слышал. Может, еще есть знаменитые норвеги?
- Есть, Григ, например.
- Кто такой? Не фашист?
Катя захохотала:
- Да нет, композитор. Давно жил.
- Композитора давай. Композитор подойдет. А еще нет ли?
- Ну, Ибсен - драматург.
Генка замялся и сказал, что лучше про этого не поминать. По-ихнему, по-норвеговски,
может-де, и ладно звучит, а по-русски - неприлично. Катя опять захохотала. А Генка
повторил:
- Да-а, по кофию мы их не скоро догоним. Зато по табаку догнали. Знаешь, мы здесь вот,
в этом порту, когда маленькие были, дни и ночи околачивались. Ага. Сигареты просили.
Бегаем, как щенята, за иностранцами и тявкаем: "Комрад - сигарет, комрад - сигарет". Ну,
которые давали, которые - нет. Ребята все больше наперехвате были, там, на улицах
стреляли, - махнул рукой Генка на город. - А я, понимаешь, проворный был. Я на пароход
заберусь, бывало, и представляюсь. У меня зубы лопатой вышиблены, вот, - показал Генка
рукавицей на два вставных зуба. - Ну я и шепелявлю, слова коверкаю. Они хохочут и сигарет
дают. Полную горсть настреляю, бывало. И, понимаешь, обидно все ребятам отдавать, я и сам
засмолю. Я через них, через этих буржуев, сколько здоровья потратил - ужасть! А что? Девяти
лет курить начал. Сказывается, поди, на детском-то организме?
Катя покосилась на приземистого, плотного Генку, у которого грудь выпирала из
тельняшки, а мускулы так и ходили, комками перекатываясь, и сказала, что не очень-то
заметно, чтоб ему буржуи здоровье подорвали.
- Незаметно? Тогда хорошо. А то из-за каких-то сигарет паршивых веку бы не дожил. И
чем брали-то? Завертками блескучими да всякими коробочками. Ну, наши все это научились
делать и теперь у иностранцев сигареты никто не просит. А то ведь фотографировали. Да, для
своих газеток. Вот, дескать, советские дети попрошайничают. Меня тоже пытались
фотографировать. Я говорю: "Пожалуйста, гуд бай". А как они на меня аппарат наставят, я
скосоротюсь и такую рожу сделаю, что ни на какую карточку не годится, - тут Генка
остановился и схватил Катю за руку. - Слушай, Катюха! Ты не думай, что я к норвегу тебя за
так веду. Я его тоже угощал. Ухой. Из налима. В прошлом годе. Думаю: ты меня кофием
пришиб, так я тебя ухой доконаю...
- Ген, Ген, - перебила Катя Генку, - кофе. Понимаешь - кофе. И не норвег, а
норвежец.
- Ладно. Пусть норвежец, - подхватил Генка. - Все одно - буржуй. Ну вот, в гости я
его зазвал. Уху сварил. Сам варил. Рыбацкую. Будь здоров, уха получилась! Поели мы с ним,
выпили. Раздобрел он, вроде как бы малохольненький сделался. Плясать под радиолу ударился.
Ну, думаю, сейчас самый момент - и давай я его агитировать: "Переходи, - говорю, - на
нашу сторону". Ну, не в смысле границы. А чтоб он за трудящийся народ стоял до скончания.
Но он ничего этого не понял. Язык-то ихний я не знаю, и он нашего не знает тоже. А то бы я из
него сторонника мира сделал. Запросто!
Все, кто жил по ту сторону нашей земли, должно быть, казались Генке буржуями, а из
политических деятелей колючей занозой застряла в Генкином мозгу фамилия одного
Аденауэра.
- Ты знаешь, Катюха, после того разговора с норвегом, ну с норвежцем, решил я язык
ихний учить. Книжек набрал. Долблю. Двадцать слов выучил. Через три дня забыл. Опять
выучил. Опять забыл. Я к переводчику нашему. Так и так, хочу, мол, по-иностранному
выучиться. Он мне толкует: "Надо, Генка, систематически, каждый день заниматься". Ну, тут я
и понял, что не по мне это дело, и бросил. Мне бы, понимаешь, такой язык, чтоб его сразу
выучить. Привет передовикам коммунизма! - заорал Генка, проходя с Катей мимо большого
английского парохода. - Комбригада здесь на погрузке работает Кости Путинцева, - пояснил
он Кате. - Я в ней раньше тоже работал. Не подошел. По номенклатуре не подошел. Вижу,
понимаешь, мнутся мои ребятки. А чего мнутся - не пойму. Потом услышал, что они бригаду
сколачивают, которая, значит, будет за коммунизм бороться. Так бы сразу, говорю, и сказали:
"Мы, Генка, такое дело затеваем, при котором ты будешь компроментирующей еденицей". Ну
и все, а то жметесь, как девочки. Я, говорю, и в другой бригаде не пропаду. А для вас, я и сам
знаю, что неподходящий. Ишачить я - пожалуйста. Пить - тоже могу бросить, не больно
много пью. Курить даже могу бросить, если надо, а учиться не пойду. Чтоб я в таком возрасте
пошел в четвертый класс - этого не будет! Ну и расстались. У нас бригада тоже законная. А
что? Неужто мне сейчас учиться? Я шесть лет учился - четыре группы кончил, так через это
учительница на четыре года раньше на пенсию пойдет. Зачем вред учителям делать? Я их
уважаю. Но прижима никакого не люблю. За всю жизнь только в одной организации состоял. В
пионерах. Неделю. Выгнали, а в комсомол уж и не приглашали. Я тоже не просился. Обрати
внимание, - вдруг остановился Генка. - Обрати внимание на пароход, который грузит
Костина бригада. - Катя внимательно осмотрела большой, угрюмый пароход. Краска на нем
облупилась, по бортам вниз тянулись широкие ржавые полосы - это из гальюнов и кухонь.
Лебедки работали с визгом.
- Ты на флаг, на флаг посмотри.
Флаг выцвел и по краям растрепался до того, что цветастый жук уже с трудом угадывался
на материи.
- А ты знаешь, какие до войны английские пароходы были? О-о! Войдет, бывало, в
протоку чистенький, голосистый, у капитана и у всей команды нос выше трубы. А теперь, ты
видишь, полное увядание капитализма. На износ работают. Правда, нос они еще задирают. Но
мы-то уж видим - карачун им подходит, карачун. У-у, аденауровец проклятый! - покосился
Генка на рядом стоявший пароход. - Я бы им камней и то пожалел. А тут нашу древесину. У
баб вон руки в кровь - и кому? Фашистам стараются. Не понимаю я, Катя, этого. Заедаются
только. Обзывают нас всяко. И обзывают-то как? Выучили два-три слова, которые у нас
ребятишки на подступах к настоящему матюку употребляют, и этими детскими словами
донимают. Слова - что, словами можешь. Но ты не лезь под руку, гад! Работать не мешай, не
делай международный конфликт...
Катя уже знала: раз Генка зашумел, начал рукой рубить, значит, тут дело касалось его, и
осторожно спросила, что же это за конфликт такой был.
- Не знаешь? Я тут одного аденаурца учил советский трудовой народ уважать.
У Кати даже спина похолодела, когда она это услышала.
Грузила бригада стивидоров прошлым летом западногерманский лесовоз на рейде.
Лесовоз был хороший, лебедки исправные, и все было ладно. Шли стивидоры с
перевыполнением плана. На заносчивость и недружелюбие команды грузчики уже привыкли не
обращать внимания. Да и предупреждены они все строго: "Делайте свое дело и не отвечайте на
вылазки. Вы - работники советского порта".
Но на этом лесовозе команда оказалась уж особенно едучая. Вахтенные матросы тем
только и развлекались, что, свесившись через борт, плевали на баржу, норовя попасть в
грузчиков, кричали обидные слова и даже показывали язык, как дети.
У причалов такие действия происходят редко. Там властей много и они быстро призовут к
порядку, а на рейде совсем другое дело. Тут вся власть - дежурный вахтер. Он, бедняга, стоит
на корме баржи с ружьем, видит все это мелкое издевательство над своими рабочими, и по лицу
его желваки от бессилия ходят. Хоть он и с ружьем, а все равно что безоружный перед такими
гадкими действиями, ибо нарушений-то в международном масштабе никаких нет, а так, плевки
одни.
Видя такую выдержанность рабочих, на лесовозе вовсе обнаглели. В особенности один из
штурманов. Он даже на баржу по стремянке стал спускаться и привязываться к грузчикам. А
они отстранят его рукой или доской нечаянно пихнут, и все это молчком, с полным презрением.
Но однажды этот штурман спустился на баржу пьяненький, а может, и представился
пьяненьким, и уж куражился он, куражился. Несколько раз вахтер вежливо просил его
подняться на корабль, но он не подчинился власти. Почему-то прилип этот немец, как банный
лист, к Генке. Здоровяк Генка, в руках у него все горит, двигается, живет. Работает играючи.
Возможно, зависть взяла немца. Вот он и привязался к Генке, мускулы его щупает, руки
сгибает: "О-о, - кричит, - гут арбайтер", - а сам волком на Генку смотрит, ну и Генка на
него тоже соответственно.
По взгляду оба готовы съесть друг друга сырьем, а нельзя. Генка так и рассказывал Кате:
- Гляжу на него - облизьяна, форменная облизьяна. Глаза возле ушей, а между глаз
точь-в-точь две говядины висит. И вот так меня и подмывает закатать в эти говядины. А я
терплю. Законно работаю. Работой только и дразню его, и зло срываю. От лебедки дым идет.
И стерпел бы, наверное, Генка всякие надругательства аденауэрского штурмана, да тот уж
совсем распоясался и давай изображать, как он во время войны таких, как Генка, на штык
подымал и через себя бросал. Прямо так и показывает: поддеваю, мол, и бросаю. И зубы
ощеряет при этом.
Тут вахтер не вытерпел и сказал что-то тому недобитку по-немецки. Один стивидор
немного знал немецкий язык и сразу перевел его слова.
- Что ж ты так ловко швырял наших, а сам за Эльбой очутился?
Штурман взбеленился. Начал орать, руками размахивать, а работяга тот с пятого на
десятое переводил. В общем, грозился немец выйти из-за Эльбы и свести с нами счеты. Вахтер
замкнулся и снова на корму ушел, чтоб уж больше не прорвало его. А Генка понял, что у
вахтера тоже край нервов наступил, потихоньку к нему с просьбой.
- Товарищ, корешок родной, разреши эту подлюгу укоротить? Терпежу нет. Разреши?
Он подумал, подумал и сказал:
- Вали, только не сильно. Я ничего не видел, ничего не слышал.
- Пор-ря-док! - заликовал Генка. - Понимаю, все понимаю: открытый порт,
дипломатия. Я его вежливенько, вежливенько.
Ушел Генка на нос баржи, за доски. Немец туда же, за ним увязался. Глянул Генка по
сторонам - никого. Цап немца и посадил его на палубу, как на горшок.
- Тяжелый, спасу нет, - рассказывал Генка Кате. - У него одна задница в наш автобус
не войдет. И как я его поднял, не знаю. Это уж я про отца и про братанов вспомнил, потому и
поднял. Эх, как он сиганул с баржи! Где и прыть взялась. По веревочной этой лесенке быстрей
облизьяны перебирался. А работяги свистят ему вслед. Ну, думаю, пропал я. Работаю. Жду.
Вижу, и вахтер переживает. Проходит час, другой, ни гу-гу на корабле. Мы работаем. Немцы не
плюются. Вижу, начальник вахты ихней на баржу спускается. Ну, думаю, все: сейчас меня и
арестуют. Прошел этот начальник мимо нас, никого не заметивши, и прямо к вахтеру. Что-то
прогавкал - и назад. Мы - к вахтеру, узнать, что и как. А он смеется. Извиняться, говорит,
приходил. Человек, говорит, допустивший нарушение, наказан: до конца погрузки выход на
берег ему запрещен. Так что работайте, ребята, спокойно. Рад вахтер, и мы рады. И тут я понял,
как надо обращаться с этими людьми. Вежливостью их не проймешь, - Генка помолчал, вытер
нос рукавицей, ловко цыркнул слюну сквозь зубы, аж за край причалов, и угрюмо закончил: -
Ну, а меня все-таки вызывали к начальнику. Беседовали: "Так и так, товарищ Гущин. Ты нам
международные конфликты не устраивай". Слово дал. Терплю. Только неправильно все это.
Ну, да ладно. Пока там суд да дело...
Доканчивал этот рассказ Генка уже после смены, когда они с Катей вышли на высокий
берег протоки. Возле устья протоки сжатым кулаком высунулся в Енисей каменный мыс и
замкнул протоку от ветров и.бурь. За стрелкой острова и за этим мысом медленно, размеренно
уходила вдаль река. На той стороне чуть виделись кубики домов поселка - сгарая Игарка.
- Завтра мы с тобой поплывем во-он туда, - показывал Генка за мыс правой рукой, а
левую в это время как бы ненароком просунул Кате подмышку и тиснул ее за грудь.
Катя отпрянула, вспыхнула, хотела громко возмутиться, но Генка уже говорил:
- Там, верстах в пяти, у меня паромчик стоит. Проверим. Стерлядочек возьмем, а может,
и осетра, на твое счастье? А что? Законно. Ты - девка фартовая! - и Генка снова попытался
игриво обнять Катю.
- Геннадий! - сказала она. - Когда человек блудит словами - это еще куда ни шло, но
руками...
Генка смутился, заморгал, улыбнулся, поцарапал затылок и даже поутих на время.
И сейчас вот за рулем он тоже сидит тихий, непривычно задумчивый и только ветерок
перебирает его рассыпчатые волосы, бросает на глаза и все так же ярко, как крупные
смородины, зреют эти глаза! Даже глядеть в них радостно. Столько там светится жизни,
веселости, любопытства.
Катя еще ни у кого не видела таких ярких, таких переполненных через край жизнью глаз.
Тарахтит моторишко. Разбегается вода по бортам, кипит за кормою лодки. На
подтоварнике лежат мешки с диким луком. Пахнет от них талым льдом, скудной береговой
землей, студеным северным ветром, от которого все гнется, все трепещет. Только лук растет
себе по берегам, корнями широкими и работящими подбирая комочки почвы и оберегая эти
комочки от ветров и воды. Он даже цветет, этот лук. Красиво цветет. Берег плещет радостью,
когда раскроются сиреневые мохнатые шишечки лука. Они подолгу не засыхают и не
осыпаются. Но там, где осыплется шишечка, на следующий год непременно прорастет хоть
одно зерно, прорастет не стеблем, а целым пучком стеблей.
Под мешками - доски, а под досками - немного воды, и в этой воде шлепаются,
скребутся острыми гребешками стерлядки и костерьки. Осетр не попался.
- Нефартовая ты, - сказал Генка, просмотревши две сети, связанные вместе, потому и
названные паромом.
Паром этот Генка ставил без наплава и потому искал кошкой. Искал долго. Ругался.
Рыбнадзор ругал, который свирепствует и принуждает "трудовой народ" ловить рыбу тайком.
Тарахтит моторишко. Бежит лодка. Катя думает о Генке. Все-то Генка умеет, все-то у него
получается. Летели два чирка над водой, поравнялись они с лодкой, Генка трах-трах из ружья
- и оба чирка лежат вон в багажнике. Отличный стрелок Генка. Стрелять, говорит, надо без
промаха. Если фашисты снова нападут - пригодится.
Мать бедная до того запугала себя насчет войны, что и места себе найти не может. Двух
сыновей потеряла, мужа. Один сын остался. И неспокойный он, переживания из-за него
сплошные. Но один он, один. Вся жизнь в нем. Иной раз ночью мать подкрадется к его кровати,
пощупает - здесь ли? Цел ли? Генка проснется, испугается ее взгляда.
- Ты чего, мам?
- Да вот про войну вчера опять по радио говорили. А ну, как грянет. Пропадешь ведь ты,
пропадешь, сорви ты голова, - и вот уже слезы у матери в горле бьются. А Генка, нет чтобы
успокоить мать, спать ее отправить, начинает рассуждать:
- Я, мам, ежели она, проклятая, начнется, в разведку пойду, либо в снайперы налажу.
Как шлепну вражину, так и зарубку на приклад поставлю, чтобы знал я - ухлопал их
столько-то и столько-то, а чтоб не вообще там воевал, может, убил, а может, нет. Мне надо
точно - за отца, за тебя, за братанов и за себя. И тогда уж я посмотрю - пропадать мне или
нет.
Эти рассуждения до того доводили мать, что наутро она бежала по магазинам, закупала
мыло, спички и табак.
- Ты куда это, мам, столько добра запасла? - хмыкал Генка.
- Война ударит, опять постираться нечем будет, а табачишко-то тебе на дорогу, -
разъясняла мать.
Генка падал на кровать и задирал ноги. Нахохотавшись, он с полной серьезностью
толковал:
- Сейчас, мам, война вдарит так уж такая, что все разом сгорит. Как от молнии. И мыло
твое сгорит. И мы сгорим вместе с мылом. И снайперов никаких не будет. Это я так, со сна тебе
нагородил.
- Чтобы ты пропал, аспид ты этакий! Я ведь весь твой аванс убухала, - ругалась мать.
- Мыло ты соседям отнеси, а то еще заметут в милицию, как паникеров. Подумают, что
со страху и корысти запас делали, - давал распоряжения Генка. - Откуда им знать, что ты
войной ушибленная, - грустно заключал он.
Тарахтит моторишко. Бежит лодка по Енисею, вдоль бережка. Генка рулит и о чем-то
думает. Он, оказывается, иногда тоже задумывается. О чем же? Катя тоже думала и смотрела на
Генку. Он поймал на себе ее пристальный взгляд, встряхнулся и, потянув ручку руля на себя,
глухо заговорил:
- А ты знаешь, Катюха, рулить меня учил Славка, братан мой, - Генка с минуту
помолчал и с выдохом, как-то непривычно кротко улыбнулся: - Интересно же бывает в жизни!
Вот было у меня два брата - Славка и Петро. Славка и лупил меня, и ругал, а я его ни
тютельки не боялся. А Петро, тот женатый был, никогда меня даже пальцем не тронул, а боялся
я его, спасу нет.
...Закладка в соц.сетях
