Жанр: Драма
Рассказы
...тёмное небо и тут же растаяла. "Погасла звёздочка -
значит, жизнь чья-то оборвалась", - вспомнил Васютка слова дедушки Афанасия.
Совсем горько стало Васютке.
"Может быть, увидели её наши?" - подумал он, натягивая на лицо телогрейку, и вскоре
забылся беспокойным сном.
Проснулся Васютка поздно, от холода, и не увидел ни озера, ни неба, ни кустов. Опять
кругом был клейкий, неподвижный туман. Только слышались с озера громкие и частые шлепки:
это играла и кормилась рыба. Васютка встал, поёжился, раскопал уток, раздул угольки. Когда
костёр разгорелся, он погрел спину, потом отрезал кусочек хлеба, взял одну утку и принялся
торопливо есть. Мысль, которая вчера вечером беспокоила Васютку, снова полезла в голову:
"Откуда в озере столько белой рыбы?" Он не раз слышал от рыбаков, что в некоторых озёрах
будто бы водится белая рыба, но озёра эти должны быть или были когда-то проточными. "А
что, если?.."
Да, если озеро проточное и из него вытекает речка, она в конце концов приведёт его к
Енисею. Нет, лучше не думать. Вчера вон обрадовался - Енисей, Енисей, - а увидел шиш
болотный. Не-ет, уж лучше не думать.
Покончив с уткой, Васютка ещё полежал у огня, пережидая, когда уляжется туман. Веки
склеивались. Но и сквозь тягучую, унылую дремоту пробивалось: "Откуда всё же взялась в
озере речная рыба?"
- Тьфу, нечистая сила! - выругался Васютка. - Привязалась как банный лист. "Откуда,
откуда"! Ну, может, птицы икру на лапах принесли, ну, может, и мальков, ну, может... А, к
лешакам всё! - Васютка вскочил и, сердито треща кустами, натыкаясь в тумане на валежины,
начал пробираться вдоль берега. Вчерашней убитой утки на воде не обнаружил, удивился и
решил, что её коршун утащил или съели водяные крысы.
Васютке казалось, что в том месте, где смыкаются берега, и есть конец озера, но он
ошибся. Там был лишь перешеек. Когда туман растворился, перед мальчиком открылось
большое, мало заросшее озеро, а то, возле которого он ночевал, было всего-навсего заливом -
отголоском озера.
- Вот это да! - ахнул Васютка. - Вот где рыбищи-то, наверно... Уж здесь не пришлось
бы зря сетями воду цедить. Выбраться бы, рассказать бы. - И, подбадривая себя, он прибавил:
- А что? И выйду! Вот пойду, пойду и...
Тут Васютка заметил небольшой комочек, плавающий у перешейка, подошёл ближе и
увидел убитую утку. Он так и обомлел: "Неужели моя? Как же её принесло сюда?!" Мальчик
быстро выломал палку и подгрёб птицу к себе. Да, это была утка-свиязь с окрашенной в
вишнёвый цвет головкой.
- Моя! Моя! - в волнении забормотал Васютка, бросая утку в мешок. - Моя уточка! -
Его даже лихорадить начало. - Раз ветра не было, а утку отнесло, значит, есть тягун, озеро
проточное!
И радостно, и как-то боязно было верить в это. Торопливо переступая с кочки на кочку,
через бурелом, густые ягодники продирался Васютка. В одном месте почти из-под ног
взметнулся здоровенный глухарь и сел неподалёку. Васютка показал ему кукиш:
- А этого не хочешь? Провалиться мне, если я ещё свяжусь с вашим братом!
Поднимался ветер.
Качнулись, заскрипели отжившие свой век сухие деревья. Над озером заполошной стаей
закружились поднятые с земли и сорванные с деревьев листья. Застонали гагары, вещая
непогоду. Озеро подёрнулось морщинами, тени на воде заколыхались, облака прикрыли солнце,
вокруг стало хмуро, неуютно.
Далеко впереди Васютка заметил уходящую в глубь тайги жёлтую бороздку лиственного
леса. Значит, там речка. От волнения у него пересохло в горле. "Опять какая-нибудь кишка
озёрная. Мерещится, и всё", - засомневался Васютка, однако пошёл быстрее. Теперь он даже
боялся остановиться попить: что, если наклонится к воде, поднимет голову и не увидит впереди
яркой бороздки?
Пробежав с километр по едва приметному бережку, заросшему камышом, осокой и
мелким кустарником, Васютка остановился и перевёл дух. Заросли сошли на нет, а вместо них
появились высокие обрывистые берега.
- Вот она, речка! Теперь уж без обмана! - обрадовался Васютка.
Правда, он понимал, что речушки могут впадать не только в Енисей, но и в какое-нибудь
другое озеро, но он не хотел про это думать. Речка, которую он так долго искал, должна
привести его к Енисею, иначе... он обессилеет и пропадёт. Вон, с чего-то уж тошнит...
Чтобы заглушить тошноту, Васютка на ходу срывал гроздья красной смородины, совал их
в рот вместе со стебельками. Рот сводило от кислятины и щипало язык, расцарапанный
ореховой скорлупой.
Пошёл дождь. Сначала капли были крупные, редкие, потом загустело кругом, полилось,
полилось.... Васютка приметил пихту, широко разросшуюся среди мелкого осинника, и залёг
под неё. Не было ни желания, ни сил шевелиться, разводить огонь. Хотелось есть и спать. Он
отковырнул маленький кусочек от чёрствой краюшки и, чтобы продлить удовольствие, не
проглотил его сразу, а начал сосать. Есть захотелось ещё сильнее. Васютка выхватил остатки
горбушки из мешка, вцепился зубами и, плохо разжёвывая, съел всю.
Дождь не унимался. От сильных порывов ветра качалась пихта, стряхивая за воротник
Васютке холодные капли воды. Они ползли по спине. Васютка скорчился, втянул голову в
плечи. Веки его сами собой начали смыкаться, будто повесили на них тяжёлые грузила, какие
привязывают к рыболовным сетям.
Когда он очнулся, на лес уж спускалась темнота, смешанная с дождём. Было всё так же
тоскливо; сделалось ещё холоднее.
- Ну и зарядил, окаянный! - обругал Васютка дождь.
Он засунул руки в рукава, прижался плотнее к стволу пихты и снова забылся тяжёлым
сном. На рассвете Васютка, стуча зубами от холода, вылез из-под пихты, подышал на озябшие
руки и принялся искать сухие дрова. Осинник за ночь разделся почти донага. Будто тоненькие
пластинки свёклы, на земле лежали тёмно-красные листья. Вода в речке заметно прибыла.
Лесная жизнь примолкла. Даже кедровки и те не подавали голоса.
Расправив полы ватника, Васютка защитил от ветра кучу веток и лоскуток берёсты.
Спичек осталось четыре штуки. Не дыша, он чиркнул спичку о коробок, дал огоньку
разгореться в ладонях и поднёс к берёсте. Она стала корчиться, свернулась в трубочку и
занялась. Потянулся хвостик чёрного дыма. Сучки, шипя и потрескивая, разгорались. Васютка
снял прохудившиеся сапоги, размотал грязные портянки. Ноги издрябли и сморщились от
сырости. Он погрел их, Высушил сапоги и портянки, оторвал от кальсон тесёмки и подвязал
ими державшуюся на трёх гвоздях подошву правого сапога.
Греясь возле костра, Васютка неожиданно уловил что-то похожее на комариный писк и
замер. Через секунду звук повторился, вначале протяжно, потом несколько раз коротко.
"Гудок! - догадался Васютка. - Пароход гудит! Но почему же он слышится оттуда, с
озера? А-а, понятно".
Мальчик знал эти фокусы тайги: гудок всегда откликается на ближнем водоёме. Но
гудит-то пароход на Енисее! В этом Васютка был уверен. Скорей, скорей бежать туда! Он так
заторопился, будто у него был билет на этот самый пароход.
В полдень Васютка поднял с реки табун гусей, ударил по ним картечью и выбил двух. Он
спешил, поэтому зажарил одного гуся на вертеле, а не в ямке, как это делал раньше. Осталось
две спички, кончались и Васюткины силы. Хотелось лечь и не двигаться. Он мог бы отойти
метров на двести-триста от речки. Там, по редколесью, было куда легче пробираться, но он
боялся потерять речку из виду.
Мальчик брёл, почти падая от усталости. Неожиданно лес расступился, открыв перед
Васюткой отлогий берег Енисея. Мальчик застыл. У него даже дух захватило - так красива,
так широка была его родная река! А раньше она ему почему-то казалась обыкновенной и не
очень приветливой. Он бросился вперёд, упал на край берега и жадными глотками стал хватать
воду, шлёпать по ней руками, окунать в неё лицо.
- Енисеюшко! Славный, хороший... - шмыгал Васютка носом и размазывал грязными,
пропахшими дымом руками слезы по лицу. От радости Васютка совсем очумел. Принялся
прыгать, подбрасывать горстями песок. С берега поднялись стаи белых чаек и с недовольными
криками закружились над рекой.
Так же неожиданно Васютка очнулся, перестал шуметь и даже несколько смутился,
оглядываясь вокруг. Но никого нигде не было, и он стал решать, куда идти: вверх или вниз по
Енисею? Место было незнакомое. Мальчик так ничего и не придумал. Обидно, конечно: может
быть, дом близко, в нём мать, дедушка, отец, еды - сколько хочешь, а тут сиди и жди, пока
кто-нибудь проплывёт, а плавают в низовьях Енисея не часто...
Васютка смотрит то вверх, то вниз по реке. Тянутся берега навстречу друг другу, хотят
сомкнуться и теряются в просторе. Вон там, в верховьях реки, появился дымок. Маленький,
будто от папиросы. Дымок становится всё больше и больше... Вот уж под ним обозначилась
тёмная точка. Идёт пароход. Долго ещё ждать его. Чтобы как-нибудь скоротать время, Васютка
решил умыться. Из воды на него глянул парнишка с заострившимися скулами. От дыма, грязи и
ветра брови стали у него ещё темнее, а губы потрескались.
- Ну и дошёл же ты, дружище! - покачал головой Васютка.
А что, если бы дольше пришлось бродить?
Пароход всё приближался и приближался. Васютка уже видел, что это не обыкновенный
пароход, а двухпалубный пассажирский теплоход. Васютка силился разобрать надпись и, когда
наконец это ему удалось, с наслаждением прочитал вслух:
- "Серго Орджоникидзе".
На теплоходе маячили тёмные фигурки пассажиров. Васютка заметался на берегу.
- Э-эй, пристаньте! Возьмите меня! Э-эй!.. Слушайте!..
Кто-то из пассажиров заметил его и помахал рукой. Растерянным взглядом проводил
Васютка теплоход.
- Эх, вы-ы, ещё капитанами называетесь! "Серго Орджоникидзе", а человеку помочь не
хотите...
Васютка понимал, конечно, что за долгий путь от Красноярска "капитаны" видели
множество людей на берегу, около каждого не наостанавливаешься, - и всё-таки было обидно.
Он начал собирать дрова на ночь.
Эта ночь была особенно длинной и тревожной. Васютке всё казалось, что кто-то плывёт
по Енисею. То он слышал шлёпанье вёсел, то стук моторки, то пароходные гудки.
Под утро он и в самом деле уловил равномерно повторяющиеся звуки: бут-бут-бут-бут...
Так могла стучать только выхлопная труба рыбосборочного катера-бота.
- Неужели дождался? - Васютка вскочил, протёр глаза и закричал: - Стучит! - и
опять прислушался и начал, приплясывая, напевать: - Бот стучит, стучит, стучит!..
Тут же опомнился, схватил свои манатки и побежал по берегу навстречу боту. Потом
кинулся назад и стал складывать в костёр все припасённые дрова: догадался, что у костра
скорей его заметят. Взметнулись искры, высоко поднялось пламя. Наконец из предрассветной
мглы выплыл высокий неуклюжий силуэт бота.
Васютка отчаянно закричал:
- На боте! Э-эй, на боте! Остановитесь! Заблудился я! Э-эй! Дяденьки! Кто там живой?
Э-эй, штурвальный!..
Он вспомнил про ружьё, схватил его и начал палить вверх: бах! бах! бах!
- Кто стреляет? - раздался гулкий, придавленный голос, будто человек говорил, не
разжимая губ. Это в рупор спрашивали с бота.
- Да это я, Васька! Заблудился я! Пристаньте, пожалуйста! Пристаньте скорее!..
На боте послышались голоса, и мотор, будто ему сунули в горло паклю, заработал глуше.
Раздался звонок, из выхлопной трубы вылетел клуб огня. Мотор затарахтел с прежней силой:
бот подрабатывал к берегу.
Но Васютка никак не мог этому поверить и выпалил последний патрон.
- Дяденька, не уезжайте! - кричал он. - Возьмите меня! Возьмите!..
От бота отошла шлюпка.
Васютка кинулся в воду, побрёл навстречу, глотая слезы и приговаривая:
- За-заблудился я-а, совсем заблудился-а...
Потом, когда втащили его в шлюпку, заторопился:
- Скорее, дяденьки, плывите скорее, а то уйдёт ещё бот-то! Вон вчера пароход только
мелькну-ул...
- Ты, малый, що, сказывся?! - послышался густой бас с кормы шлюпки, и Васютка
узнал по голосу и смешному украинскому выговору старшину бота "Игарец".
- Дяденька Коляда! Это вы? А это я, Васька! - перестав плакать, заговорил мальчик.
- Який Васька?
- Да шадринский. Григория Шадрина, рыбного бригадира, знаете?
- Тю-у! А як ты сюды попав?
И когда в тёмном кубрике, уплетая за обе щеки хлеб с вяленой осетриной, Васютка
рассказывал о своих похождениях, Коляда хлопал себя по коленям и восклицал:
- Ай, скажэнный хлопець! Та на що тоби той глухарь сдався? Во налякав ридну маты и
батьку...
- Ещё и дедушку...
Коляда затрясся от смеха:
- Ой, шо б тоби! Он и дида вспомнил! Ха-ха-ха! Ну и бисова душа! Да знаешь ли ты, дэ
тебя вынесло?
- Не-е-е.
- Шестьдесят километров ниже вашего стану.
- Ну-у?
- Оце тоби и ну! Лягай давай спать, горе ты мое гиркое.
Васютка уснул на койке старшины, закутанный в одеяло и в одежду, какая имелась в
кубрике.
А Коляда глядел на него, разводил руками и бормотал:
- Во, герой глухариный спит соби, а батько с маткой с глузду зъихалы...
Не переставая бормотать, он поднялся к штурвальному и приказал:
- На Песчаному острови и у Корасихи не будет остановки. Газуй прямо к Шадрину.
- Понятно, товарищ старшина, домчим хлопца мигом!
Подплывая к стоянке бригадира Шадрина, штурвальный покрутил ручку сирены. Над
рекой понёсся пронзительный вой. Но Васютка не слышал сигнала.
На берёг спустился дедушка Афанасий и принял чалку с бота.
- Что это ты сегодня один-одинёшенек? - спросил вахтенный матрос, сбрасывая трап.
- Не говори, паря, - уныло отозвался дед. - Беда у нас, ой беда!.. Васютка, внук-то
мой, потерялся. Пятый день ищем. Ох-хо-хо, парнишка-то был какой, парнишка-то, шустрый,
востроглазый!..
- Почему был? Рано ты собрался его хоронить! Ещё с правнуками понянчишься! - И,
довольный тем, что озадачил старика, матрос с улыбкой добавил: - Нашёлся ваш пацан, в
кубрике спит себе и в ус не дует.
- Чего это? - встрепенулся дед и выронил кисет, из которого зачерпывал трубкой
табак. - Ты... ты, паря, над стариком не смейся. Откудова Васютка мог на боте взяться?
- Правду говорю, на берегу мы его подобрали! Он там такую полундру устроил - все
черти в болото спрятались!
- Да не треплись ты! Где Васютка-то? Давай его скорей! Цел ли он!
- Це-ел. Старшина пошёл его будить.
Дед Афанасий бросился было к трапу, но тут же круто повернул и засеменил наверх, к
избушке:
- Анна! Анна! Нашёлся пескаришка-то! Анна! Где ты там? Скорее беги! Отыскался он...
В цветастом переднике, со сбившимся набок платком показалась Васюткина мать. Когда,
она увидела спускавшегося по трапу оборванного Васютку, ноги её подкосились. Она со стоном
осела на камни, протягивая руки навстречу сыну.
И вот Васютка дома! В избушке натоплено так, что дышать нечем. Накрыли его двумя
стёгаными одеялами, оленьей дохой да ещё пуховой шалью повязали.
Лежит Васютка на топчане разомлевший, а мать и дедушка хлопочут около, простуду из
него выгоняют. Мать натёрла его спиртом, дедушка напарил каких-то горьких, как полынь,
корней и заставил пить это зелье.
- Может, ещё что-нибудь покушаешь, Васенька? - нежно, как у больного, спрашивала
мать.
- Да мам, некуда уж...
- А если вареньица черничного? Ты ведь его любишь!
- Если черничного, ложки две, пожалуй, войдёт.
- Ешь, ешь!
- Эх ты, Васюха, Васюха! - гладил его по голове дедушка, - Как же ты сплоховал? Раз
уж такое дело, не надо было метаться. Нашли бы тебя скоро. Ну да ладно, дело прошлое. Мука
- вперёд наука. Да-а, глухаря-то, говоришь, завалил всё-таки? Дело! Купим тебе новое ружьё
на будущий год. Ты ещё медведя ухлопаешь. Помяни моё слово!
- Ни боже мой! - возмутилась мать. - Близко к избе вас с ружьём не подпущу.
Гармошку, приёмник покупайте, а ружья чтобы и духу не было!
- Пошли бабьи разговоры! - махнул рукой дедушка, - Ну, поблукал маленько парень.
Так что теперь, по-твоему, и в лес не ходить?
Дед подмигнул Васютке: дескать, не обращай внимания, будет новое ружьё - и весь сказ!
Мать хотела ещё что-то сказать, но на улице залаял Дружок, и она выбежала из избушки.
Из лесу, устало опустив плечи, в мокром дождевике, шёл Григорий Афанасьевич. Глаза
его ввалились, лицо, заросшее густой чёрной щетиной, было мрачно.
- Напрасно всё, - отрешённо махнул он рукой. - Нету, пропал парень...
- Нашёлся! Дома он...
Григорий Афанасьевич шагнул к жене, минуту стоял растерянный, потом заговорил,
сдерживая волнение:
- Ну, а зачем реветь? Нашёлся - и хорошо. К чему мокреть-то разводить? Здоров он? -
и, не дожидаясь ответа, направился к избушке. Мать остановила его:
- Ты уж, Гриша, не особенно строго с ним. Он и так лиха натерпелся. Порассказывал, так
мурашки по коже...
- Ладно, не учи!
Григорий Афанасьевич зашёл в избу, поставил в угол ружьё, снял дождевик.
Васютка, высунув голову из-под одеяла, выжидательно и робко следил за отцом. Дед
Афанасий, дымя трубкой, покашливал.
- Ну, где ты тут, бродяга? - повернулся к Васютке отец, и губы его тронула чуть
заметная улыбка.
- Вот он я! - привскочил с топчана Васютка, заливаясь счастливым смехом. - Укутала
меня мамка, как девчонку, а я вовсе не простыл. Вот пощупай, пап. - Он протянул руку отца к
своему лбу.
Григорий Афанасьевич прижал лицо сына к животу и легонько похлопал по спине:
- Затараторил, варнак! У-у-у, лихорадка болотная! Наделал ты нам хлопот, попортил
крови!.. Рассказывай, где тебя носило?
- Он всё про озеро какое-то толкует, - заговорил дед Афанасий. - Рыбы, говорит, в
нём видимо-невидимо.
- Рыбных озёр мы и без него знаем много, да не вдруг на них попадёшь.
- А к этому, папка, можно проплыть, потому что речка из него вытекает.
- Речка, говоришь? - оживился Григорий Афанасьевич. - Интересно! Ну-ка, ну-ка,
рассказывай, что ты там за озеро отыскал...
Через два дня Васютка, как заправский провожатый, шагал по берегу речки вверх, а
бригада рыбаков на лодках поднималась следом за ним.
Погода стояла самая осенняя. Мчались куда-то мохнатые тучи, чуть не задевая вершины
деревьев; шумел и качался лес; в небе раздавались тревожные крики птиц, тронувшихся на юг.
Васютке теперь любая непогода была нипочём. В резиновых сапогах и в брезентовой куртке, он
держался рядом с отцом, приноравливаясь к его шагу, и наговаривал:
- Они, гуси-то, как взлетя-ат сразу все, я ка-ак дам! Два на месте упали, а один ещё
ковылял, ковылял и свалился в лесу, да я не пошёл за ним, побоялся от речки отходить.
На Васюткины сапоги налипли комья грязи, он устал, вспотел и нет-нет да и переходил на
рысь, чтобы не отстать от отца.
- И ведь я их влёт саданул, гусей-то...
Отец не отзывался. Васютка посеменил молча и опять начал:
- А что? Влёт ещё лучше, оказывается, стрелять: сразу вон несколько ухлопал!
- Не хвались! - заметил отец и покачал головой. - И в кого ты такой хвастун растёшь?
Беда!
- Да я и не хвастаюсь: раз правда, так что мне хвалиться, - сконфуженно пробормотал
Васютка и перевёл разговор на другое. - А скоро, пап, будет пихта, под которой я ночевал. Ох
и продрог я тогда!
- Зато сейчас, я вижу, весь сопрел. Ступай к дедушке в лодку, похвались насчёт гусей.
Он любитель байки слушать. Ступай, ступай!
Васютка отстал от отца, подождал лодку, которую тянули бечевой рыбаки. Они очень
устали, намокли, и Васютка постеснялся плыть в лодке и тоже взялся за бечеву и стал помогать
рыбакам.
Когда впереди открылось широкое, затерявшееся среди глухой тайги озеро, кто-то из
рыбаков сказал:
- Вот и озеро Васюткино...
С тех пор и пошло: Васюткино озеро, Васюткино озеро.
Рыбы в нём оказалось действительно очень много. Бригада Григория Шадрина, а вскоре и
ещё одна колхозная бригада переключились на озёрный лов.
Зимой у этого озера была построена избушка. По снегу колхозники забросили туда
рыбную тару, соль, сети и открыли постоянный промысел.
На районной карте появилось ещё одно голубое пятнышко, с ноготь величиной, под
словами: "Васюткино оз.". На краевой карте это пятнышко всего с булавочную головку, уже
без названия. На карте же нашей страны озеро это сумеет найти разве сам Васютка.
Может, видели вы на физической карте в низовьях Енисея пятнышки, будто небрежный
ученик брызнул с пера голубыми чернилами? Вот где-то среди этих кляксочек и есть та,
которую именуют Васюткиным озером.
Виктор Астафьев
Вимба
В те уже давние годы писательский Дом творчества в Дубултах, под Ригою, располагался
в стареньких уютных домиках. Стремление к общему бараку, поставленному на попа, с
одинаковыми комнатами, окнами, дверьми, столами и стульями, с общежитским его
комфортом, еще не захватило творческие умы, и мы с женою заселяли узкую комнату на две
койки, в домике, по крыше которого шуршал ветрами сосняк, в раму царапались старенькие,
скорбные кусты акаций, как бы радующихся нашему приезду и по этому случаю обещающих
зазеленеть и зацвесть свечным, неярким цветом.
Вдруг старый дом закачался, задрожал, от топота посыпалась штукатурка, что-то со
звоном упало в коридоре, и в комнату нашу без стука ворвался лохматый человек с горящим
взором, сгреб в беремя мою жену и начал ее целовать, потом сгреб меня и тоже начал целовать,
крича при этом на весь Дом творчества:
- Чьто ты сидишь, а? Чьто ты сидишь?! Вимба идет, а ты сидишь!
Это был Гарий, мой давний приятель, с которым мы познакомились на какой-то выездной
творческой кампании, которой надлежало укрепить творческий дух и взбодрить полет дерзкой
художественной мысли.
Я с дороги был не в духе, хотел на ком-нибудь выместить свое всем недовольство и
раздражение, но со мной была лишь жена, за много лет так вызнавшая меня и
приспособившаяся ко мне, что научилась ускользать от возмездия, не хотела быть
громоотводом. Я же искал и не мог найти причину для того, чтобы "катануть на нее бочку". И
вот Гарий! Не иначе как сам господь бог послал его мне в прицеп.
- Ты бы потише, Гарий, насчет женщин.
- Но вимба - это не жэншына, это - рыба! - вскричал Гарий и захохотал так, что
лохмоты на его голове заколебались, что дым над трубой во время ветра. - А ты думал -
латишка, да? О-ой, не могу!
- Ну, если рыба, - раздельно и четко сказал я, - тогда ничего. К рыбам русские
женщины мужей еще не ревнуют.
Цель достигнута, накрыта и поражена. Супруга моя перестала улыбаться, лицо ее
сделалось скорбно-мученическим, много и долго терпеливым.
Мы выпили с Гарием бутылек. Жена, сделав нам одолжение, чуть пригубила из рюмки и
отвернулась к окну, глядела на грустно сникшие за ним прутики акаций и на пылящие под
ветром дюны, за которыми стеной стояло серое море, расчерченное неторопливыми скобками
волн.
Ближе к вечеру мы уже ехали на реку Даугаву, где вимба не просто идет, по заверению
Гария, прет сплошным косяком по воде, выбирая в плывущей из белорусских болот и озер
зелени червей, козявок, мотыля и всякую тварь, годную в пищу. Машину вел друг Гария,
Володя. Я сидел впереди, чтоб смотрелась хорошо Латвия... Сзади меня громоздилась
крепкотелая, пучеглазая крупная женщина. Ноги ее не вмещались в узком пространстве
"Москвича", поэтому были взметены вверх и колени с сохатиной костью касались моего
затылка.
- Это вот есть латишка, - представил спутницу Гарий, - но не вимба, а Ренита, - и
скромно, со вздохом добавил: - Чьто сделаешь? В машине место свободное, а она от
одинокости страдает.
У Гария была жена, небольшая, аккуратная, красивая, которую приобрел он, когда "пыл
большой и строгой командирофка на севере", но он никогда и никуда не ездил и не ходил без
спутниц. Да все выбирал, или они его выбирали - крупных, грудастых, нравом покладистых,
на слово скупых.
Прибыв на реку, Гарий разбил палатку подальше от стана, в гуще цветущих черемух -
"Штобы не смушшать нас и природа не тревожить лишним шумом", - пояснил Гарий,
настроив транзистор на какую-то здешнюю волну, но которой звучала торжественная музыка,
зовущая вдаль, ввысь, может, даже в голубые небеса. Однако из палатки раздался такой
могучий храп, что приемник сделалось неслышно, с черемух начал осыпаться белый цвет, с
подмытого берега - песок и подсохшие комки глины.
- На "скорой помощи" работает, - пояснил Гарий. - Устала. Ночь не спала. Пусть
отдохнет, ей предстоит ответственный трут, - И начал снаряжать удочки.
О, эти удочки Гария! Они были похожи на него самого: лески в узлах и захлестах, крючки
и катушки ржавые, удилища с соскочившими или погнутыми трубочками. Гарий долго ругался
на удочки, даже материл по-русски ни в чем не повинные на этот раз торговые организации. А я
крыл его. И он наконец протянул мне собранную удочку.
- На! Самый лучший удочка, только не ворчи, пожайлуста. - Мои отборные, в Сибири
почерпнутые ругательства Гарий посчитал ворчанием. Воспитанный мужик.
На противоположном, низком берегу реки, вздыбленном дикими валунами, меж которых
рассыпались остатки грязного льда, недвижно, будто изваяния диких и давних времен, еще
половецких иль, применительно к месту действия, тевтонских рыцарей, сидели рыбаки, и
возникший в болотах туман, наплывая на них, делал фигуры людей еще более загадочными,
потусторонне-мрачными. Гарий что-то крикнул по-латышски, ему, короткий и недовольный,
последовал из тумана ответ. "Маленько ловится", - перевел Гарий. Но я не поверил ни ему, ни
латышам на том берегу - уж очень густо плыла по вздутой речке зелень, химическая по виду,
что кисель, тянучая. Какая тут могла быть рыба? Тем более что латыши на том берегу ничего в
руках не держали, удочками не махали, сидели, ждали, туман все плотней обволакивал их и
накрывал с головой, будто дыхание с того света дошло до и без того сырой Прибалтики, теплое,
навеки все в беспробудный сон и беззвучие погружающее.
Но вот в тумане на другом берегу что-то зашевелилось, раскуделило себя и потащило из
воды нить, обвешанную зеленью так, что уж казалось, будто рота солдат после длительного
похода вывесила на полевой провод дырявые и пестрые портянки. Ранний и теплый туман над
водой не держался, отшатывался от холодных камней, ник к нашему прогретому берегу, утекал
по ложбинам ко вспаханным полям, касаясь воды, пробно, зябко комкался и, словно тополиный
пух на тротуарах, катился по скользкому скату реки куда-то вниз, прячась за островки и
мысочки, скапливаясь под ярами, продырявленными еще в прошлое лето
ласточками-береговушками
...Закладка в соц.сетях
