Жанр: Драма
Рассказы
... бредил раненый, и
под ним беспрерывно звенели пружины. Человек метался в жару. Мимо пробежала Даша с
грелкой, в которой шебаршил лед, и с напускной строгостью прикрикнула:
- А ну, спать, конопатые!
Олег удивился. Он сроду конопатым не был. Догадавшись, в чем дело, поддел Сашку:
- Произвел впечатление. Радуйся, Лебедев!
Сашка не ответил. Олег насторожился: с Сашкиной кровати не доносилось никаких
признаков жизни. Олег пружинисто вскочил и, придерживая онемевшую руку, прошлепал к
Сашкиному изголовью.
Сашку он не узнал. Лицо его, слегка освещенное из открытой двери палаты, заострилось,
щеки провалились, и совсем уж смешно, с грустным вызовом горбатился Сашкин нос. Белесая
челка потемнела от пота. Олег осторожно тронул горячий Сашкин лоб. Сашка вздрогнул,
поймал руку Олега. В его всегда быстрых глазах появилась боль и собачья печаль.
- Олик! - жарко прошептал Сашка. - Отдай мне порошок. Понимаешь, уснуть не могу,
а один боюсь остаться, сам с собой боюсь остаться. С детства это у меня...
Олег принес оба порошка. Сунул их в Сашкину каленую ладонь.
- На. Я еще попрошу.
- Не надо. Этих хватит. Ты не подумай, что я наркоман. - Он повременил и
приглушенно выдавил: - Денатурат пил, политуру пил, одеколон, даже восстановитель для
волос пил, но наркотиков остерегался. Страшная штука... Ты давай спи. Воды глотнуть подай и
спи. Ты не подумай чего...
- Что ты, что ты, Сашок! Просто у тебя болит рана, сильно болит, - как малому
парнишке, говорил Олег, чувствуя, что Сашка стыдится его, вроде бы оправдывается. Олегу
вдруг показалось, что лежит на месте Сашки в чем-то провинившийся малец, очень
беспомощный и очень несчастный.
Сашка вытряхнул в рот оба порошка, запил их, укрылся с головой одеялом, и оттуда глухо
донеслось:
- Уходи!
Было слышно, как он засыпал - медленно и трудно. Дыхание у Сашки во сне сделалось
свистящим, и Олег лишь сейчас до конца уразумел, что рана у Сашки не шуточная и что тот
хороводился с ним, хлопотал, петушился, балагурил через великую силу.
В дверях палаты показалась Даша, постояла, прислушиваясь к дыханию Сашки и Олега,
затем прикрыла обе створки двери.
В коридоре сделалось совсем темно и одиноко. Олег порадовался, что Сашка уснул, и сам
плотно закрыл глаза и заставил себя думать о чем-нибудь хорошем.
Самым хорошим на свете был родной дом. Самыми лучшими были отец и мать, и он стал
думать о них.
Дом на окраине Новосибирска, за речкой Каменкой. Крепкий дом над оврагом, с
деревенским заплотом и деревенскими широкущими воротами. Во дворе хозяйство: куры,
корова. В палисаднике черемуха и рябины - кругом все деревенское. Мать день-деньской в
хлопотах по хозяйству, а отец работал грузчиком в порту и выпивал часто; иначе какой же он
был бы грузчик!
Вот он возвращается с получкой домой. Издали слышится.
Милка, купи мне дачу,
В городе скушно мне жить.
Если не купишь - заплачу
И перестану любить.
Мать распахивает перед отцом не створку ворот для ходьбы, а проезжую часть. Отец был
смиренный, добрый человек, но, как и многие русские мужики, пьяный круто менялся нравом,
кочевряжился, мной раз даже шумел.
Вот он стоит в широком проеме ворот, как на экране. Рубаха напрочь распахнута, из
кармана горлышко с сургучом торчит. Стоит, изучает: как тут к нему относятся? Почтительно
ли? Вполне почтительно - решил и пошел с приплясом по двору, пытаясь па ходу ущипнуть
мать. Мать накладывает по бесчувственной от грузов шее отца, поймав отработанным чутьем,
что сегодня он в духе и рассердиться уже не захочет.
- Да иди уж ты, иди, кровопивец! - облегченно ругается мать и все накладывает ему,
накладывает. Отец хохочет. Ему эти материны действия доставляют даже удовольствие.
Олега отец любил нежно. С похмелья, бывало, прятался дня два-три, не попадался сыну на
глаза. Отец даже разувался и ходил по комнате в козьих носках, когда Олег делал уроки, чтоб
ничего не скрипнуло, не брякнуло. Сам он умел только расписываться. У Олега была своя
комната, полка с книгами, велосипед.
Отца нет. Он погиб в Белоруссии. Пуля, попавшая в него, рикошетом дошла до Сибири и
смертельно ранила мать. Она зачахла и держится мечтой о возвращении сына. Что будет с
матерью?..
Наплывают видения.
Лето. Сеновал. Спит Олег в мелком, лесном сене (он так любил отыскивать в этом сене
отголоски лета - сухие землянички!). По крыше шуршит дождь. Шепчет. Убаюкивает. Но вот
налетает порыв ветра. Что-то хлопает, грохает, ходуном ходит сеновал. Это хлопает дверь.
Забыл Олег накинуть веревочную петлю на крюк, поэтому и гуляет дверь, качается. Вот она
забухала оглушительно, часто: бах, бах! Тр-р-рах!..
- Олег, проснись, Олег!
Олег катнулся с кровати, охнул от боли и закрыл глаза рукой, так их резануло ярким
светом. Затем боязливо отнял руки и увидел перед собой Сашку, а за окном госпиталя
оплывающие фонари, сброшенные с самолетов, вспышки от выстрелов и разрывов. В городе
реже, к станции гуще с торопливым захлебом стучали зенитки. На черные ломти резали небо
пулеметы трассирующими очередями. За городом одиноко и бестолково метался бледный луч
прожектора. Ничего не попадалось в луч, и он, сконфузившись, угас. Гремели разрывы бомб,
выхватывая мгновенными всполохами притаившиеся в темноте вагоны с беззащитными
спинами и осторожно выбрасывающие пар паровозы. Вдруг, словно раненная, вскрикнула
маневрушка и покатилась в темноту, как под откос. Тут же госпиталь качнуло, брызнули, со
звоном рассыпались стекла. Дверь из палаты распахнулась.
- О-о, пся крев! - выплеснулось оттуда польское ругательство.
А потом пошла смесь:
- Джалдас! Джалдас! Китлеры бомбят! Китлеры бомбят! Ой! бой... вай... эй! Худая!
- Штабы табе провалиться! Спать не дае, проклятый хриц!
- Маты ридна! Маты ридна!
- В триста богов! В четыреста боженят!..
Олег испугался криков, яркого света, грохота, полез под кровать, стукнулся раненым
плечом, вскрикнул. Сашка схватил его за рубаху, повалил на подушку.
- Не паникуй!
В это время из палаты с визгом вылетела Даша и забегала по коридору. На ней дымился
халат. По черным полам халата скользнула светлая змейка, они взялись огнем. Сашка сцапал
Дашу, сдернул с нее халат, смял ладонями прогоревшую юбку.
- Как же тебя угораздило? - удивился он и прикрикнул: - Перестань блажить! Как
подпалилась, спрашиваю?
- Коптилку спросонок под халат сунула-а-а! - пропела Даша. - Светомаскировка-а!..
- Нашла укромное место! - Сашка вытер Даше нос концом ее же косынки. - Как
паленая замуж выходить станешь? Жених, он привереда! Он любит, чтобы каждая деталь на
месте была, чтоб все в ажуре... - Разговаривая так, немного укоризненным тоном, Сашка
надевал задом наперед халат на Дашу и, подвязав его бинтом, как кушаком, подтолкнул сестру
в палату: - Иди на пост! Раненые небось все под кроватями. Один Олик вон на месте.
Отчаянный! - И сам последовал за Дашей, продолжая подсмеиваться над ней.
- Да будет тебе! - услышал Олег уже спокойный голос Даши и следом звонкую
оплеуху. Должно быть, Сашка пользовался моментом.
Тем временем налет на станцию Ярослав кончился. Погасли фонари, смолкли зенитки,
закуковали как ни в чем не бывало хлопотливые маневрушки. Сашка помог Даше поднять на
кровати раненых, которые сползли на пол, засветил коптилку и, строго наказав, чтобы сестра не
прятала ее больше под подол, отправился досыпать.
Утром, после завтрака, Олега увели на перевязку.
Мучительно долго отмачивали марганцем и отдирали от плеча бинты. Потом обработали
рану, врач осмотрел ее внимательно, потыкал в рану зондом, будто раскаленным прутом,
сказал, что солдатик в рубашке родился.
"Я и без тебя это знаю", - отметил про себя Олег.
На него наложили погрудный гипс, прихватили вместе с плечом часть руки и уверили, что
через месяцок он как штык выскочит отсюда, потому что плечевой сустав не нарушен, а только
задет осколком. Олег очень обрадовался, но, пока схватывался и каменел гипс, вконец замерз, и
радость в нем тоже замерзла. Когда пришел на свою койку, у него зуб на зуб не попадал. Он
осторожно забрался под одеяло и услышал, как пощипывает под гипсом, это с корнем
выдергивались присохшие к гипсу волоски.
Сашки не было. Его тоже вызвали на перевязку. Он появился с серым лицом и
стиснутыми зубами. С час пролежал на койке, ни слова не говоря. Поднялся сумрачный,
постоял у окна, барабаня пальцами по стеклу, что-то пробормотал себе под нос. "Не стихи ли
опять сочиняет?" - подумал Олег и притаился, боясь спугнуть Сашку. Но тот чертыхнулся,
спросил у Олега, не видел ли он рыжую сеструху, и отправился вниз по лестнице, искать ее.
Он где-то нашел Дашу, долго вертелся возле нее, рассказывал разные веселости, хотя ему
было невесело после перевязки. Сашка подъезжал к сестре не без умысла, но она отнекивалась,
уходила от Сашки.
- Слышь, паленая, за мои героические дела! - приставал он к Даше, пробегавшей по
коридору.
- Отстань, конопатый, - игриво ответила Даша, держа шприц кверху иглой. - А то
уколю!
- Я ж тебя для потомства сохранил! - не испугался Сашка иглы - он видел кое-что и
поколючей. - А ты за это пойла жалеешь. Принеси, а?
Кончилось все это тем, что Сашка появился перед Олегом заметно повеселевший, с
пробиркой, упрятанной в рукав.
- Хвати для тонусу! - сунул он рукав Олегу.
- Тут что?
- Моча! - гаркнул Сашка. - Ну, чего хохотальник открыл? Пей!
Олег вылил в рот все, что было в пробирке, и стал хватать губами воздух, а он никак не
хватался. Сашка подскочил к окну, где стоял графин, и прямо из горлышка плеснул в
беспомощно открытый рот солдатика воды. И когда тот очухался, беспредельно удивился:
- Неужели никогда не пил холостой спирт?
- А это спирт, да?
Сашка махнул рукой, ушел куда-то и минут через десять появился с гитарой. Он свалился
на кровать, пристроил гитару на животе, щипнул струны, дробью ногтей прошелся по
деревянному корпусу инструмента, затем по зубам и посыпал частушки. Ни одной похабной
частушки он не спел, но и приличной тоже. Все они были на острие возможного. Потом Сашка
на минуту задумался и грустно повел потасканным тенорком:
Темнеет дорога приморского парка,
Желты до утра фонари.
Я очень спокоен, но только не надо
Со мной о любви говорить...
Сестра, сменившая Дашу, прикрыла дверь палаты, но там запротестовали:
- Пусть поет. Громче давай!..
Сашка запел громче:
Я нежный, я верный,
Мы будем друзьями,
Любить, целоваться, стареть.
И светлые месяцы будут над нами,
Как снежные звезды, гореть...
- Это чья же песня? - спросил заплетающимся языком Олег. Боль у него прошла, все
кругом плыло и качалось, а на душе было жалостно, и хотелось обнимать всех и целовать.
- Есенина. Слыхал про него? Свой в доску поэт, сердечный.
Олег попробовал вспомнить такую песню у Есенина и не вспомнил.
- Только бы не позабыться перед смертью похмелиться, а потом, как мумия,
засохнуть! - наговаривал под гитару Сашка. Прихлопнув струны на гитаре, он какое-то время
лежал молча. А потом снова запел, затосковал.
Олег слушал, слушал Сашкины песни, да и заплакал.
- Ты чего?
- Мне тебя жалко! - проревел Олег, не отнимая лица от подушки.
- Захмелел боец Глазов, - печально молвил Сашка, накрывая солдатика одеялом. -
Поспи-ка, юный пионер. От гипса-то знобит.
Олег послушно уснул, как в яму провалился. Спал он долго, в обед добудиться не могли.
Он и еще дольше бы спал, да кто-то настойчиво тряс за здоровое плечо.
Олег с трудом разодрал глаза, увидел Сашку. Он протянул Олегу руку, и не то
снисходительная, не то грустная улыбка шевельнулась в его губах и глазах.
- Ну, Олик!..
- Ты куда? - сонно хлопал ресницами Олег.
- На эвакуацию. Я - грудник, ты - плечник. Тебя здесь лечить будут, мне дальше
ехать. Как поется: "Ей в другую сторону..."
- А-а, - протянул Олег, усаживаясь на кровати, все еще ничего не понимая. - Ты
уезжаешь, что ли? - вдруг встрепенулся он.
- Ох, боец Глазов, - покачал головой Сашка, - хватишь ты горя без меня. Держи
лапу-то!
Вяло пожал Олег Сашкину руку.
- Как же это?! Вдруг?.. Сразу?..
Но Сашка уже не слушал его.
- Бывайте здоровы, славяне! - кричал он, заглядывая в палаты, и на ходу надевал через
голову командирскую полевую сумку, в которой было все его имущество.
- Будь здоров, певун! - слышалось отовсюду. - Счастливо добраться!
Появилась рыженькая Даша в шинели, поверх которой был накинут халат, постояла,
опираясь о дверной косяк спиною, наблюдая за Сашкой грустными зеленоватыми глазами.
- Хватит, пойдем, конопатый! - позвала она строгим сестринским голосом. - Провожу
тебя до поезда.
- Пойдем, паленая, пойдем.
Сашка двинулся за Дашей, но, открыв дверь на лестницу, оглянулся и подмигнул Олегу,
все еще неподвижно и бестолково сидевшему на кровати:
- Ничего провожающий, а? - и загремел по ступенькам лестницы.
Минуты три спустя ровный приглушенный гул большого госпиталя перебило звякнувшей
внизу дверью. Олег еще долго прислушивался, не веря, что Сашка ушел, насовсем ушел и
никогда больше не вернется.
1961-1963
Виктор Астафьев
Светопреставление
Прежде чем поведать о светопреставлении, я обязан означить географическое место
действия и время, в которое оно происходило, потому как случается светопреставление не
каждый день, и для развития сюжета все это нужно, тем более сюжета сверхдраматического.
Мы, современные сочинители, и без того озадачили и раздражили теоретиков литературы и
ученых людей, клюющих крупку на полях отечественной словесности. Они рубахи друг на
дружке пластают, споря: нужен или не нужен сюжет в современном художественном
произведении? И одни утверждают, что без сюжета, как без мамы с папой, дети не могут
появляться и никакой семьи, то есть художественной конструкции, получиться тоже не может.
Другие, состоящие все более из старых, закаленных холостяков, с саркастическим смехом и
надменностью отвергают дряхлую "концепцию" и приходят к резонному выводу в своих
многоумных литературоведческих трудах, что-де, насчет папы вопрос не совсем ясен, но что
касается мамы, то тут и слова тратить не на что, и спорить незачем, только дремуче-отсталые
люди могут утверждать ее необходимость, только плохо информированные насчет достижений
современного прогресса индивидуумы мужского пола, не читающие в дискуссиях центральных
газет высказываний самих женщин, могут впадать в такое тяжкое заблуждение. За океаном
одна женщина родила двойню при помощи искусственного осеменения - это раз! Второе -
сам мужчина тоже догадлив, чтоб никуда не ходить, не звонить, не тратить время на
ухаживания и на цветы, вкатит укол "от столбняка" - и никакая ему женщина не нужна, и
энцефалитный клещ не страшен - сразу от двух зараз избавлен, ходит себе мужчина,
поплевывает презрительно и торжествует: "А-а, чё-о, взяли?!"
Итак, место действия - одна из северных рек, ныне уже вторично подпертая
гидросооружениями и окончательно утратившая черты реки и называемая просто водоемом.
Все живое бросилось из нее врассыпную, убегло выше и дальше, начиная от людей и кончая
рыбой. А в ту пору, о которой пойдет речь, река с устья с обеих сторон была заключена в
заплоты, и из них, из заплотов, там и сям высыпались штабельки леса, узкоколейки аж в самую
воду заныривали, катера ходили, машины ездили, звенели пилы, лаяли собаки, дымили трубы
не большого, но и не маленького поселка; управления тут были с номерами и хитро
сокращенными словами, детсады, столовые, школы и даже гостиница, окнами выходившая
прямо к реке, и я сам видел одной весной, как перезимовавшая cиничка, сидя на тонкострунной
спирали забора, радостную пела песню и работяги слушали малую птаху и улыбались. Надо
заметить, что все военные люди в поселке и вокруг были заядлые рыболовы, и сидишь, бывало,
на лунке, дергаешь блесну, а часовой советы подает насчет глубин, насчет наживки, характера
рыбы, метит выцыганить заграничную леску и магазинную блесну обменять на самоделку,
склепанную из патронной гильзы или из латунной ложки, унесенной мастерами из столовки и
выгодно обменянной на какой-либо товар, чаще всего запретный.
Клевало здесь в холода лучше всего возле быков железнодорожного моста, под заплотом
трудовой колонии для малолетних преступников, и по-вдоль "хозяйства" Терещенко, номер
которого я запамятовал. "Хозяйство" то тянулось километров на пять, места тут всем рыбакам
хватало, и рыбы тоже, в особенности сороги...
Так вот там, где заканчивалось "хозяйство" Терещенко, капризом ли судьбы, по
недосмотру ли строгого начальства, на песчаном выносе, бывшем до затопления крутым
песчаным обрывом, уцелел и шумел на ветру, высокими шапками золотясь в прошве солнца,
чубчик золотоствольного, голенастого сосняка, указующего стройностью своей и
маловетвистостью на то, что был здесь сосновый бор. Вот на выносе-то на песчаном в
ростепель тучилась рыба, и следственно - толпы рыбаков, где россыпью, где кучно, темнели
здесь с утра и до самого позднего вечера.
Рыбак тут велся четырех местностей: основной - из Череповца, поскольку
промышленный гигант тучей дыма вспухал на близком горизонте, по левому берегу, за
сосняками, и болотами, и болотными лесишками, за колокольней старого, но кем-то
ухоженного собора, за нехитрыми строениями однодневного дома отдыха, для солидности
именуемого профилакторием, за тремя-четырьмя полузаброшенными деревушками.
Отсюда утренней порой, как в битву на озеро Чудское, лавиною валил череповецкий
рыбак, черепянин - так он сам себя именовал. Второй по численности рыбак наступал с
запада, со стороны Чуди, из вепсов, осевших на деревообделочных предприятиях меж
Ленинградом и Вологдой.
Сами ленинградцы на водоем ездили мало и неохотно - у них Карелия под боком.
Третий рыбак - вологодский. Надо сразу и прямо сказать, тут его, вологодского рыбака,
не чтили и даже раздражались им, потому как вокруг Вологды столько рек, озер, прудов,
стариц, проток и прочего, что только алчность, считали черепяне, завидущие глаза, загребущие
руки могли гнать сюда вологжанина триста верст по морозу, на мотоцикле либо в грузовой
машине, на которую опрокинут - для тепла - фанерный ящик из-под папирос или из-под
мыла.
Далее пойдет рыбак россыпом: ивановский, ярославский, московский, даже рязанский,
рыбак малочисленный, но очень сосредоточенный и умелый.
Заключал все пестрое общество рыбаков рыбак местный, держащийся несколько замкнуто
и особняком по той же причине, что и Терещенко, - нарваться можешь, особливо среди
черепян, на вчерашнего подконвойного, да и где гарантия, что сегодняшний рыбак, вольно себя
ведущий на льду, балакающий на разные темы, выпивающий братски из одной банки, завтра не
окажется в "хозяйстве" Терещенко?
Самый дерзкий, самый нахрапистый, самый шумный рыбак - черепянин на белом поле
льда отличался явственней других темной шевелящейся массой: большинство черепян
срывались на рыбалку прямо с производства. Еще мокрые после душа доменщики, мартеновцы,
прокатчики и прочая братия в засаленных телогрейках либо в суконной спецовке горячих
цехов, в кирзовых сапожищах, за которые заткнуты две-одна удочки, в руке ведро, подобранное
на свалке, - посудина предназначена для рыбы и вместо сиденья. Никакого теплого белья на
черепянах, никаких шарфов, варежек, плащей, никакой теплой обуви: наклонится человек над
лункой - спина голая. И грудь распахнута - на рубахе пуговиц нет, под рубахами на теле где
ключица, где ребро, где грудина или еще какая неожиданная кость, натянув ржавую кожу,
выступала, и по прокопченному телу, что по древнему папирусу - сплошь произведения
искусства: изречения мыслителей, стихи, эпитафии, признания в любви и верности, орлы,
русалки, щиты и мечи, кинжалы, обвитые змеями, профили Зой и Нин. Основные мысли и
обращения на телах все больше лирико-иронического уклона, целые поэмы изображены с
тайною надеждой к той, которая "умеет ждать", и получит она пламенную страсть, верное до
гроба сердце, и тут же оно, сердце, насквозь пронзенное стрелой, будто кусок баранины
шашлычным шампуром.
Однажды костлявый, изветренный на природе, высушенный в горячем цехе черепянин
ухнул в полынью. Мы его достали, содрали с него одежды, и я с изумлением, переходящим в
ошарашенность, прочел на ребристой груди чуть было не утопшего человека: "Дедушка
Калинин, век меня мотать, отпусти на волю, не буду воровать".
Судя по возрасту рыбака, стих сей наносился на тело уже много годов спустя после
смерти Калинина. Какая же крепкая вера жила в человеке в действенность печатного слова!
Поскольку черепяне попадали на рыбалку прямо из горячих цехов, на пути к водоему,
опережая толпу, до поту себя догоняли, то скоро они "играли зубарики", по-человечески
говоря, стучали зубами от холода и часам к десяти-одиннадцати сплошь были пьяны. И сколь
помню, всегда дружным коллективом хрипло орали череповецкие металлурги одну и ту же,
отнюдь не промышленную, песню: "Мама встала в шесть часов".
Фольклор, извлеченный из сложной жизненной ситуации, изрыгаемый черепянами,
приводил в явное смущение по всей форме одетого вологодского рыбака, большей частью
смиренного, скромного. У вологодского рыбака все заточено, подлажено, ящики на боку с
мудреными инкрустациями, рисунками или берестой украшены. По стыдливости, небуйности
характера вологодские рыбаки отсаживались на версту, а то и на две от черепян, чтобы не
слышать сраму. Но те, заметив, что у вологжан "берет", сами надвигались бесцеремонной
толпой на уловное место и норовили так близко просверлить дырку, что вологжанин был
вынужден утягивать под себя ноги и подбирать полы плаща, иначе просверлят.
Я не берусь утверждать, что вологжанин по сравнению с черепянином ангел - ни пить,
ни материться не умеет. Но то и другое вологжанин делает вроде бы как под давлением
жизненных обстоятельств. Еще в первые годы после переезда в Вологду, плохо разбираясь в
местном выговоре, был я на охоте в деревне Семеновской Харовского района. И вот Первого
мая явился мужик к нашей хозяйке и зацокал, как белка. Не сразу, но я догадался, что он
матерится. Будучи сам немалым специалистом по этой части, я, как ни пытался, ни в одном из
отечественных матюков не припомнил звука "це". Однако ж вологодский мужик процокал на
одном дыхании не менее получаса, и хозяйка вынесла ему пятерку. Мужик ее взял, угрюмо нам
поклонился и ушел. Хозяйка перевела бессмысленное, на наш взгляд, цоканье: "Праздник экой
большушшой, а она, курича (жена), выдала на одну бутылку и больше не дает".
В жизни вологжанин тих нравом, ласков взглядом, с вечной застенчивой улыбкой на лице.
А что у него в середке - поди разбери! Сами ли вологжане, но скорей всего неблагодарные
"варяги" сочинили анекдот про Ермила Данилыча, почти век проработавшего в вологодском
локомотивном депо и ни разу на работу не опоздавшего. И вот одним утром нет Данилыча на
работе! Ждут-пождут товарищи по труду пятнадцать минут, двадцать, полчаса - и в горе
погружаются: видно, помер Данилыч, потому как смерть, только неумолимая смерть могла
остановить такого труженика и передовика на пути к станку. Вдруг бежит Данилыч, запыхался.
Все: и рабочие, и начальство - кинулись узнавать, какое такое чрезвычайное обстоятельство
задержало человека? Уж не сердечный ли приступ?
"Да нет, - говорит Данилыч. - Не приступ. Баба пятерку потеряла". - "И ты помогал
бабе искать пятерку?" - "Я на ёй стоял, на пятерке-то..."
Бывало, наберешься мужества, попросишь на рыбалке у вологжанина мотыля. Он
перво-наперво поинтересуется, отчего сам мотыля-то не намыл? "Лопаты нету и лотка для
промывки нету". - "Дак сделал бы". - "Нековды". - "А мне есь ковды?!" - и нехотя
полезет за пазуху, долго там шарится, будто коробку найти не может, потом возьмет щепотку
мотыля и с лицом страдающим протянет тебе наживку, как ладошку подставишь - обратно
полщепотки стряхнет и со скорбным выдохом поникнет над холодным зраком лунки: ни стыда,
ни совести у людей - обобрали средь бела дня.
У черепянина попроси наживки - он мотнет головой с передней стороны, в которую
всунута цигарка, руки упрятаны под телогрейку, и прогавкает холодом сведенным ртом: "Там,
в банке, возьми. Да оне подохли, падлы". И он же, черепянин, увидев у тебя коробку со свежей
наживкой, на ночевке может вынуть коробку из кармана - и не взыщи. О выпивке и говорить
нечего. Учует - пират пиратом сделается. Пока не овладеет, никакого покоя не знает.
Однако ж при всем при этом рыбацкой спайке не чужды ни вологжане, ни черепяне, если
беда или авария - будут выручать. В добыче более ревнивы вологжане. Неистовость
вологодского рыбака обнаруживает порой такие в нем скрытые силы, такую
самоотверженность и такое достоинство, каких он и сам в себе не подозревает.
Прежними веснами на озере Кубенском брала нельма на блесну. Местные, прикубенские
жители в пору, когда "шла" нельма, всякие работы прекращали и ни землей, ни хозяйством не
занимались. Рыбу пятило вешней порой с истока реки Сухоны, которая веснами течет неделю, а
то и две - вспять, в озеро, и, оставив вечером косяк нельмы в таком-то районе
семидесятиверстного озера, рыбаки поутру являлись туда и, наступая, будто пехота на
супротивника, гулко били пешнями сотню-другую прорубей и в конце концов рыбу
"нащупывали", рассыпались подковообразно по льду, все утро и весь день перемещаясь следом
за рыбой, пятная лед россыпью лунок.
В одно апрельское утро брякнул заморозок градусов на двадцать пять, и рыба оцепенела,
не берет. Надо ждать солнца, грева, распара, и тогда, быть может...
Стоят рыбаки на льду, треплются, курят, удочки подергивают, блеснами поигрывают,
рассказывают о том, как много было рыбы прежде и как мало теперь.
И вот диво! На льду появилась баба! В красной куртке. Встала в отдалении, ударила
каблуком сапога во вчерашнюю лунку, не пробила, попросила у пожилого рыбака пешню,
проколупала лед, спустила удочку с блесной в дырку и подергивает.
Внимание всех находящихся вблизи рыбаков переметнулось на бабу, издевательские
шуточки, насмешки, высказывания сгруппировать можно было бы в одну мысль - в духе
современных молодежных газет и журналов, где пионерки и пенсионерки
...Закладка в соц.сетях
