Жанр: Драма
Рассказы
...ираясь руками, заспешил к своему
берегу, да не больно спешилось, как-то неловко
вывернулась и не шла, волоклась нога, оставляя за собой
красную борозду.
Привыкший бегать по линии, а мост даже и
пролетать, он долго сползал к дороге, какое-то время еще
и по дороге полз. Как нарочно, никакой нигде твари нету,
ни тебе несчастного, одинокого связиста, ни тебе
посыльного иль шалого, всегда вроде бы пьяного
разведчика. Он увидел под забором торчащий из сугроба
кончик колючей проволоки. Былинку пустырной травы
она напоминала с двумя острыми лепестками. Узнал это
место Федя, заполз во двор разбитой хаты, потом и в хату
влез, точнее, в короб стен, оставшийся от хаты.
Здесь велся народ, чей-то энпэ располагался, но чей
- разузнавать времени не было. Он попросил молодого
лейтенанта послать кого-нибудь к мосту, где под первым
пролетом, настелив под задницу будыльев, на
промежуточном пункте дежурили два связиста, пусть
один прибежит и ему поможет. Ребята, тоже
артиллеристы, но малокалиберные, на скорую руку
перевязали Скворцова, дали глоток водки из фляжки
глотнуть. Тут и связисты примчались. Оба. Радехоньки,
что причина нашлась смыться хоть на время от
гибельного моста и погреться возле печки, может, и
пожрать чего-нито. Тем более, что они слышали, будто
ночью к нашим пробился тягач, на нем хлеб, водка,
концентраты пшенные, ну все, чего душа ни пожелает.
Тягач в самом деле приходил с каким-то пакетом и
попутно привез несколько мешков сухарей, ведро сахару
и рюкзак махорки, насчет водки, концентратов, других
всяческих разносолов и разговору не велось.
Яшка долго возился с Федей Скворцовым, укол от
столбняка сделал, ботинок порезал, штаны до колена
располосовал, со словами "больше не понадобятся"
брезгливо бросил скомканные, грязные обмотки в печку.
Связисты с промежуточной во всю силу, будто кони овес,
хрумкали сухари, устроившись возле чела печки. Яшка
принес в кружке горячего чаю, разломил напополам
сухарь об колено и сказал Феде:
- Поешь и попей маленько. Тебе это необходимо.
Потом появился сержант Ряжов. Покачал головой:
- Совсем людей мало осталось. Опытных -
единицы. - И попер связистов, швыркающих кипяток
возле печи, на свою, на законную, точку. Затем капитан
из-под стены возник, снова грел руки и косился на Федю
Скворцова.
- На мосту? - спросил, чтоб хоть о чем-нибудь
говорить.
- На мосту, товарищ капитан.
- Ах, этот проклятый мост, сожгли б его уж, что ли.
- И обратился к Яшке, кивнув в сторону Скворцова: - Что
у него?
- Да и ранение вроде бы невелико, но препакостное,
перебито сухожилие, тронута лодыжка. Парень, считай,
что выбыл от нас навсегда.
- Ну что за место клятое? И боев-то настоящих не
было, а народу потеряли дополна. Скоро санитарная-то
будет?
- После обеда обещали, товарищ капитан.
- После обе-еэда, они там все обедают и водку
пьют.
- Нашу, - поддакнул сержант Ряжов.
- Может, и нашу. Яков, всех раненых сопроводить, в
целости доставить. - И подал руку Феде: - Ну, Скворцов,
прощай, хорошим ты связистом и помощником был. - И,
увидев, как бледный лицом раненый, недавно
переживший потрясение, проливший кровь, заплакал и
закрылся рукою, растерянно потоптался возле лежака: -
Ну, ну, чего ж плакать-то? Не маленький и не из рая, а из
ада выбываешь. - Хотел еще что-то добавить.
Феде показалось, капитан хотел покаяться за то, что
крут бывал, орал, не подбирая выражений, разика два по
голове трубкой бацкнул, один раз пинкаря под жопу дал.
Горячий, еще молодой человек, а ответственность на нем
какая - тут и заорешь, и запинаешься. Ничего более не
сказал командир дивизиона, махнул рукой, натянул
рукавицы и опал в подкоп, прошуршал плащ-палаткой и
на этот раз не оставил вход полуоткрытым, тщательно
прикрыл палатку. "Это чтобы мне, раненному, не дуло", -
подумал Федя и снова заплакал от умиления и жалости к
себе. Сержант Ряжов приказал не раскисать, держаться и
катнул на лежанку облупленную горячую картофелину, да
еще самолично и посолил ее.
- Ох-хо-хооо, доля солдатская, - молвил он в
пространство и какое-то время смотрел неотрывно вдаль,
вроде бы как сквозь стену. В эту минуту полного
отрешения своего командира Федя подумал, что сержанта
скоро убьют, но впоследствии, на встрече ветеранов
артбригады, узнал он, что сержант Ряжов погиб не скоро,
погиб уже в Германии при штурме Зееловских высот.
В санбате Федя Скворцов пробыл недолго и в каком-то
отдалении от себя, как бы в полусне. Перед эвакуацией в
тыл вдруг попросил сестричку, что ставила ему уколы и
давала порошки, нельзя ли узнать что-нибудь про Вику,
Викторию Синицыну.
- Ой, тут такой поток раненых был, такой поток. А
она кто тебе?
- Напарница по телефону.
Сестричка была сообразительна, просмотрела журнал
с регистрацией умерших в санбате и похороненных
поблизости.
- Средь умерших Синицына не числится, а к
эвакуации назначенных такие списки, такие бумажные
дебри, что в них не вдруг и разберешься, но я постараюсь.
Как ночное дежурство выпадет, так разузнаю.
Но поток раненых - поток! - слово-то какое жуткое,
никто его и не осознает до конца - не прекращался.
Санбат работал с большим напряжением и перегрузом.
Мест не хватало. Связиста Скворцова метнули в
ближайший госпиталек, тоже переполненный. Там ему
сделали рассечение на ноге, обиходили, прибрали,
костыль дали, чтобы сестрам его не таскать на носилках.
К этому времени Федя совсем очнулся, вышел из какогото
вялого, полусонного состояния. Но, как погрузили в
поезд, он под стук колес, качаемый будто в люльке, снова
начал спать беспробудно. Нога "отходила", и весь он
отходил и начал слышать боль не в чужом как будто теле,
но в своем, родимом, ему велели поменьше шевелиться,
ходить в туалет только по большой нужде, но скоро он ни
по какой нужде не мог слезть с полки, шибко его, как и
всех парней, угнетало, что девушки, сплошь ладные и
красивые, вынуждены убирать из-под него. Будучи
человеком стеснительным, он старался все свои
неуклюжие дела справлять ночью.
А ехали долго, в настоящую заснеженную зиму
въезжали, в глубь России двигались. Дорогой раненых
распределяли по госпиталям, понемногу разгружались, и,
когда подъехали к Уралу, Федя Скворцов набрался
смелости на обходе, попросив врача:
- Меня, если можно, выгрузили бы на Урале, если,
конечно, можно.
- А где именно на Урале-то?
- Хорошо бы в Перми, я оттудова родом, и все наши
там живут: отец, мать, сестры.
Но с Пермью ничего не вышло, Федю на носилках
перенесли в другой поезд, и оказался он в Соликамске, аж
на севере области, зато на родном Урале, где и воздух, и
виды природы, и даже дымящие трубы были привычны,
целительно действовали на человека.
Приезжала в Соликамск мать, плохо одетая, с чернью
металла, впившегося в руки, привезла скудные гостинцы.
Его оперировали, и не раз, но, видимо, дело не шло
на поправку, и отвезли его все-таки в Пермь, большой
город, где профессор в позолоченных очках осматривал
Федю, больно давил беспощадной рукой раненую ногу и
назначил его на операцию.
Уж тополя городские в лист пошли и под застрехой
госпиталя суетились и щебетали ласточки-белобрюшки,
творя потомство, когда профессор, Матвеев по фамилии,
откровенно сказал раненому Скворцову:
- Все возможное мы сделали. Комиссуем тебя домой
и на нашей госпитальной машине отвезем в родную твою
Мотовилиху. Будешь какое-то время ходить с палкой,
потом, даст Бог, и выбросишь ее.
Нет, не выбросил, то ли привык к своей опоре, то ли
хромая нога так до конца и не излечилась, но и жил, как
инвалид, и работал, как инвалид, в инструменталке
военного завода, прыгая около стеллажей с разными
необходимыми производству инструментами и
железяками. Тут и женился на местной девушке, перешел
жить в ее дом, от которого по пологой луговине в овраг
спускался огород.
Ох, если б не этот огород, не баба крепкой рабочей
кости и ее суровые, но дельные родители, пропадать бы
пришлось и Феде, и двум его девчонкам, которые как-то
сами собой изладились и выскочили на свет белый
невесть откудова.
И везде: в санпоездах, в госпиталях, средь
инвалидов, толкущихся в приемных разных комиссий,
даже будучи в доме отдыха, в Краснокамске, - Федя
Скворцов осторожно интересовался насчет Синицыной
Вики. Очень ему хотелось узнать, жива ли она, и если
жива, то как ее судьба сложилась. Один большой, много
знающий человек надоумил Федю написать в Москву, в
медицинские архивы, и оттудова пришел радостный
ответ, что да, такая Синицына Вика, Виктория
Александровна, излечена и проследовала на
местожительство в Ярославль. "Вот и хорошо, вот и
славно", - думал Федор Скворцов, и одно только
сомнение было в нем, Яшка-санбрат говорил, что рана у
Вики широкая, но не очень опасная, сбруснуло вместе с
мясом кожу с ребер, задело живот, так вот, как она, бедная
женщина, будет таить такие шрамы от жениха, не
поморгует ли он, не отвернется ли, не обидит ли бедную
женщину с таким красивым именем.
На этом и сошла с колес память о войне. Казалось,
кто-то другой там был и действовал. Лишь в каком-то
туманном полусне, опять же в отдалении, виделся ему
иногда белый сугроб с полосами от пожара и пороха,
девушка, роющаяся в снегу, и парень, молодой, бравый,
хотя молодым он бывал, но бравым никогда, тем паче в
тех изнурительных боях, но как виделся, так и виделся.
Парень тот бравый с шутками-прибаутками помогал
раскрасавице связистке починить линию, и она
исцарапала все руки колючей проволокой, пока
соединила порыв, а ведь у него приструненный к поясу
под шинелью был конец провода, прихваченный на
всякий случай. Отчего же он не отдал свой провод-то в
беду попавшему человеку, тогда, глядишь, и не
поувечило бы ее, и не мучилась бы она под чужими
мужицкими глазами.
Вот этого Федор Сергеевич Скворцов, сколь ни
тужился, ни понять, ни простить себе не мог.
Ноябрь - декабрь 2000.
Академгородок.
"Новый Мир", №7, 2001
Виктор Астафьев
Сибиряк
Марш окончен. Большая, изнурительная дорога позади. Бойцы из пополнения шли
трактами, проселочными дорогами, лесными тропинками, дружно карабкались на попутные
машины, и все равно это называлось, как в старину, маршем. Солдаты успели перепачкать
новое обмундирование, пропотеть насквозь и начисто съесть харчишки, выданные на дорогу. И
все-таки до передовой добрались. Лежат в логу на щетинистой, запыленной траве и
прислушиваются; кто озирается при каждом выстреле или разрыве, а кто делает безразличный
вид. Разговоры все больше на одну тему: дадут или нет сегодня поесть? Единодушно решают;
должны дать, потому как здесь уже передовая и кормежка не то, что в запасном полку, и забота
о человеке совсем другая. "Тертые" солдаты, те, что попали в пополнение из госпиталей,
многозначительно ухмыляются, слушая эти разговоры, и на всякий случай изучают местность:
нет ли поблизости картофельного поля. Они-то знают, что на старшину нужно надеяться,
однако и самому плошать не следует.
А передовая рядом. Вздрагивает земля от взрывов, хлещут пулеметные очереди, и нет-нет
да и вспыхивает суматошная перестрелка. Бегают связисты с катушками, лениво ковыляют
беспризорные лошади, урчат машины в логу. А вот и раненый появился. Спускается в лог,
опираясь на палочку. Идет он в одном ботинке. К раненой ноге поверх бинта прикручена
телефонным проводом портянка. Аккуратно свернутая обмотка в кармане. Ненужный пока
ботинок за шнурок подвешен к стволу винтовки.
- Привет, славяне! - бодро выкрикивает фронтовик и указывает палкой на ногу: -
Покудова отвоевался, а что дальше будет, увидим. Табачком богаты?
Все разом полезли за кисетами. Но солдат с крупным, чуть рябоватым лицом успел
раньше других сунуть свой кисет раненому. Тот неторопливо опустился на землю, поморщился
и начал скручивать цигарку. Рябоватый боец с робостью и уважением следил за раненым, хотел
о чем-то спросить, но не решался.
- Так это уже война? - наконец спросил он. Раненый с форсом прикурил от трофейной
зажигалки, убрал ее в карман и, выпустив клуб дыма, сказал:
- Она самая, - и махнул рукой через плечо: - Передок метрах в трехстах. Ну я, братцы
мои, пойду, а то не ровен час накроют. Вы тут развалились - ни окопчика у вас, ни щелки. Еще
отшибут вторую ногу и придется мне на карачках до санроты добираться...
Раненый поковылял дальше. Боец, тот, что дал ему закурить, провожал раненого взглядом
до тех пор, пока тот не скрылся за ближней высотой. Лицо солдата сделалось печальным.
Вдруг раздалась команда - все вскочили, поправляя на ходу ремни, попытались
выстроиться.
- Вольно! Всем сидеть! - разрешил черноватый лейтенант с усталыми глазами и сам
присел на катушку кабеля, которую ему услужливо подсунул связист.
И лейтенант, и связист появились как-то неожиданно, словно из-под земли.
- Не ели сегодня? - поинтересовался лейтенант, и сам себе ответил: - Не ели... Ну
ничего, думаю, вечерком нам кое-что подбросят, - утешил он и принялся расспрашивать: кто
откуда, воевал ли прежде, чем занимался до войны, большая ли семья, и тут же записывал
фамилии в блокнот и распределял людей по отделениям.
Рябоватый солдат сразу же попался на глаза лейтенанту. Простоватое лицо солдата с
реденькими бровками расплылось в широкой улыбке, а добродушные серые глаза смотрели на
лейтенанта так, будто он давно-давно знаком с ним и вот. наконец-то, встретился. Лейтенант не
мог не ответить на эту улыбку - столько в ней было доверчивого и дружеского - и
внимательней пригляделся к этому солдату.
Пилотка, еще новая, уже успела потерять свою форму И напоминала капустный лист,
пряжка ремня сбилась набок, гимнастерка вся была в мазутных пятнах.
- Ну и вид у вас! - шутливо проговорил лейтенант. - Попортили здорово вы, наверное,
крови старшине в запасном полку...
- Всякое бывало, товарищ лейтенант.
- Фамилия?
- Савинцев моя фамилия. Матвей Савинцев. Я с Алтая. Может, слыхали, деревня
Каменушка есть недалеко от Тогула, так из нее.
- Нет, не слыхал, товарищ Савинцев. Много деревень у нас в стране.
- Наша деревня особенная! - Савинцев оглянулся по сторонам, долго молчал, как будто
подыскивая сравнение, и, не найдя его, со вздохом закончил: - Всем деревням - деревня!
- По его рассказам выходит, товарищ лейтенант, что Каменушка - почти город, только
в ней дома пониже да асфальт пожиже, - раздался голос из группы бойцов. Все сдержанно
рассмеялись и сейчас же выжидательно замолкли.
- Куда же мне вас определить? - покусал губу лейтенант, все еще меряя взглядом
крупную фигуру бойца.
- Я - человек неизбалованный, - с готовностью отозвался Матвей. - Куда пошлете,
туда и пойду. Может, сомнение есть насчет моего старанья, так для проверки пошлите туда, где
работы побольше.
Лейтенант подумал еще и решительно произнес:
- В мой взвод, к связистам! У нас работы бывает всегда много.
...И попал Савинцев в боевую семью "паутинщиков", как прозвали связистов на фронте.
Покладистый, домовитый характер, готовность прийти каждому на помощь и ненадоедная
словоохотливость помогли ему как-то незаметно сойтись с фронтовиками. Те с первого дня
стали попросту звать его Мотей, даром, что был он отцом семейства, да и не маленького. Уж
очень шло ему это имя: и теплота в нем была, и улыбка необидная.
Тонкости, которых много в боевой работе телефонистов, давались Матвею туго. Впрочем,
все в жизни давалось ему с трудом, поэтому он не падал духом, когда у него что-нибудь не
получалось. Но уж если он что усваивал, то навсегда. Было дело, ездил он четыре года
прицепщиком, дважды учился на курсах, прежде чем ему доверили управлять трактором. И как
же удивились связисты, когда им стало известно, что был он знатным трактористом и про него
даже в газете писали. Ну, расспросы, конечно, как да что, а Матвей только отмахивался:
- Какой там знатный! Мало сейчас нашего брата в колхозах, вот и стали мы все там
знатные.
В тихие вечера, когда война как-то сама собой забывалась и душа человеческая тоже сама
собой настраивалась на мирный лад, Матвей рассказывал о своей родной Каменушке. Слушали
его с удовольствием. Наносило издали то запахом родных лугов, то девичьей песней, то парным
молоком, то дымком бани, в которой так хорошо попариться, придя с пашни. Простая жизнь,
обыденные дела вставали в новой красоте. Раньше-то ее ни замечать, ни ценить не умели - все
шло само по себе, все было как надо, и вот...
Иной раз Матвей доставал фотокарточку из кожаного, должно быть доставшегося по
наследству, бумажника, подолгу рассматривал ее. На снимке был сам он с неестественно
напряженным лицом, рядом жена с ребенком на руках, а впереди два мальчика. У меньшего
удивленно открыт рот, а старший, насупив брови, цепко держит в руках книгу.
- Школьник! - с гордостью говорил Матвей товарищам. - В четвертую группу зимусь
ходил. И второй нынче тоже пойдет. Одежонку всем надо, катанки, книжки. Заботы-то сколько
Пелагее, заботы! - И примолкнет Матвей, задумается, а то и выдохнет: - Что-то они сейчас
поделывают?
- Чай, небось, пьют, - поддразнит кто-нибудь из солдат.
- Что? Чай? - удивляется Матвей и с возмущением разносит простака, не имеющего
понятия о деревенской жизни.
- Да знаешь ли ты, голова-два уха, что сейчас уборочная началась, одни бабы хлеб-то
убирают. Не до чаев им, в тридцатом поту бьются... Вот приезжай после войны в это время к
нам - почаевничаешь.
Матвею разъясняли, что есть разница во времени: если здесь, на Украине, вечер, то на
Алтае уже ночь и вполне возможно, что колхозницы и балуются чайком после трудового дня.
- Может, и так, только я спать ложусь вместе со своими и встаю тоже вместе... не могу
отделиться, - говорил Матвей тихим голосом, глядя поверх солдатских голов, и на этом споры
прекращались. Не о чем было спорить. Родной край, своя деревня, свой дом всегда и всюду с
солдатом - они врастают в его сердце навечно.
А война бушевала, и враг катился с Украины к границе. Вроде бы и неповоротливый
мужик Савинцев, да и не очень сообразительный, но дело свое исполнял старательно. Рыскал
по линии, исправлял порывы, сматывал и разматывал провода, лежал под разрывами и,
выковыряв землю из ушей и носа, бежал дальше. Конечно, как и всякий связист, он что-то
изобретал, приспосабливался к обстановке - иначе на войне нельзя. Война - это не только
выстрелы, это очень много работы, порой непосильной работы. И побеждает на войне тот, кто
умеет работать, кто умеет порой сделать то, что в другое время казалось выше всяких сил.
Матвей работал. Он первый стал перерезать нитку связи планкой карабина, зачищать
провод зубами, обходиться в случае нужды без заземления. Но на фронте все изобретают,
каждый час, каждую минуту изобретают, и этому никто не удивляется. Главное, чтоб польза
была. Связист, к примеру, исправляет линию чаще всего один, телефонисты клянут его, ругают,
а когда провода соединят - тут же забудут о связисте и дела им нет до того, что он там
придумал, как изловчился под огнем наладить линию. Пожалуй, не было на войне более
неблагодарной и хлопотной работы, чем работа связиста. Можно ручаться, что матюков и
осколков связисты получили больше, чем наград.
Но война есть война. На ней все равно найдется такое место, где человек окажется виден
во весь рост.
Однажды часть Матвея Савинцева попала под деревню Михайловку. На свете таких
Михайловок, наверное, сотни, и едва ли эта была какой-нибудь особенной. Обыкновенная
украинская деревня с белеными хатами, на хатах гнезда аистов, возле хат богатые огороды и
сады, на улицах колодцы с журавлями. И расположена деревня по-обычному - поближе к
ручью, на пологом склоне. За деревней - возвышенность, удобная для обороны. Немцы и
уцепились за нее.
Заняв с ходу Михайловку, пехотинцы атаковали высоту, но атака не удалась. Подтянули
свои огневые средства пехотинцы, пальнули - и это не помогло. День, второй прошел - ни с
места. Встречались пехотинцам горы, перевалы и широкие реки. Одолевали их, шли без
задержек, а туг из-за небольшого холмика такие дела разгорелись, что дым коромыслом. Иному
Эльбрусу, может, во веки вечные не видать такой страсти и не удостоиться такого внимания,
какое выпало на долю этого бугорка. И большие, и маленькие командиры обвели его на карте и
красными, и синими кружочками. Подтянулись к Михайловке минометчики, артиллерия, танки.
Высоту измолотили так. что до сих пор, наверное, пахать ее из-за металла невозможно.
Но нашла коса на камень. Не отступает противник и, мало того, норовит атаковать. Ночью
фашисты заняли два дома на краю деревни. Саперы, что квартировали в них, еле ноги унесли.
Эти два дома саперный начальник, пожалуй, и по сей день помнит. Утром ему же вместе с его
"орлами" пришлось их отбивать. Одним саперам, конечно, не справиться было бы, и дали им в
поддержку артиллерию. Тот же лейтенант, что встречал солдат из пополнения, отправился с
разведчиком и связистом к саперам, чтобы завтра корректировать огонь и держать
непосредственную связь с теми, кто будет атаковать высоту.
В темноте, кое-где рассекаемой струями трассирующих пуль, связисты потянули линию
на передовую.
- Стой, ребята! - раздался из темноты голос разведчика, шедшего впереди. - Тут
болото. Не пройдешь... Надо вниз, по ручью, там есть бетонная труба, что-то вроде мостика,
через нее и пойдем.
...Утром закурился над землей какой-то робкий, застенчивый туман и быстро заполз в
лога, нал тихою росой на траву. И роса была какая-то пугливая. Капли ее чуть серебрились и
тут же гасли. И все-таки роса смыла пыль с травы, и когда из-за окоема, над которым все еще не
рассеялся дым от вчерашних пожаров, поднялось солнце, - брызнули, рассыпались мелкие
искры по полям, и в деревенских садах да в реденьких ветлах, что прижились у ручейка,
затянутого ряской, защебетали пичужки, сыпанули трелями соловьи. Диво дивное! Как они
уцелели? Как они не умерли со страха, эти громкоголосые песельники с маленькими сердцами?
Поют - и только! Поют как ни в чем не бывало. И солнце, страдное, утомленное солнце светит
так же, как светило в мирные дни над полями - с едва ощутимой ласковостью утром и с ярым
зноем к полудню.
Страда наступила, страда...
Но вот справа, далеко за Михайловкой булькнул, как булыжник в тихий омут,
минометный выстрел. С минуту было тихо, а потом разом рванули прилетевшие с той стороны
снаряды, и пошло! Заухало, загудело кругом. Канули, потонули в грохоте птичьи голосишки, и
дымом заслонило спокойное, страдное солнце.
Боевой день начался.
Трижды бросались в атаку саперы и трижды с руганью и заполошной пальбой убегали в
пыльные подсолнухи. А саперный начальник, страдающий одышкой, стрелял для страха из
пистолета вверх и крыл их самыми непотребными словами. В конце концов два дома,
потерянные саперами, остались существовать только на картах и артиллерийских схемах.
Саперам достались только груды кирпича да погреб со сгнившим срубом.
Передовой пункт артиллеристов перебрался в пехотный батальон.
Дела здесь шли пока тоже неважно. После артподготовки пехотинцы по сжатому полю с
трудом добрались до половины высоты и залегли. Горячая работа закипела у артиллеристов.
Пехота просит подбросить огня туда, подбросить сюда. Сделано. Подавить минометную
батарею. Вот и она заглохла. Мешает продвижению закопанный на горе танк - отпустить ему
порцию! Есть! Уничтожить пулеметную точку! Крой, артиллерия, разворачивайся, на то ты и
бог войны!
Оборвалась связь... Телефонист Коля Зверев, молодой, вертлявый и, по мнению всех
связистов, самый непутевый паренек, то и дело нажимая клапан трубки, звал хриплым голосом:
"Промежуточная! Промежуточная! Мотя! Мотя! Савинцев!.." Коля ерзал как на иголках,
смотрел на хмурого лейтенанта виноватыми глазами.
Нет никчемней человека, чем телефонист без связи: он глух, нем и никому не нужен. Но
вот, наконец-то, голос запыхавшегося Савинцева:
- "Заря", говорите с "Москвой".
- Добро, Мотя, отключайся!
Вскоре, осыпав комья земли, в проход блиндажа втиснулась мешковатая фигура Матвея.
Он вытер пот рукавом и сказал:
- Здорово живем! Ох и дает фриц прикурить... Возле мостика уж несколько человек
убито, кое-как в обход проскочил.
Матвей помялся, виновато кашлянул и глухо добавил:
- Я попутно нес вам. ребята, перекусить... с командного передали...
- И пролил, - сердито перебил разведчик, глядя на пустой котелок и флягу.
- Да нет... в огороде, что саперы отбили, наткнулся на картофельную яму, а в ней
женщина с ребятишками. Ни живы, ни мертвы и третий день не евши. Ну и... что хотите
делайте... Солдатам не впервой, а там ребятенки, сердешные...
У разведчика потеплели глаза, он улыбнулся потрескавшимися губами и без осуждения
сказал:
- Эх ты, Мотя, разудала голова!
Ободренный тоном разведчика, Матвей достал из кармана горсть белолобых огурчиков и
засуетился:
- Вот, братцы, покудова заморите маленько червячка. Огурец - штука полезная: в нем и
еда, и вода. Если не обед, так воды-то я уж все одно добуду. Хотел в ручье набрать, а там
вода-то горе, лягушки одни. Эх, у нас, на Алтае, водичка в ручьях - студеная-студеная...
В блиндаж вошел лейтенант. По лицу его струился пот, оставляя грязные потеки. Выслав
вместо себя разведчика, он опустился около телефонного аппарата на землю, облегченно
выдохнул:
- Ну и жара!.. Как, Савинцев, линия?
- В порядке пока. На промежуточной напарник остался.
Лейтенант пристроил на коленях планшетку, разложил на ней карту и вызвал командный
пункт, который по телефонному коду именовался "Москвой".
- У аппарата двадцать четвертый. Обстановка такова: пехота добралась до середины
высоты, но залегла. Нужно подавить огневые точки противника, мешают они пехоте. Ну, и
сопровождающего огонька подбросить. Передаю координаты... Алло! Товарищ пятый!.. Черт
бы побрал эту связь, рвется, когда особенно нужна! - лейтенант сердито швырнул
умолкнувшую трубку.
Матвея как ветром выдуло из блиндажа. Не чувствуя сростков, царапавших ладонь, он
бежал по линии, лавируя между бабками. Ближе к ручью их не было, и Матвей пополз.
С той стороны по линии к ручью тоже бежал боец. Матвей узнал своего напарника.
Недалеко от мостика связист, будто споткнувшись, взмах
...Закладка в соц.сетях
