Жанр: Драма
Рассказы
...ы! Навязался еще этот истребитель!" - отмахнулся Степан от Кости и попытался
думать о другом. Но и о другом ничего веселого не думалось.
Скоро вот, через час-два, придет в поселок, и высыплет все малочисленное население
этого поселка встречь. Бабы начнут сморкаться в передники, сочувствовать ему, а мать будет
боязливо гладить его по плечу и прятать слезы, чтобы "не растравлять" душу ему и себе.
Скупой пасечник Феклин с подсобного хозяйства принесет банку меду. Таинственно и
многозначительно сунет он ее матери на кухне. С протяжным бабьим вздохом скажет:
"Ох-хо-хо, судьба ты судьба - кобыла крива, куда завтра увезет - не знаешь!" - и станет
деликатно переминаться и чего-то ждать.
Мать засуетится, спроворит закуску, вынет из сундука поллитровку. Феклин будет
отнекиваться для приличия, а потом скажет: "Ну уж если по одной", - и затешется на весь
вечер за стол. Выпьет первую, подставляя под рюмку ладонь, а потом вторую, третью, уже не
подставляя руки, и поведет разговор на тему: "Как надо уметь жить". И станет приводить себя
в пример, удивляя людей своей проницательностью, ловкостью, бережливостью.
И все будут терпеливо слушать Феклина, хотя и знают, что мужик он нехороший, любит
выпить на дармовщинку, что трепло он и скупердяй, и липкий, как та банка с медом, которую
он приносит всем, будь то погорелец, хворый или жених.
Совсем стало тошно Степану от этаких мыслей. "Может, Надька турнет Феклина-то из
избы?" - он посмотрел на Надежду сбоку. Брови у нее сомкнулись на переносье. Лицо было
скуласто, строго, а губы широкие, улыбчивые. Что-то доверчивое, доброе было в этих губах.
Степан отвернулся, подавил вздох - не мужицкое это дело - вздыхать на весь лес. И вообще,
поговорить бы с Надеждою. Как теперь быть? Что делать? "Эх, лучше бы уж одному все
переживать. Зачем она на себя взвалила мою беду? Зачем?"
Под ногами зачавкал разжульканный торф. Они подошли к ручью.
- Какая черемуха чернущая! - воскликнула Надежда и бросилась к дереву,
подпрыгнула, пересилила толстую ветку, наклонила: - Держи!
Степан боднул ее взглядом: чем держать-то? Но тут же придавил ветку коленкой и совсем
близко увидел быстрые руки Надежды, обрывающие кисточки, сбитый набок ситцевый платок
и проколотую мочку уха, которую уже затянуло, заволокло, потому что сережек Надежда так и
не сподобилась приобрести. Уборщицы зарабатывают на хлеб и на мыло, а нянькам вместо
зарплаты отдают недоношенные платья и стоптанные ботинки.
Она нарвала полный подол кисточек с ягодами, села на траву и скомандовала:
- Отпускай, будем есть.
Степан отпустил ветку, и та, взъерошенная, общипанная, поднялась над их головами,
качнулась и растерянно замерла.
- На! - сказала Надежда и поднесла к губам Степана кисточку.
Холодноватые ягоды обожгли его губы. Он отстранился:
- Не хочу.
- Как хочешь. А я поем. Я люблю черемуху и, пока до отвала не намолочусь, с места не
подымусь.
- Дело твое.
Она ела ягоды и больше не заговаривала с ним. И по всему было видно, что ей вовсе уж и
не хочется ягод и что молчанием она тяготится и чего-то настороженно ждет.
Степан неотрывно смотрел перед собой на стрекозу, которая застряла в скошенной осоке
и трещала, трещала, выбиваясь из сил. Захотелось подойти или помочь ей, или раздавить
сапогом. Он отвел взгляд от изнемогающей стрекозы. Прямо перед ним, за опорами
высоковольтной линии, стоял стеною лес с обрубленным подлеском по краям. К лесу этому
меж торфяных кочек пробирался через запретную линию ручеишко, боясь забормотать.
Прихваченные первыми инеями, к нему клонили седые головы цветочки, они были квелые,
грустные. И все вокруг не радовало глаз, все было на перепутье между летом и осенью.
- Так как же мы будем, Надежда? - прервал тяжелое молчание Степан. Она, должно
быть, устала ждать от него разговора, вздрогнула, но сказала спокойно:
- Как все, так и мы.
Он еще больше нахмурился:
- Это как понимать?
- Обыкновенно.
- Сказала.
Надежда покосилась на него, сердито шевельнула перехлестнувшими переносицу
бровями:
- Эх, Степан, ты Степан, Степка Николаевич! И чего ты все сторожишься? Видно, чужая
я тебе? А вот у меня совсем другое отношение.
- Рук у меня нету, Надя.
- Ну и что?! - быстро вскинулась она. - А это чего? Грабли, что ли? - и показала на
свои, замытые водою, иссаженные занозами от половиц руки с коротко остриженными
ногтями. - Да ну тебя! - рассердилась она, вытряхнула из подола черемуху и поднялась: -
Пошли уж, чего травить самим себя.
Он не поднялся, а глядя под ноги, на брошенные кисточки черемухи, глухо произнес:
- Прости.
- Да за что прощать-то? Глупый ты, глупый, - и взъерошила его мягкие, ласковые,
словно у дитенка, волосы. Он обхватил ее култышками, ткнулся лицом в живот, как тыкался
когда-то в передник матери.
- Так как же нам быть-то?
Надежда прижала его к себе, поцеловала в голову, потом в щеку, потом в губы, которые с
готовностью и жаром ответили ей на поцелуй.
- Степанушко!
- Надя, стыдно-то как!..
- Когда любишь, ничего не стыдно, - шептала она, припадая к нему. - Ничего не
стыдно. Ничего...
- Стыдно, сты-ыдно, - плакал он и скрипел зубами. Пораженная тем, что она сделала,
Надя лежала отвернувшись и молча кусала траву, чтобы задавить те задолго припасенные
обвинительные слезы, которыми прощаются с девичеством и встречают неотвратимую бабью
долю. На слезы эти она уже не имела права.
Степан шевельнулся и снова произнес, как из-под земли:
- Прости.
Она резко поднялась, поправила юбку, сказала: "Не смотри" - и долго возилась у ручья.
Вернулась прибранная, суровая, уронила руки:
- Вот и поженились, - помедлила секунду, тронула черемуху, потрепала ее дружески:
- Черемуха венчала нас, только она и свидетель. Так что, если угодно, можно и по сторонам -
черемуха не скажет...
- Да ты что, Надя! - чувствуя, что говорит в ней невыплаканная бабья обида,
заторопился Степан. - Пойдем к матери, объявим, все честь честью...
- Чего же объявлять? - усмехнулась Надежда. - Я манатки свои давно к вам перенесла.
В тот день, когда беда стряслась, я и переехала с котомкой: чем кручиниться старухе одной,
лучше уж вдвоем. - Она закусила губу, потупилась: - Видишь, какая я настырная да
расторопная. Окрутила мужика...
- А вот это ты зря говоришь, Надежда, - упрекнул ее Степан. - Зря и все! - Заметив,
что у нее дрогнули губы, добрые, теплые губы, он поднялся с земли, прикоснулся щекой к ее
щеке. - Да если ты хочешь знать, я могу влезть на гору и кричать на весь поселок и на всю
землю, какая ты есть баба и человек! И могу я воду выпить, в которой ты ноги помоешь, и
всякую такую ерунду сделать...
- Ну, понес мужик! - отмахнулась Надежда и утерла ладонью глаза, рассмеялась. -
Вроде бы и не пил, а речи, как у пьяного. Пошли уж давай до дому.
- А и правда пошли, чего высказываться, - опамятовался Степан и крутнул головой: -
Прорвет же...
- Вот так, брат, - задумчиво протянул Степан после того, как рассказал все, и мы
прошли километров пять молча. - Так вот две руки четырьмя сделались. Сын растет. Тошка.
Во второй класс нынче пойдет. Все, брат, в русле, ничего не выплеснулось. Надя - матица,
весь потолок держит. Без нее я так и остался бы разваренной картошкой. И завалился бы,
глядишь, под стол. Смекай!..
Мы подходили к дому Степана. Вдруг он кинул мне ружье, а сам кубарем покатился с
косогора, повторяя:
- Вот баба! Вот баба! Никак ее не осаврасишь, все из шлеи идет!
Внизу Надежда везла из лога на самодельной тележке сено. Степан подбежал к ней, что-то
горячо заговорил. Когда я спустился ниже, до меня долетели слова Надежды:
- Преет сено-то.
- Мне коня в собесе дадут. Чего ты запрягаешься? Я вот поеду и потребую.
- Так я и позволила тебе в собесе пороги околачивать, - возражала Надежда. - И не
шуми. Я последний промежек дотаскиваю. А коня в собесе пусть инвалиды немощные возьмут,
им он нужней.
- Во, характер! Якорь ее задави! - как будто сокрушенно пожаловался мне Степан и
впрягся в тележку сам, решительно отстранив жену. Она воткнула вилы в копну сена и
принялась толкать тележку сзади.
Все так же, с тихой печалью обнажались лиственные леса в распадках и над речками; все
так же мохнатились суземной тайгой горы, пряча в ее пазуху последнее тепло и линяющих
перед снегом зверьков; все так же стояло над миром доброе пока еще небо, но уже с
набухающими облаками.
А те двое, как бы слитые воедино со всем, что было вокруг них, толкали тележку с сеном,
медленно и упрямо поднимались в косогор. На склоне его стоял срубленный в лапу дом, а на
крыше носом в небо целился деревянный самолетик с жестяным пропеллером. Ветра не было, и
пропеллер не шевелился, не звенел, но мне казалось, самолетик вот-вот вырвется из тайги,
поднимется выше гор и полетит далеко-далеко.
1961
Виктор Астафьев
Русский алмаз
Речка Полуденная течет по самой границе Европы и Азии. В иных местах она скатывается
с болотистого хребта, будто малолетний седок с потной спины лошади, вертится возле увалов
по логам, кое-где и буровит хребет, дырявит камень.
На речке Полуденной стоит поселок Промысла. Раньше он назывался
Кресто-Воздвиженские промысла, но в силу революционных преобразований первая половина
наименования отмерла. Кресто-Воздвиженские промысла принадлежали когда-то баронессе
Полье-Варваре Бутэра-Родали, и на них добывали золото приписные крестьяне и каторжники.
Крепостной парнишка Попов из села Верхнее Калино, работавший вместо отца каталем на
промыслах, нашел здесь первый русский алмаз. Было ему тогда четырнадцать лет. Интересное
совпадение: африканский первый алмаз будто бы тоже нашел четырнадцатилетний негр-пастух.
Первый русский алмаз был жалован императрице в день именин, и баронесса Полье
Бутэра за это сделалась графиней, о судьбе же Попова ничего не известно.
Больше чем столетие история первого русского алмаза никого не занимала.
После Отечественной войны, в силу занявшейся "холодной войны" и прочих
необходимостей, в стране возникла потребность в алмазах - тогда и вспомнили о Попове и о
Промыслах. Началась добыча уральских алмазов, но как открыли алмазы в Якутии, работы на
Урале стали свертываться, и когда я приехал в Промысла, поселок, было воспрянувший из
забытья, снова впадал в спячку.
А приехал я в Промысла с намерением собрать материал и написать книжку, и не просто
книжку, но непременно приключенческую - о катале Попове и первом русском алмазе. Тогда
я еще неискушен был в литделах и думал, что все могу написать - хоть приключение, хоть
комедию, хоть роман.
Ничего, конечно, у меня не вышло и выйти не могло. Сама история первого русского
алмаза оказалась столь по-русски безалаберно запутанной, туманной, что уже отдавала
небылью. Семеро или восьмеро зеленобородых стариков заявили, бия себя в грудь кулаком, что
это они нашли первый русский алмаз, и требовали за такое дело себе особой "пензии". Затем
самый сердитый дед опроверг и стариков, и себя, сказавши, что никакого Попова он и слыхом
не слыхивал, и что старики эти зря на пензию набиваются, хотят государство охмурить. Вовсе
этот алмаз Ермачиха нашла в зобе у курицы. Ермачиха же давно померла, и знать никто ничего
не может...
Тут я решил плюнуть и на алмаз, и на Ермачиху, и на дедов сивых, и на приключения
всякие да и податься домой.
Председатель поссовета, тихий больной мужик, из тех, кто по нездоровью только и
соглашался на эту должность и маленькую зарплату, обещал прихватить меня наутре с собой до
станции Теплая Гора, и я остался ночевать в поссовете.
Председатель готовил на городскую сессию доклад о жизни и достижениях вверенного
ему поселка, сидел под лампочкой за столом, тужился умом, чтобы вспомнить разные цифры,
шелестел бумажками, я лежал на газетах возле старой железной печки на полу и слушал ветер
за окном.
Была уже поздняя осень. Ветер на улице ревел, стучал там чем-то и время от времени,
ровно бы из ружья мелкой дробью, хлестал по стеклам.
В поселке ни звука, ни огонька. Геологическая экспедиция, на время оккупировавшая
Промысла, унялась, перестали рычать под окнами буксующие машины, орать и материться
вербованные в конторе, что располагалась в нижнем этаже поссовета.
Дом поссовета огромный, старый, с внутренней лестницей на второй этаж. В поссовете
чисто, полы выскоблены, тихо очень и тепло.
Я уже задремал возле печки, председатель все писал чего-то, уткнувшись очками в
бумагу, и без передыху смолил махорку, как вдруг внизу хлопнула дверь и послышались шаги
на деревянной скрипучей лестнице. Потом кто-то скребнул по двери ногтями, нашаривая скобу.
Председатель перестал писать, поднял голову, я тоже открыл глаза и уставился на дверь.
Было уж примерно час или два глухой, непроглядной осенней ночи. Председатель открыл
рот, собираясь, должно быть, сказать: "Кого там лешаки в такую пору?.." Но не успел он
ничего сказать. Створка филенчатой двери распахнулась, и на пороге возник человек с топором
на сгибе локтя, в мокрой телогрейке и в мятой, затасканной кепке.
Он стоял у двери, промаргиваясь на свет. Мы оба глядели на него. Топор и топорище
были в крови, лицо человека, руки и штаны тоже были в крови.
- Здорово, начальник! - сказал человек и, взявши топор в руку, пошел к столу.
Председатель даже не отшатнулся к окну. Он сидел выпрямившись, и только руки его медленно
сползали со стола, да почему-то очки спали с одного уха и висели на одной дужке вдоль лица. Я
как лежал на газетах, так и лежал, не в силах ни шевельнуться, ни вскрикнугь, подбирая под
себя ноги.
- Вот! - сказал человек и положил на стол, прямо на бумажки председателя, на доклад
его о достижениях поселка Промысла, окровавленный топор. - Ну, чего смотришь?
Офонарел? - насмешливо спросил человек и по-хозяйски поправил на председателе очки. -
Арестовывай меня давай...
- Ч-чего?
- Арестовывай, говорю! - Он огляделся, заметил меня и захохотал: - А-а, духарики!
Нагнал на вас морозу?! Кто будешь? - ткнул он в меня пальцем. На ногтях я увидел кровь, еще
не черную, не обсохшую.
- Ли-литработник. - Он не понял. Это я заметил по его лицу, переставшему
улыбаться. - Газетчик я.
- А-а, газетчик, - снова заулыбался человек. - Брешете вы все в своих газетках.
Закурить не найдется?
Я поспешно сунул ему пачку сигарет. Прежде чем взять сигарету, незнакомец глянул на
руки:
- Ат, падла! Кровины, как из барана! Пойду руки вымою. Умывальник на лестнице
видел...
И он ушел. А у меня в голове такой пустяшный вопрос возник: "Как он умывальник в
темноте увидел?"
Председатель все сидел оторопелый. Но вот быстро глянул в распахнутую дверь, цапнул
обеими руками топор и сунул его себе под ноги, наступил на него.
За дверью бренчал рукомойником, отфыркивался человек. Он громко высморкался под
конец и возник в свету умытый, поискал чем бы утереться.
- Там! - показал председатель в дверь. - Там полотенце.
- Да я видел, - буркнул незнакомец. - Марать не захотел. Газету подержанную давай.
Газеты были у меня под головой. Я поспешно протянул ему подшивку, скрепленную
лучинкой и веревочками. Незнакомец глянул на заголовок газеты, отодрал штуки три сверху.
Утер сначала лицо, затем руки, сунул мокрую газету в печь и еще о зад штанов повытирал руки.
- Вот теперь закурим! - весело сказал он и губами, чтоб не мочить, ловко выудил из
пачки сигарету. Затянулся, крякнул от удовольствия: - Болгарские! Давно не курил.
Слабоваты, но зато запашистые...
- Э-э, собственно... - подал слабый голос председатель. - Я, так сказать,
интересуюсь...
- Почему сюда пришел? - подхватил человек. - А куда же мне идти? Ты - власть! Ты
должен арестовать меня.
- За что?
Прежде чем ответить, человек присел на корточки к печи, плюнул окурок в поддувало -
моментом иссосал сигарету и вроде бы раздумывал: не закурить ли другую?
- Да пришил я тут одного, - не оборачиваясь, небрежно ответил он.
- П-при-ш-ш-ил? - снова начал заикаться председатель. - К-как?
- Обыкновенно. В карты проиграл...
- Та-ак, - протянул председатель и снова положил руки на стол. - Та-ак, - повторил
он уже тише, не зная, что дальше говорить и делать.
- Может, вы объясните... - попробовал я помочь председателю и снова протянул
сигареты. Незнакомец закурил от уголька, отстранив протянутые спички.
- Чего объяснять? Проиграл и проиграл. Человечишко был... - он махнул рукой, - все
равно его рано или поздно укоцали бы...
- Где? Куда вы его дели? - уже не заикаясь, поинтересовался председатель.
- В пруду он. Раскряжевал я его топором, в матрасовку сбросал - и в пруд...
- Та-ак, - снова протянул председатель. - Та-ак, - повторил он. - Зачем же сюда-то
явился? Чего я с тобой делать стану?
- Чего делать? Арестуй! Ты - власть!
- Власть?! - фальцетом вскрикнул председатель, и с него снова спали очки, и он
заторопился, цепляя их за ухо: - Какая власть моя супротив таких!..
- Да ты не шуми, начальник! Не гомони! Ты ладом поступай, по закону...
- По закону... - снова закричал председатель и хотел, видать, добавить: "Какой тебе
закон может быть...", но воздержался и уже устало, официально начал спрашивать человека и
даже записывать что-то.
Человек привычно, деловито и коротко отвечал. Отвечая, он встал и окурок спрятал в
кулак:
- Митрофан Савелов.
Я невольно усмехнулся - посмотрел бы фонвизинский Митрофанушка на своего тезку!
Как далеко ушел!
- Усольский родом. Годов? Годов двадцать восемь. Срок? Хватит сроку.
Митрофан Савелов из лагпункта. Лагпункт остался еще от алмазников. Теперь помогает
экспедиции копать землю. Митрофан Савелов в лагпункт не являлся, совершив убийство.
Хитер Митрофан Савелов! Там ночью и собачками затравят либо стрельнут "при попытке к
бегству", тем более что и попытки никакой нет, есть прямой побег да еще и с убийством. Вот и
подался Митрофан Савелов под защиту власти.
- И что же мне с тобой делать? - хмуро повторил все уже понявший и много
повидавший председатель.
- Прокурору звони. Чтобы взяли. А я спать лягу, - посоветовал Митрофан Савелов и
начал стелить за печкой газеты.
Постелившись, он погрел сырую телогрейку с исподу и свернул ее в головах, затем и сам
лег, вытянулся, закинул руки за голову.
- Лаф-фа-а!
Все это время и я, и председатель молча наблюдали за гостем, но он ровно бы и не
замечал нас.
- Ну, чё задумался, корреспондент? - глядя в потолок, полюбопытствовал Митрофан
Савелов. - Поражаешься? Дескать, человека ухряпал человек и спать ложится преспокойно.
Я кивнул головой - так, мол, оно и есть, угадал. Председатель же вспомнил о банке с
махоркой, начал цеплять ее щепотью и крутить цигарку, соря табаком на бумаги и на стол.
- Дай-ка мне махорочки, - поднялся Митрофан Савелов, - сигареты не проймают. -
Он скрутил цигарку, приткнулся ею к председателевой цигарке, взяв руку того в свою, и,
затянувшись, кивнул на телефон:
- Ты звони, давай, звони. Действуй! Утро скоро. А я разуюсь, пожалуй.
Не развязывая шнурков, он стянул ботинки, размотал и бросил на поленья вонючие
истлевшие онучи. Пальцами рук он потер меж пальцами ног и вытер руки о штаны. Вытер и
снова вытянулся за печкой.
- Вот так вот, корреспондент! - как будто и не прерывался разговор, продолжал
Митрофаи Савелов, не глядя на меня. - Так вот и буду спать спокойно и ужастей никаких во
сне не увижу. Привык. В газетах вы пишете - закон джунглей, закон джунглей. Тама, у них. А
у нас закон - тайга! Те же штаны, да назад пуговицей...
Давно, видать, Митрофан Савелов не разговаривал ни с кем на вольные темы с таким вот
насмешливо-ироническим превосходством в голосе. Был он коренаст, крепок, исколот весь. На
четырех пальцах правой руки выколото "Нина". На четырех левой - "Надя". Якоря там были,
кинжалы со змеей, и на груди чего-то виднелось. Лицо его - с круто выдающимися
челюстями, глаза узкие, сероватые, просмешливые глаза, со злой сметкой и умом, а были они
когда-то и озорные.
Я что-то буркнул ему в ответ, и он, повернув голову, презрительно посмотрел на меня:
- На войне был, видать? Бит, ранен?
- Был. Бит. Ранен, и не единожды.
- Так вот, здесь тоже война. Самая беспощадная. Чтобы выжить, надо все время
обороняться, убивать, убивать...
- Этак любую подлость оправдать можно.
- Не-е, подлость не оправдать. Это ты брось. Есть которые на это надеются. Я - нет. Я
умный сделался. И много чего понимаю. Ты вот не понимаешь, хоть и в газетке работаешь, я
понимаю, хоть и вечный зэк.
- Что, например?
- Труба! Труба нам. Ты звони, звони, начальник. Я с корреспондентом политбеседу
проведу. Темный он и зеленый!
Председатель взялся кричать по телефону среди ночи, а у нас продолжалась беседа.
- Нас - мильены, понял? Нами государство иное можно заселить. И выходит что?
Выходит, мы - государство в государстве! Выпускать на волю многих уже нельзя.
Невозможно. И это бы не беда. Тут еще другой момент есть. Нас ведь обслуживает мно-о-ого
разного народу!
- Но они ж вольные!
- Это тебе так кажется...
Председатель все звонил и звонил. Но на коммутаторах и разных станциях везде и всюду
в этой поре люди заснули. Кое-как добился председатель города Чусового и приказал разбудить
прокурора. Пока будили звонками чусовского прокурора, председатель, отстранив трубку,
глядел на нас и слушал.
- У них ведь как дело обстоит? - продолжал Митрофан Савелов, махнув в сторону
телефона рукой. Он следил за председателем, видел и слышал все, что тот делает и говорит. -
Пришел он, допустим, на работу к зэкам. Непривычный мордовать и костоломничать. Глянул
- ма-а-атушки мои, народу-то, народу! И не просто народ разбродный какой, а со своими
законами, с уставом своим. А устав такой: умри ты сегодня, я - завтра. И все вокруг этого
вращается. Ты, корреспондент, не удивляйся - человек без закону не может. Пусть один он
живет и то какой-никакой закон себе придумает: что делать, как делать, чем кушать, чего
кушать... А тут туча людей. И есть у них и телеграф свой, и система своя в уничтожении друг
дружки. Тот, новенький-то, допустим, пришел нас обслуживать, задумываться начал. Думал,
думал - да и пулю себе в лоб. Таких случаев, милаха, ой, сколько! А чтобы не стрелить себя,
думать надо бросить. Думать бросивши, звереет человек. Он звереет, мы зверей того делаемся и
помаленьку ему работу облегчаем - уничтожаем друг друга. Докумекал? Нет? А-ат
бестолковый! Ну, не можем мы без конца пополняться, уровень должен быть какой-то. Ведь
так, концы концов, сделается сплошная тюряга и сплошные охранники...
- Послушать тебя, так...
- Ты и послушай. Разуй глаза-то. Правильно об вас пишут, что вы жизни не знаете.
Писатели! Я б заставил вас прежде лагерь хоть один пройти, потом уж романы писать...
- Я не писатель еще. Журналист.
- Вот тебе и есть прямой резон меня слушать. Правду узнаешь. Мне поговорить шибко
охота. Вот скоро утро, и меня заметут опять, а там и песни, и разговоры одинаковые. Так вот
про охранников-то я не закончил. Они тоже преступники. Не таращись, не таращись! Верно
говорю. Кто почестней да душой помягче из них - или стрелился, или правдами и неправдами
от нас подальше... А остались... Стой! Прокурор на проводе.
Митрофан Савелов насторожился. Чусовской прокурор спросонья долго ничего не мог
понять. Когда понял, обозвал председателя олухом и разъяснил ему, что он никакого
отношения к промысловскому лагпункту нe имеет и не может он выслать наряд за каким-то
зэком, велел звонить в город Губаху - там управление лагерей и оттуда пусть принимают
меры.
- Бюрократы! - бросил трубку на рычаг председатель и ругнулся в сторону Митрофана
Савелова. - Черти тебя принесли! Все кувырком пошло, доклад вот не дописал...
Мнтрофан Савелов с беспокойством глянул в окно. Темно еще было за окном. Сыро и
темно. Он длинно, со стоном зевнул и отмахнулся от меня:
- Вздремнуть мне надо! Беспокойство впереди. В тебя все равно ничего не вобьешь! Сыт
голодного не разумеет. Одно пойми - я правильное дело сделал. Укоцал бывшего работника
органов. Видно, и хотели, чтоб мы его, иначе бы не послали к нам, ценили бы, так и место для
него особое нашли бы... Их нельзя, слышь, тоже нельзя в народ пущать, - понизил он
голос. - Им же теперь все люди на земле преступниками кажутся. Точно! Не веришь? Может,
их в лезерв отведут, как золотые кадры, и за спиной держать - на всякий случай, станут. А так
напусти - они и вас замордуют... Хэ, начальник-то старается. Обозлился! Сколько он
получает?
- Пятьсот рублей.
- Фью-у! На два литра с малой закуской? Зачем же он такую работу исполняет? И не
ворует - по одежде и по морде видно.
- Чтобы честно жить и честным оставаться, человеку усилий и мужества, может, больше
требуется, чем тебе.
- Это верно. Честно жить тяжело. Я пробовал. Скушно. Пятьсот рублей! Ха! Я б за один
испуг, сегодня мною сделанный, тышшу не взял. Слышь, корреспондент, я одинова с хеврой
шесть миллионов у инкассатора взял.
- Инкассатора-то убил?
- Н-не, обошлось. Баба была. С наганом. Баба живая, как стерлядь, идет в дело с хвоста
до головы...
- Ага, мильены, - вмешался в разговор председатель. Он тоже все слышал и видел, хотя
вроде бы и занят был. - Да, Губаху! Губаху, девушка! Очнись! Губаху, говорю, - прикрыв
рукого трубку, ворчал он, дожидаясь ответа. - Мильены! Инкассаторы! А кто белье с веревок
в поселке снимает? Кто куриц по дворам ловит?
- И я сымал, - признался Митрофан Савелов. - Всякое было. Жизнь моя разнообразно
шла...
- Шла?! Все! Расстреляют теперь!
- Много за мною числится, - почесал голову Митрофан. - А, да хрен с ней, с
жистенкой!.. Все я видел, все узнал. Ничего интересного. У всех людей жизня, как у картошки:
не съедят, так посадят. Я хоть погужевался. А он... Вот он, председатель-то, честно живет,
мается, с подлюгами вроде меня возится, потом помрет, меня уж черви к той поре съедят... и
его съедят... И поползет мой червяк к евоной червячихе и скажет: "Давай поженимся!" Родится
такой же червь... Э-ох! - зевнул Митрофан Савелов: - Спать я буду - наговорился. Вон
Губаху дали... Скоро попки прибудут... Мусора...
Митрофан Савелов тут же и замолк, уснул. Председатель, услышав, как он умиротворенно
зажурча
...Закладка в соц.сетях
