Жанр: Драма
Рассказы
... одному своему приятелю-рыбаку, объездившему всю страну по вербовке
и обрыбачившему многие реки, моря и озера, я возьми да и расскажи о светопреставлении,
случившемся на вологодской земле. А он не смеется. Он мне как резанет; не зря, мол, вас,
интеллектуалов задрипанных, кроют за отрыв от жизни - берша ловят уже повсюду. В озере
Аральском берш сожрал всю рыбную мелочь, дошел до осетровых, коих от веку никто, кроме
человека, на земле не ел. Уж на что налим - тварь всеядная, в холодной зимней воде, когда все
рыбы в спячке, выедает все подчистую, кроме осетровых костерек, веретешек-стерлядок,
потому как распорют они его "отселева и до Камчатки" бритвенно острыми хребтовинами.
Бершу все нипочем, он - существо будущего времени, преодолел все преграды, растет не по
дням, а по часам, хватает всякую тварь не только в воде, но и над водой: птиц, змей, крыс,
цапает любую блесну, обрывает лески, протыкает резиновые лодки, докатился слух, будто
кто-то на южном озере схватил купающегося невинного ребенка за ногу и уволок в пучины вод.
Не иначе как берш. Но может, еще неведомая нам тварь? Может, происшествие на реке
было и на самом деле началом светопреставления, сигналом к тому, чтобы мы почаще думали о
надвигающихся на нас чудесах в природе.
1984
Виктор Астафьев
Связистка
Никакое большое военное сражение не утихает разом.
От него, словно от свалившейся в омут булыжины, еще
долго расходятся по сторонам волны.
Танковый бой, произошедший в районе Крисановки,
южным флангом раскатился аж до Буга, готов был и его
перехлестнуть, но по правую сторону реки, на россыпи
холмов, русское командование сосредоточило такое
количество артиллерии, что она выхлестала и танки, и
стрелковые соединения, и все, что шевелилось за рекою.
Остановив отступающие войска на Буге, наши части
отбивались от шалых наскоков, налетов и сдерживали так
называемую активную оборону противника. Попутно
замысливалось не просто остановить, но и обуздать
гитлеровцев. Удар на Крисановку они наносили двумя
армиями - танковой и общевойсковой с приданными им
моточастями, авиацией и всеми средствами,
необходимыми для наступления. Крисановку все же
немцы взяли на третий или четвертый день, узловой
станцией овладели, но развить успех не смогли. И
противостояние было уже организовано не так, как в
сорок первом году, и непогода захоронила на просторах
Украины все, что можно захоронить. Изнеможенные,
усталые войска двух армий остались в мешке, заваленном
метелью, скорее даже какой-то по-сибирски дикой
снежной бурей.
А какие командиры, хоть советские, хоть немецкие,
не возмечтают воспользоваться благоприятной
обстановкой и отрезать, окружить противника, да и
уничтожить! Но после Сталинграда немцы держали ухо
востро, вот и стерегли, обороняли фланги изо всех
имеющихся сил.
Сказать о Буге в этом месте "река" - язык не
повернется. Предчувствие гор, так называемое
Прикарпатье, всхолмило землю и задрало ее, отложив
по оподолью серую луду, а по руслу реки в беспорядке
вымытые каменья разной величины. Под скатами берегов
и шевелилась черная лента речки с неустойчивыми
забережками, перехваченная кое-где бляшками льда,
неохотно и как-то совсем вяло шевелясь на перекатах и в
шиверах.
Здесь стояло, точнее, рассыпано было по холмам по
обе стороны реки село, бесприютное, не по-украински
сиротливо- нагое, безрадостное. Оно наполовину
выгорело, и лишь по разложинам кое-где темнели кусты
да возле остовов еще недавно белых хат там и сям
темнели садовые деревца, чудом выжившие, но, может, и
обгоревшие до черноты. Правая, более сохранившаяся
сторона села смотрелась приветливей, хотя тоже
большей частью была голой и зябко ежилась по холмам и
пригоркам, выстроившись подобием улицы вдоль Буга. В
середине села реку перехлестывал, скорее серой
гусеницей переползал, мостик, шибко разбитый
снарядами, ощетинившийся ломьем плах, нетолстых
скрепов и кривых брусьев из чуть отесанного леса. По
мостику густо, разрозненно виднелись бугорки,
прикрытые снегом, - это наши убитые солдаты, в
основном связисты.
Бригада, в которой воевал связистом Федя Скворцов,
поперед многих частей просквозила по тому мостику в
ночное время, заняла оборону и утром уже бойко и дружно
вела огонь по еще шевелящемуся в снегах немецкому
войску. Пурга, снег, густо веявший, временами
хлещущий, сугробы наметавший вдоль оград и по-за
хатами, да еще пугающе обрывистый Буг помогли нашим
частям затормозить противника, затем и остановить.
Взвод управления дивизиона
стадвадцатидвухмиллиметровых гаубиц, лучших на ту
пору орудий на русском фронте, имел и вояк достойных.
Ночью же управленцы хитро оборудовали
наблюдательный пункт возле хаты со сгоревшей
соломенной крышей, сплошь выбитыми окнами, сделав
ход сообщения под стеной к бедному, нищенски на бугре
скрючившемуся садику из десятка яблоневых, вишневых
деревьев и стенкой терновника. Топили печь, сделанную
из каменных плит вроде камина, ящиками из-под
снарядов, ход сообщения под стенку и сразу к стереотрубе
завесили плащ-палаткой, окна тоже загородили чем
могли, и не ахти что, но все же маленько обогреться
можно и горячей водой брюхо повеселить.
Командир отделения связи, большой дока в своем
деле, еще за Днепр представленный к званию героя, и,
если б не эта зимняя боевая и природная кутерьма, давно
бы получил Звезду Героя, ночью же велел проложить две
линии, запасную через мост, вторую, через Буг к батарее,
выставленной на прямую наводку. "Промочимся же!" -
заныли связисты. "А что лучше - мокрым быть или
мертвым?" - взвился сержант, и по его вышло, на мосту
набито народу вон сколько, да еще славяне, выбегающие
на порыв, из линии вырезают куски, чтобы починить
свою связь, и нитка через мост почти не работает, разве
что в ночное время.
Федя и посейчас явственно помнил, как схватило в
груди, когда он с безжильного кислого льда шагнул в
воду и быстро, быстро, но чтоб, Боже упаси, не упасть,
вовсе не вымочиться, семенил по жгущейся воде, ощущая
ее стремительное тут течение икрами, перетянутыми
обмотками, подошвами ботинок чутко нащупывая острые,
пуще того - гладкие каменья.
Когда, буцкая мерзлыми ботинками, звеня льдом
обросшими штанами и обмотками, они с напарником
ворвались в хату с телефонами энпэ, командир отделения
товарищ сержант Ряжов помог им быстренько раздеться,
бросил сухое обмундирование и, главное, нагретые
валенки, выпить дал, пусть и понемножку. Потом и
отдохнуть приказал. Федя с напарником, слепившись
спинами, хорошо придавили на ящиках, сделанных вроде
нар, с расплющенной на них соломой и сверху
прикинутой палаткой.
И ни-чего, даже кашля не было, сопли только и
текли, ну а как здесь, при сопливой зиме, да без всяких
вовсе последствий существовать? Батарея за рекой, и не
одна, крушила остатки крупного немецкого соединения,
вся бригада из села поддерживала ее огнем и всем, чем
могла. Снаряды и заряды возили, но чаще на себе таскали
солдаты, хлеб, горячий харч - тоже, обратно волокли
раненых и связь непрерывную, добрую связь держали с
боевой батареей, которая несла большие потери: за трое
суток в ней сменилось едва ли не по три расчета.
Сержант Ряжов, человек, конечно, боевой, но уж и
беспокойный. Нитка связи через мост давно и безнадежно
изорвана, надежда на ту лишь линию, что легла через Буг.
И тут отделенный проявил дальнозоркость, повелев
положить на дно речки не наш хиленький провод,
который он нехорошо называл советским гондоном, но
кусок трофейного провода, добытого в боях. У немцев
провод давно уж в прочной оболочке, непромокаемой и
жесткой, по нему слышимость что надо, а наш в сырости
быстро вянет, промокает, шипенье по нему да всякий
треск, как от льняной костры, и больше ничего.
Отделенный держал телефониста на
наблюдательном пункте или сам садился к телефону,
линейного же связиста гонял как сидорову козу по линии,
чтоб батарея за рекой ни на минуту не оставалась без
связи.
Метель уже унималась и бой утихал, когда Федя
Скворцов вышел на линию. В селе там и сям догорали
хаты, на пути к мосту дымили две подбитые машины, с
них порскали горящим порохом артиллерийские гильзы.
Тут же на спуске сиротливо темнел остов
тридцатьчетверки, на которую и за которой намело снегу.
Башня, сорванная рвавшимся боезапасом, лежала почти
рядом с покалеченной машиной, до краев набитая снегом,
и даже в дуле орудия ватной затычкой белелся снег. Феде
Скворцову всегда почему-то было жалко, ровно живое
существо, наш подбитый и почти обезглавленный танк.
Башня у него в глубоком пазу, ничем не закрепленная,
способная вращаться и работать вкруговую. Оно, конечно,
хорошо, вкруговую-то, но если б в танке во время боя
сидели его творцы, то было б не только хорошо, но и
справедливо.
Сержант Ряжов человек, конечно, героический, но, как
уже говорилось, очень неспокойный, и никому от него
покоя нету. Вот гоняет и гоняет по линии солдат, а чего
гоняет? Порыва ж нету. По его же приказанию линию,
что проложена через реку, протянули в стороне от дороги,
чтобы буксующие машины ненароком не смотали провод
на колеса или танки или тягачи не изорвали ее; там, где
все же вынуждены были перехлестнуть линией
заметенную снегом дорогу, провод глубоко закопали,
ладом притоптали, сам товарищ сержант выходил на
линию и проверял, хорошо ли закопали, плотно ль
притоптали, но вот по работающей связи носись,
подсоединяйся, делай проверку.
Оно, конечно, на войне береженого Бог бережет, а
разинь смерть пасет, но все же уж и в хате за ветром
посидеть охота.
Так вот нехитро рассуждая, связист Скворцов катил по
линии и на спуске к Бугу, в наметенном за каким-то
хилым заборчиком сугробе увидел копошащегося свово
брата связиста. При ближайшем рассмотрении связист
оказался девкой. Она держала в руках оборванные
провода и пыталась стянуть их вместе.
В рукавички и за ворот ее шинели набило снегу, в
обувь, стало быть, в валенки, начерпано. Девушка, чуть
подвывая, взнуздывала себя иль еще кого-то: "Н-ну, н-нуу,
ну!" Отдавленный снегом провод в порыве разошелся.
Сугроб-то уж больно уютно и плотненько лежал за вкривь
и вкось набитыми досками, палками, жердочками,
поверху которых и в дырьях темнела зябко дребезжащая
колючка - от коз проклятых. Здесь, в предгорье, этой
скотины было много, солдаты переловили коз, наварили
мяса; скотины, которые попрытче, разбежались, а иных и
хозяева с собой от войны угнали.
Федя свернул в сторону и сразу увяз в сугробе, но
мужик же, воин же, быстро он выбил себя из снега, взял у
девушки концы провода, потянул, крикнул: "Помогай!", и
вдвоем они чуть даже стянули провода, но не соединили,
и тогда Скворцов еще глубже попер в сугроб, рванул
колючую проволоку с забора и стал ее ломать.
Проволока не ломалась, рвала рукавицы, царапалась.
Федя еще раз рванул уже со злом и оторвал одну нить,
приступил ее ботинком, вертанул туда-сюда и, отделив
конец метра в три, подал его девушке, коротко и властно
приказав:
- Делай вставыш. Слышимость, конечно, будет не та,
но все же. На обратном пути изладим все ладом, отроем
провод.
- Ой, дяденька, у меня руки замерзли.
Пока они возились в снегу у рахитного забора, не
сожженного в печке только потому, что здесь, на спуске к
реке, много стреляли, разочка уж три в сугроб плюхались
и подбрасывали снег мины, по-злому скрипуче рвущиеся
на холоду. Один раз, когда близко засвистело и
разорвалось, Федя даже и на девушку упал, вдавил ее в
снег, как бы героически прикрыв собою.
- Ну, действуй, я сейчас до моста слетаю, проверку
сделаю, если обрыва нет, мигом вернусь.
- Ладно, хорошо, дяденька, - пискнула связистка,
держа конец ржавой проволоки в рукавице и ничего,
однако, не делая.
В это время опять над ними просвистели мины, и гдето
поблизости хрястнуло по мерзлой земле иль грудой
развалившейся хате.
- Давай! Давай! - уже на ходу крикнул Федя и
ринулся со всех ног по склону.
На мосту валялись клубки изорванной связи, но
запасная линия родного дивизиона была в порядке.
Подключившись ненадолго, Федя сделал проверку и,
зацепив ногой из-под снега оборвыш провода, ринулся
назад. По мосту, выбивая щепки, шаркнул пулемет из-за
реки, и это прибавило связисту резвости.
Девушка все же сделала вставыш, который Федя тут
же отсоединил и бросил подальше, срастив порыв
подобранным на мосту концом провода, и только тут он
подумал, куда же делась связистка-то? И увидел ее,
распоясанную, открыто и как-то безвольно тащившуюся
вверх по дороге, по-за нею тянулись темные извивы и
кляксами разбившиеся о дорогу пятна крови.
Он ее быстро настиг, подставился, она обняла его за
шею, они ускорили ход. Глянув в раскид шинели, Федя
увидел, что девушка пыталась перевязать себя, но лишь
перехлестнула поверху гимнастерку своим индпакетом,
больше у нее ничего не было.
- Как же ты, а? Как же... - задышливо твердил Федя,
почти на себе уже волоча связистку. - Неужто не
слышала?
- Слышала, но порыв проклятый, - медленно
выбивая из себя слова, плаксиво пожаловалась девушка.
- Порыв в порядке. Все я залатал. И счас. Счас вот
тебя тоже обиходим, тоже, понимаешь...
Он заволок ее в подкопанную избу энпэ, согнал с
лежанки ночью дежурившего, дрыхнущего телефониста и
осторожно опустил на солому девушку. Телефонист
спросонья начал материться - мол, ногу чуть не оторвал,
босяк, но, заметив раненую, буркнул: "Так бы и сказал, а
то дергает, дергает", - и вальнулся в уголке на остаток
пола из мелких, кривых половиц: здесь, в Прикарпатье,
не как на остальной Украине, уже были деревянные, не
земляные полы в селах.
- Где ее тебе Бог дал? - расстегивая сумку, угрюмо
заворчал санинструктор Яшка. - Своих раненых не знаем,
куда девать и чем перевязывать.
- Давай уж как-нибудь постарайся, - виновато
потупился Федя, а девушка в поддержку ему
прошелестела:
- Пош-жа-пош-жа...
Яшка начал раздевать ее, она, загородившись слабой
рукой, попросила:
- Бойцы... пу-пусть выйдут... бы-бы-цы...
- Ну, милая, тут не до деликатностей, тут работа
идет, война...
Долго возился с раненой Яшка, она все пыталась
загородить ладонями живот, Яшка отводил, один раз и
отбросил раздраженно ее руки. Федя кочергой выдвинул
из непрерывно топящейся печи чугунок с кипящей водой,
налил для Яшки кипятку в рукомойник, кружку с горячей
водой поднес к губам девушки. Они у нее были
обветрены, шелушились остью, их успело когда-то
обметать грязно-коричневым налетом. Жадно припав
губами к кружке, девушка ожглась, но от кружки не
отлепилась.
- Спа-си-бо! - отстраняясь и опадая на лежанку,
слабо выдохнула раненая.
Федя оторвал кусочек бинта от Яшкой брошенного на
стол белого свертка. Тот от рукомойника покосился на
него, но ничего не сказал. Обмокнув кусочек бинта в
кружку с горячей водой, Федя вытер губы связистки,
стараясь мокрым клочком вычистить грязь из уголков ее
аккуратненького рта, попутно и по лицу легонько
прошелся, вроде как освежил его, и девушка еще раз,
вроде чтобы никто не слышал, шепотом молвила:
- Спа-си-бо.
Приподняв палатку, из-под стены возник начальник
штаба, заменивший днями раненного командира
дивизиона. Был он в солдатских однопалых рукавицах,
под телогрейкой рыжела кем-то, скорее всего сержантом
Ряжовым, уделенная безрукавка, но все равно озяб,
приморозил руки о железо стереотрубы и, подсунувшись к
челу печи, почти сунул их в нагоревшие уголья.
- Это кто? - спросил он у Яшки, кивнув в сторону
раненой.
- Да вот Скворцов на дороге напарницу себе
подобрал.
- Откуда она?
- Не говорит. Военную тайну сохраняет. Но связисты,
трепачи, давно уж подслушали: отдельная это спецчасть,
обслуживает штаб танкового корпуса.
- Ну, которые обслуживают, те по линии не бегают,
- скривил посиневшие от холода губы капитан. - Ты вот
что, подготовь раненых, и ее тоже. Из тылов к нам
пробивается колонна санитарных машин.
- Есть, товарищ капитан.
Яшка ушел, капитан, кашляя, налил себе кипятку в
кружку, достал из кармана таблетку или кубик сахару, пил
мелкими глотками и все время косился на Федора
Скворцова, дежурившего у телефона, по всему было
заметно, хотел к чему-нибудь придраться и кого-то
распушить. Но связист в порядке и хитер, бродяга: пока
капитан выпил кружку кипятку, раза три проверку сделал,
выявляя радение, поругался со связистами на
промежуточном пункте, к девушке же, тише мышки
лежащей на соломе, не придерешься, телефониста, с
ночи храпака задающего, никакой руганью не проймешь,
и, высморкавшись в таз под рукомойником, капитан
натянул рукавицы, на всякий случай приструнил свое
воинство: "Ну, смотрите у меня тут!" - и опустился под
стену, нарочно, видать, оставив ход приоткрытым, чтобы
не одному ему мерзнуть.
Федя палатку над входом поправил, придавил ее с
боков комками земли и катушкой со связью, про себя
старчески ворча: "Иди уж, иди, ругай своих разведчиков,
оне у тебя рожи поотъедали и от спанья опухли". После
чего подвинулся вместе с ящиком телефона ближе к
раненой девушке, деловито, как Яшка-санинструктор,
пощупал ее лоб ладонью и спросил на всякий случай:
- Ну как ты тут, болезная?
- Ни-ничего. Дайте еще кипяточку, если можно. -
Девушка понимала, что на чужом она подворье находится,
проявляла скромность в поведении.
Федя вспомнил, что в кармане шинели у него,
завернутый в тряпочку, хранится кусочек сахару, он его
развернул, обдул и, бросив в кружку, помешал в ней
запасным заземлителем. Девушка попила с
удовольствием, причмокивая, и даже чуть порозовела
лицом, еще раз поблагодарила Федю и прижмурила
глаза, начавшие плыть от поднимающегося жара.
- Слышала, санмашины к нам идут?
Девушка чуть внятно что-то ответила и стала впадать
в забытье, чем напугала Федю, и, чтобы не дать ей
забыться и, как казалось связисту, незаметно и тихо
умереть, он начал тормошить ее разговорами:
- Тебя как зовут-то?
- Вика, - последовал едва слышный ответ.
- Это как?
- Ну, Виктория, - уже внятней и даже как бы сердито
пояснила девушка.
- А-а, имя городское. Я тоже городской, но с
окраины, с рабочей, Мотовилихой она зовется, пермяк я
- солены уши.
- Как это? - в свою очередь спросила связистка.
- Ну, слышал я, что в древности ушами звались у нас
грибы. А ты чё думала, людям, что ли, уши солили?
Девушка не ответила. Федя склонился над нею, она
вся мелко дрожала, и из губ ее, неплотно закрытых,
вместе с перекаленным воздухом вырывался птичий звук:
"Фик-фик-фик".
Федя снова поднес кружку с уже теплой водой к этим
пляшущим и свистящим губам, снова девушка отпила
воды, на этот раз почти жадно. "Где этот Яшка,
распаскудник, где те долбаные санмашины?" -
затосковал Федя и на всякий случай решил проверить,
слышит ли чего девушка и вообще какова ее
жизнеспособность.
- Та-ак, - протянул он, - имя мы узнали, а фамилия
у тебя какая будет?
- Си-си... фик-фик-фик... Синицына, - собравши
силы, молвила девушка и, трудно приподняв руку,
показала на нагрудный кармашек, заметно оттопыренный,
- там у нее была красноармейская книжка, догадался
Федя и нарочно громко воскликнул:
- Ну прямо птичник какой-то собрался, я-то ведь
Скворцов. Ты Синицына, я Скворцов. Ну и молодцы мы с
тобою, птахи небесные.
Наговаривая так, Федя стянул с себя шинель и,
оставшись в телогрейке, бережно прикрыл раненую,
заботливо подтыкав с боков, поискал еще бы чего теплое
и содрал шинель со спящего на полу товарища, тот
подогнул ноги почти до самого подбородка, пошарил
рукою вокруг, невнятно сказал: "Топаз слушает", - и на
этом угомонился.
И под двумя шинелями девушка не согрелась, все
фикала, все выдувала изо рта жаркую, грудь давящую
тяжесть. "Может, мне лечь к ней спиною? - подумал
Федя. - От меня теплее". Но в это время в хату ворвался
Яшка с двумя бойцами и закомандовал: "Быстро, орлы,
быстро, аллюром!"
Связистку не очень бережно сгребли с лежанки,
перекатили на носилки. Яшка вынул из кармана девушки
красноармейскую книжку и заполнял какую-то бланку,
меж делом прикрикивая на помощников:
- Ну чё стоите как пни! Тащите раненого в машину.
Федя, сделав предупреждение по линии, выбежал
следом из хаты, помог водвинуть носилки на нижнюю
подвеску и еще подумал, что холодно будет Синицыной
от пола. Но машина была набита до маковки, по боковым
железным скамейкам и на полу хохлились так и сяк
сидящие иль полулежащие, второпях перевязанные
раненые, сплошь в кровавых, где и в грязных бинтах. В
машину запрыгнул Яшка, застегнул на девушке шинель и
сунул под твердый от грязи отворот шинели заполненную
бланку.
- Ну, с Богом, - сказал санинструктор, - тут
обстреливают.
И они с Федей и двумя солдатами еще и подтолкнули
сзаду машину, пробуксовывающую в плохо прикатанной
колее. Так вот, буксуя и вихляясь, машина поднялась на
холм и, пуская густой дым, исчезла за высотой. Вослед
ей припоздало полоснул пулемет. "И ведь видят же, както
вот видят или слышат?" - недоумевая, сердился Федя
и вслух спросил у Яшки:
- Ты-то чего не поехал с ними?
- Много работы, не велено отлучаться.
Сопровождающий от санбата есть.
- Один на все машины?
- Да, один на пять машин. Ну ничего, вместе они
скорее пробьются, а там уж... - Там уж, верили все бойцы
и санинструктор тоже, там спасение и рай земной.
- А не выкинут?
- Чего?
- Девчонку раненые не выкинут из машины? Скажут,
померла дорогой, и высвободят место, лежачее.
- Не должны, я предупредил, что проверю, и
санбрату наказал, чтобы доглядывал. А вообще кто знает,
не любят окопные землеройки фронтовичек. Пэпэже их
зовут.
- Одна-две в части пэпэже, а страдать и отвечать
всем, так, что ли?
- Все в руках Божьих, товарищ Скворцов, все в его
милостивом веденье. Пойдем-ка чаю попьем и картошки
порубаем, я ставил чугунок в печь, заваркой и сахарком у
медбрата разжился. Они не чета нам, живут не тужат.
Картошка выкипела и уже начинала пригорать к
стенкам чугуна. Высыпали ее на стол, размяли прикладом
карабина крупную соль и только собрались поесть, еще и
единой картошки не облупили, как на полу взнялся
телефонист, широко зевая, с претензией, чего, мол, не
будите, одни себе жрете. Картошка, почти непрожеванная,
катилась горячим комом по нутру до самого до низу и
уютно располагалась в брюхе. Хорошо!
А назавтра в этой самой хате, где располагался
командный пункт, на той самой лежанке, с совсем уже
расплющенной соломой лежал, дожидаясь санобоза, и
Федя Скворцов. Ранило его на той самой запасной линии,
что пролегала по мосту и которую связисты
неприязненно звали пожарной линией. Мост был избит,
развален, перила его там и сям болтались и под ветром
скрипели на гвоздях и скобах. Трупов за последние дни
на мосту прибавилось, будто замерзшее болото в
неровных кочках был тот мостик. Никто мертвых не
убирал и не хоронил даже ночью. Некогда. Все делом
заняты. И не уберут. Кинут на мирное население: коли
кто-то сюда вернется, по весне вынужден будет
вытаявшие, разбитые трупы закапывать.
И у боевой бригады артиллеристов вот-вот перемены
наступят, новое движение начнется, на этот раз на юг.
Военная тайна, конечно, великая штука, но от связистов
никак ее не убережешь. Радист получил сообщение, что
совсем и недалеко наши войска загнали в голостепье и
зажали там вражескую группировку. С осени замешкались
немцы на Днепре и начали отступление почти зимою и
вот попали в ловушку. Войска сосредоточиваются вокруг
котла добивать противника, и тут уж никак без гаубичной
бригады эргэка не обойтись. А и хорошо оно, уйти надо с
этого неприютного, заваленного трупами моста, который
немцы прошивают днем и ночью длинными очередями
иль дорубают его минами и снарядами. Сколько и
сколькие этот дежурный пулемет подавляли и
докладывали, что все, капут, подавили, а он снова вдруг
заявит о себе, прихватит парней на мосту, ладно, если на
исходе его, тут мигом вались вниз, в сугроб, но коли на
середке прихватит, тогда, куда деваться, ложись и
молись, если Бога не забыл. А пулемет у немцев не наше
горе, не таратайка на колесах со времен кинофильма
"Чапаев" прославленная. У немцев пулемет на сошках,
стволище в оглоблю, в ленте пятьсот патронов, и он как
врежет очередь, так уж очередь получается, а не бабий
пердёж врассыпаловку, что выдает прославленный
"Максим" иль "Дегтярев" с диском в пятьдесят патронов.
Из них, из наших пулеметов, хорошо стреляют - врага
что траву косят - только в кино.
Вот так вот примерно размышлял Федя Скворцов,
мчась по "пожарной" линии связи на очередной порыв, и
прихватило его очередью аккурат посередь моста. Он
видел, как шла эта очередь по мосту, всплескивая
султанчиками белого снега синие огоньки, которые,
будто с лесной герани, лепестками осыпались, если на
пути пуль встречались скобы, гвозди, костыли и всякое
крестьянину доступное железо, которым он постепенно
облепляет старый мост, починяя и укрепляя его каждую
весну, видел Федя, как из трупов, давно здесь покоящихся,
выбивало серое лоскутье и что-то багрово-белое, мясо,
должно быть, и косточки человечьи. "Господи! Спаси и
помилуй!" - взмолился Федя и упал брюхом на
бревешки, попытался вдавиться в пролом. Как ударило
снарядом, так три бревешка проломились и просели на
крестовины моста. Вот в этот пролом и вдавился тощим
брюхом, головою, грудью связист Скворцов. Но ноги-то
куда девать? Ноги и руки, нужные в деле, в работе, под
пулями лишние - некуда их девать. В ногу и попало
Феде, слава Богу, пока в одну. Сперва его раза два
дернуло за взгорбившуюся на спине шинель, в крошку
разбило ящичек телефонного аппарата, съехавшего на
спину же, потом вот и ногу дернуло. Феде помстилось,
что кто-то из связистов, балуясь, накинул на ногу провод
петлею и дернул его, шуткуя. Блажь, конечно, нелепость,
но чего с испугу не войдет человеку в голову.
Федя Скворцов, боец опытный, битый - до этого два
легких ранения получил, убитых и раненых навидался -
не запаниковал, не задергался, хотя в ботинке начало
жечь, нога перестала шевелиться и слышать себя. Он
дождался, когда уймется пулемет. Вылез из своей
нечаянной, ненадежной ухоронки и пополз, стараясь
прижиматься ближе к бревенчатому брусу, под которым и
которым скреплялся настил моста, но уж из бревешек
потоньше. В одном месте уцелел пролет перил. Федя
взнял себя, переб
...Закладка в соц.сетях
