Жанр: Драма
Рассказы
...егошеньки... Кабы я знал? - Он говорил, а сам не трогался с места, пряча глаза под
окустившиеся брови и все шарил вокруг себя руками.
- Когда зайдете в корабль, в боковом клапане нажмите кнопку с буквами "НЗ" - и все
вам откроется: термос, пакеты и тюбики с божьей пищей.
- Мне, поди-ка, нельзя? - напряженным сипом произнес Захар Куприянович. Не
поворачиваясь, он потыкал пальцем через плечо в сторону корабля. - Туды нельзя... военная
тайна... то да се... А может, я шпиён? - Захар Куприянович сам, должно быть, удивился
такому предположению и даже как-то взорлил над костром.
Грудь у него выпятилась, и один глаз прищурился. Очень он нравился себе в данный
момент, рот вот только кривился от старой контузии да по природной смешливости, а так что
ж, так хоть сейчас в разведчики. Но космонавт осадил его на землю, сказавши, что шпиёны
ходят в шляпах, в макинтошах широкоплечих, монокль у них в глазу, серебряные зубы во рту, в
руке тросточка, в тросточке фотоаппарат и пилюли с ядом. В этом деле он уж как-нибудь
разбирается.
Захар Куприянович крякнул и решительно направился к кораблю. Все он нашел быстро и,
вернувшись, восторженно покрутил головой:
- А кнопок! А механизьмов! Ну, паря, и машина! Чистота в ей и порядок. Как ты все и
помнишь только?! - Он постукал по своему лбу кулаком, наливая из термоса в колпачок
кофе. - Сельсовет у тебя потому что крепкий... - И тут же, как бы самому себе,
рассудительно утвердил, показывая наверх: - Да уж всякова якова туды не пошлют!
От кофе Захар Куприянович отказался, а вот фруктовой смеси из тюбика попробовал,
выдавив немножко на ладонь. Прежде чем лизнуть, понюхал, зацепил языком багровый
червячок, зажмурился, прислушался к чему-то, подержав во рту смесь, проглотил ее и почмокал
губами;
- Еда-а-а-а!
Он курил, поджидая, когда напьется кофе космонавт, и сразу потребовал, чтобы тот
ложился обратно на лапник.
- Ногу погляжу. Чего у тебя там? Не перелом, думаю. При переломе не шутковал бы...
Захар Куприянович сильно надавил на колено, затем на икру, и когда космонавт замычал
от боли, приподнялся с корточек, стал размышлять, почесывая затылок;
- Разрезать придется, Алек Митрич. А костюм-то казенный, дорогой, поди-ко?!
- Дорогой. Очень. Но ничего не поделаешь. Режьте.
Лесник направился к пошатнувшемуся кедру с развилом, и только теперь Олег
Дмитриевич заметил на окостенелом суку кедра висящее ружье, патронташ с ножнами и опять
подумал, что холодно леснику в одной рубахе, да еще с распахнутым воротом. Но когда снова
увидел Захара Куприяновича возле себя, грудастого, краснощекого и почувствовал на голой
уже ноге ненастывшие его руки, успокоился, заключив, что это и есть истинный сибиряк, о
которых много говорят и пишут, а осталось их не больше, чем уссурийских тигров в тайге, -
отдельные лишь семьи, которые в лесах затерялись.
Перетянув ногу бинтами, взятыми из аптечки корабля, Захар Куприянович сказал, что
ничего будто бы особенного нет, чем-то придавило голень, и вот опухла нога, но идти он едва
ли сможет и что загорать им придется здесь до вечера.
- А вечером что? - спросил космонавт, ругая про себя конструкторов, до того
облегчивших корабль и так уверенных в точной его посадке, что наземной связи они не
придали почти никакого значения, и она накрылась еще на старте, при прохождении кораблем
земной атмосферы. Древняя, но прочная привычка русских людей: поставить хороший дом да
прибить к дверям худые ручки, дотащится, видать, до второго тысячелетия и, может быть, даже
его переживёт.
Уйти от корабля, даже если бы и нога была здорова, космонавт не мог до тех пор, пока
сюда не прибудут люди, которым нужно передать машину.
- Так что же вечером? - повторил Олег Дмитриевич вопрос впавшему в полусон и
задумчивость леснику.
- Вечером? - встряхнулся старик. И космонавт понял, что он держится с людьми
напряженно оттого, что сильно оконтужен. - Вечером Антошка придет, - отозвался Захар
Куприянович и, как бы угадывая мысли космонавта, молвил: - Извини. Бывает со мной.
Затупляется тут, - постукал он себя по лбу и откашлявшись, продолжал: - Не мое это дело,
как говорится, но вот что все же вдичь мне, Алек Митрич? Вот приземлился ты, слава богу,
можно сказать, благополучно, а ни теплых вещей при тебе, ни оружия, ну никакого земного
приспособления и провианту? Вот и Беляев с Леоновым пали в Перьмскую землю, так их тоже,
по слухам, одевали местные жители?..
У лесника был мягкий говор, и космонавт, слушая, как он распевно тянул гласные "а" и
"е", усмехнулся про себя, вспомнив, что представлял выговор сибиряков по хору, который, как
и Волжский, и Уральский, в основном нажимают на букву "о", заворачивая ее тележным
колесом - тем самым люди искусства упорно передают местный колорит и особенность
говора, а получается, что везде одинаково кругло окают, и это очень смешно, но не очень
оригинально.
- А ежели бы я в самом деле шпиён оказался? - донимал тем временем Захар
Куприянович. - А хуже того - беглый бандит какой? Ну, а пронеси тебя лешаки в чужое
осударство?
- Это исключено, отец, - уже сухо, отчужденно сказал космонавт и, поправляя
неловкость, громче добавил: - Каждый грамм в корабле рассчитан...
- Так-то оно так. Ученые, они, конечно, знают, что к чему. И все же наперед учитывать
надо бы земное имущество. А то из-за пустяка какова такая важная работа может насмарку
пойти... Вон в семисят первом году трое сразу загинуло. Какие ребята загинули! Расея вся
плакала об их... - Лесник сурово шевельнул бровями и печально продолжал: - Я как сейчас
помню, сообщенье об взлете передали, а моя клуха в слезы: "Зачем же троих да в троицу?
Небо-то примет, а земля как?" Я ее чуть не пришиб потом. Накаркала, говорю, клятая,
накаркала!..
- Что, серьезно так и сказала? - приподнялся на лапнике космонавт, пораженно
уставившись на лесника.
- Врать буду?! Она у меня не то кликуша, не то блаженная, не то еще какая... Как меня
на фронте ранило почти до смерти - в горячке валялась, пока я не отошел... Вот и не верь во
всякую хреновину! С одной стороны высший класс науки, люди на небеси, как в заезжем доме,
а в тайге нашей все еще темнота да суеверие... Но душа-то человеческая везде по-одинаковому
чувствует горе и радость. Скажи, не так?
- Так, Захар Куприянович, так. И плакали по космонавтам мы теми же слезами. - Олег
Дмитриевич задумался, прикрыл глаза. - И что еще будет?.. Освоение морей и океанов,
открытие Америки взяло у человечества столько жизней!.. Так ведь это дома, на земле...
Там, - кивнул космонавт головою в небо, - все сложней... Там море без конца и края, темное,
немое... Но и там будут свои Робинзоны... Так уж, видать, на роду написано человеку - к
совершенству и открытиям через беды и потери...
Захар Куприянович слушал космонавта не перебивая, хмурясь все больше и больше, затем
двинул ногой в костер обгоревшие на концах бревешки, выхватил топор из кедра, одним махом
располовинил толстый чурбак, пристроил поленья шалашом и мотнул головой:
- Пойду дров расстараюсь, а ты подремли, коли не окоченел вовсе.
- Нет, мне тепло.
- Да оно холодов-то больших и нет. Сёдня с утра семь было, ополудень того меньше.
Ноябрьская еще погода. Вот уж к рожеству заверне-о-о-от! Тогда уж тута не садись! В Крым
меть! Я там воевал, - пояснил лесник. - Благодать там! Да вот жить меня все же потянуло
сюда... Н-нда-а-а-а, вот и по твоему рассужденью выходит: дом родной, он хоть какой суровай,
а краше его во всем свете нету...
- Как же найдет нас Антошка? - чувствуя, что лесника потянуло на долгий разговор,
прервал его космонавт. - И кто он такой?
- Антошка-то? А варнак! Юбилейного выпрыску варнак! К двадцатилетию Победы
выскочил на свет, а известно: поздний грех грешнее всех. Наказанье мне в образе его от бога
выпало за тот грех. Держу при себе. Ежели в город отпустить - он там всех девок
перешшупает - такой он у меня развытной да боевой! На алименты истратит всего себя!.. -
Лесник сокрушенно покачал головой, и, придвинувшись, доверительно сообщил: - Вот и лес
кругом, сплошная тайга, а он и здесь эти, как их, кадры находит! То на лесоучастке, то в
путевой казарме... Как марал, кадру чует носом и бежит к ей, аж валежник трешшыт!
Шийдисят верст ему не околица! Деру его, деру, а толку...
Захар Куприянович плюнул под ноги и шагнул по мелкому еще снегу к кедру с
отростком-сухариной. Космонавт не мог понять: отчего же это у одного дерева стволы разного
цвета? Стукнул обухом по сухарине Захар Куприянович, прислушался, как прошел звон от
комля до вершины по дрогнувшему дереву, и, поплевав на руки, крепко ахая к каждому взмаху,
стал отделять от кедра белый, на мамонтовый бивень похожий, отросток, соря крупно
зарубленной щепой на стороны.
Свалив сухарину, лесник раскряжевал ее, поколол на сутунки и подладил огонь, и без того
горевший пылко, но по-печному ровно, без искр и трескотни. Кедр без братнего ствола
сделался кособоким, растрепанным, в нем возникла просветь, и в самой тайге тоже
образовалась проглядина. "В любом месте, в любом отрезке жизни все на своем месте
находится", - с легкой грустью отметил космонавт.
Присевши на розовенькое внутри кедровое полено, Захар Куприянович принялся крутить
цигарку, отдыхиваясь, не спеша. На круто выдавшихся надбровьях его висели осколки щепы,
переносицу окропило потом. Олег Дмитриевич успел выпить еще колпачок кофе, выдавил
тюбик белковой смеси и мечтательно сказал:
- Хлебца бы краюшечку, ржаного, с корочкой!
Лесник через плечо покосился на него, искривил рот в улыбке, и получилась она
усмешкой.
- Что, ангел небесный, на искусственном-то питанье летать будешь, а на гульбу уж,
значит не потянет? - и поглядел на небо. - Скоро-скоро постолую тебя ладом, будет хлебец и
похлебка, а ежели разрешается, то и стопка. А покуль скажи, Алек Митрич: винтолет прилетит
- ему нужна площадка или как? Я вон дров наготовил для сигнала, если что...
- Поляна есть?
- Как не быть. В версте, чуть боле - мой покос. Надо сигналить, дак я и стог зажгу...
- Ну, зачем же сено губить! Попробуем до корабля добраться. Там у меня кое-что
посущественней есть для сигналов...
- Дело твое, - спокойно сказал Захар Куприянович, подставляя космонавту плечо. -
Но коли потребуется, избу спалю - не иэубычусь...
Космонавт поднялся, шагнул и, охнув от боли, почти повис на Захаре Куприяновиче, Тот
ловко подхватил его под мышку и понес, давая ему лишь слегка опираться здоровой ногой.
Получалось так, что будто бы космонавт шел сам, но он лишь успевал перебирать ногами.
Волною повалило полосу хвойного подлеска. Начисто снесло зеленую шапку с огромного
кедра. Ударившись о ствол другого дерева, корабль уже боком, взадир прошелся по нему,
сорвал ветви, располосовал темную рубаху с розовой подоплекой, а попутно посшибал и
наружные присоски антенн с корпуса корабля.
"Ах, дура, дура моторная! - изругал себя космонавт, глядя на кедр. - Нашел время
разгадывать загадки. А если б на скалы попал или в жилое место?.."
Под кораблем и вокруг него оплавился снег, видны сделались круглые прожилистые
листья лесного копытника, заячьей капусты, низкорослого, старчески седого хвоща, и свежо
рдела на белом мху осыпавшаяся брусника, жесткие листья брусничника раскидало по земле.
Всюду валялись прелые, кедровками обработанные, шишки, иголки острой травы протыкали
мох, примороженные стебли морошки с жухлым листом вырвало и смело под дерева. Гибкий
березник-чапыжник с позолотою редкого листа на кронах, разбежавшийся по ближней гривке,
встревоженно разбросало по сторонам, а пихтарник, скрывающийся под ним, заголило сизым
исподом кверху.
Вдали, над вершинами кедрачей, туманились крупные горы - шиханы. Ржавый останец с
прожильями снега в падях и темными былками хребтовника, курился, будто корабль перед
стартом. За перевалами садилось солнце, яркое, но уже по-зимнему остывшее, не ослепляющее.
Тени от деревьев чуть обозначились, и у корабля стала проступать голубоватая тень. Где-то
разнобойно крякали кедровки, стучал дятел, вишневоголовая птичка звонко и четко строчила на
крестовнике пихты, повернувшись на солнце дергающимся клювом.
"Люди добрые, хорошо-то как!" - умилился Олег Дмитриевич и, наклонившись, сорвал
щепотку брусники. Ягода была налита дремучим соком тайги. Она прошлась по крови
космонавта холодным током, и он не только слухом и глазами, а телом ощутил родную землю,
ощутил и вдруг почувствовал, как снова, теперь уже осознанно царапнуло горло. "Вот еще!.."
Подняв лицо к небу, космонавт скрипуче прокашлялся и попросил лесника помочь ему
подняться в корабль. Он подал Захару Куприяновичу плоский ящичек, мягкий саквояж с
замысловатой застежкой и осторожно опустился на землю.
Когда они отошли шагов на десять, Олег Дмитриевич оглянулся, полюбовался еще раз
кораблем и обнаружил, что формой своей, хотя отдаленно, он и в самом деле напоминает
тульский самовар с узкой покатистой талией.
Корабли-одиночки, корабли-разведчики и одновременно испытательные лаборатории
новой, не так давно открытой плазменной энергии - не прихоть и не фокусы ученых, а острая
необходимость. В требухе матери-Земли, вежливо называемой недрами, - скоро ничего уже не
останется из того, что можно сжечь, переплавить: все перерыто, сожжено, и реки земли
сделались застойными грязными лужами. Когда-то бодро называемые водохранилищами и
даже морями, лужи эти все еще крутили устарелые турбинные станции, снабжая
электроэнергией задыхающиеся дымом и копотью города. Но вода в них уже не годилась для
жизни. Надо было снова вернуть людям реки, надо было лечить Землю, возвращая ей дыхание,
плодотворность, красоту.
Старинное, гамлетовское "Быть или не быть..." объединило усилия и разум ученых
Земли, и вот спасение от всех бед, надежда на будущее - новая энергия, которая не горела, не
взрывалась, не грозила удушьем и отравой всему живому, энергия, заключенная в
сверхпрочном поясе этого корабля-"самовара", подобная ртути, что разъединяясь на частицы,
давала импульсы колоссальной силы, а затем кристаллами скатывалась в вакуумные камеры,
где, опять же подобно шарикам ртути, соединялась с другими, "отработавшимися" уже
кристаллами и, снова обратившись в массу, возвращала в себя и отдавала ту недостающую
частицу, которая была истрачена при расщеплении, таким вот путем образуя нить или цепь
(этому даже и названия еще не было) бесконечно возникающей энергии, способной спасти все
сущее на Земле и помочь человечеству в продвижении к другим планетам...
Открытие было настолько ошеломляющим, что о нем еще не решались громко говорить,
да и как объяснить это земному обществу, в котором одни члены мыслят тысячелетиями
вперед, другие - все тем же древним способом: горючими и взрывчатыми веществами
истребляют себе подобных, а племена, обитающие где-то возле романтического озера Чад,
ведут первобытный товарообмен между собою...
Ах, как много зависело и зависит от этого "самоварчика", на котором летал и
благополучно возвратился "домой" русский космонавт! Все лучшие умы человечества, с верой
и надеждой, может быть, большей верой, чем древние ждали когда-то пришествие Христа -
избавителя от всех бед, - ждут его, обыкновенного человека, сына Земли, который и сам еще
не вполне осознавал значение и важность работы, проделанной им.
- Так какова, отец, таратайка? - продолжая глядеть на корабль и размышляя о своем,
полюбопытствовал космонавт.
- Да-а, паря, таратайка знатная! - подтвердил Захар Куприянович. - Умные люди ее
придумали. Но я нонче уж ничему не удивляюсь. Увидел в двадцатом годе на Сибирском
тракту "Аму" - как удивился, так с тех пор и хожу с раскрытым ртом... Сам посуди, -
помогая двигаться космонавту к костру, рассуждал лесник. - При мне появилось столько
всего, что и не перечесть: от резинового колеса и велосипеда вплоть до бритвы-жужжалки и
твово самовара! Я если нонче увижу телегу, ладом сделанную, либо сбрую конскую, руками, а
не ногами сшитую, - пожалуй больше удивлюся...
Он опустил космонавта на лапник, набросил на спину его полушубок, поворошил огонь и
прикурил от уголька.
- Нога-то чё? Тебе ведь придется строевым к правительству подходить. Как,
захромаешь?! - Захар Куприянович подморгнул Олегу Дмитриевичу, развел широкий рот в
кривой улыбке, должно быть, ясно себе представляя, как это космонавт пошкондыбает по
красной дорожке от самолета к трибуне.
- Врачи наладят, - охладил его космонавт. - У нас врачи новую ногу приклепают - и
никто не заметит!..
Захар Куприянович поворошился у огня, устроился на чурбаке, широко расставил колени.
- Фартовые вы! - Олег Дмитриевич вопросительно поднял брови. - Фартовые,
говорю, - уже уверенно продолжал старик. - Вот слетаете туды, - ткнул он махорочной
цигаркой в небо, - и все вам почести: Героя Звезду, правительство с обниманием навстречу!
Ну, само собой, фатера, зарплата хорошая... А если, не дай бог, загинет который - семью в
нужде не оставят, всяким довольством наделят...
- Ну, а как же иначе, отец? Что в этом плохого?
- Плохого, конечно, ничего нет. Все очень правильно. На рыск идете... Но вот, Алек
Митрич, что я скажу. Ты токо не обижайся, ладно?
- Постараюсь.
- Вот и молодец! Так вот, как на духу ответь ты мне, Алек Митрич: скажем, солдат,
обыкновенный солдат, когда из окопу вылазил и в атаку шел... а солдат штука шибко чутливая,
и другой раз он твердо знал, что поднялся в последнюю атаку. Но совсем он нетвердо знал -
схоронят ли его по обряду христианскому. И еще не знал что с семьей его будет. О почестях, об
Герое он и подавно не думал - сполнял свое солдатское дело, как до этого сполнял работу в
поле либо на заводе... Так вот скажи ты мне, Алек Митрич, только без лукавства, по совести
скажи: кто больше герой - ты или тот бедолага-солдат?
- Тут двух ответов быть не может, отец, - строго произнес космонавт. - Как не могло
быть ни нас, ни нашей работы, если б не тот русский солдат.
Захар Куприянович глядел на огонь, плотно сомкнув так и не распрямляющиеся губы, и
через время перехваченным голосом просипел:
- Спасибо. - Помолчав, он откашлялся и, ровно бы оправдываясь, добавил: - Одно
время совсем забывать стали о нашем брате солдате. Вроде бы сполнил он свое дело - и с возу
долой! Вроде бы уж и поминать сделалось неловко, что фронтовик ты, окопный страдалец.
Награды перестали носить фронтовики, по яшшыкам заперли... Это как пережить нам, войну
заломавшим? Это ведь шибко обидно, Алек Митрич, шибко обидно... Вот я и проверил твою
совесть, кинул вопросик язвенный. Ты уж не обижайся...
- У меня отец тоже фронтовик. Рядовой. Минометчик.
- А-а! Вот видишь, вот видишь! - Лицо Захара Куприяновича прояснилось, голос
сделался родственней. - Да у нас ведь искорень все от войны пострадавшие, куда ни плюнь -
в бойца попадешь боевого либо трудового. И не след плеваться. Я ж, грешник, смотрел на
космонавтов по телевизору и думал: испортят ребят славой, шумом, сладкой едой... Вишь вот
- ошибся! Неладно думал. Прости. И жене этого разговора не передавай.
"Фартовые, - повторил про себя космонавт. - У всякого времени, между прочим, были
свои баловни и свои герои, но не все пыжились от этого, а стеснялись своего положения. И
вызывающий ответ одного из первых космонавтов на глупый вопрос какого-то заслуженного
пенсионера, ставший злой поговоркой: "Где лучше жить - на земле или в космосе?" - "На
земле! После того как слетаешь в космос!" - был продиктован чувством неловкости и досады,
и ничем другим".
- Я не могу ничего передать своей жене, Захар Куприянович, потому что не женат.
- Н-н-но-о-о?! Худо дело, худо! - Захар Куприянович, стараясь держаться в дружеском
тоне, почесал голову под шапкой. - Это ведь они, девки-то как мухи на мед, на тебя
набросятся и закружат! Закружа-а-ат. Не старый еще, при деньгах хороших, на виду у всего
народа! Закружа-а-аат! Ты, паря, уши-то не развешивай, какую попало не бери, а то нарвешься
на красотку - сам себе не рад будешь!..
Олег Дмитриевич улыбался, слушая ровную текучую речь Захара Куприяновича, его
полунасмешливые советы по части выбора половины и все время пытался представить своего
отца на месте лесника. Ничего из этого не выходило. Тот застенчивый, потерянный вроде бы в
жизни, чем-то напоминающий чеховского интеллигентного чиновника, хотя вечный работяга
сам и произошел из рабочей семьи. Говорят: баба за мужиком. А у его родителей все
получилось наоборот. Пока мать жила - и отец как отец был, хозяин дома, глава, что ли. Но
перед самой войной свернула тяжкая болезнь полнощекую, бегучую, резвую мать и унесла ее в
какой-то месяц-два в могилу, и сразу отец сиротой стал, Олег и подавно.
До десяти лет, пока отец с войны не возвратился, Олег воспитывался у тети Ксаны. И
устал. Устал от ее правильности, нерусской какой-то правильности, от сознания места, какое он
занимал в чужой семье.
Было у тетки еще двое детей - дочь и сын. И все, что делалось или покупалось для них,
делалось и покупалось для него. Но только яблоко ему почему-то попадалось с червяком,
штаны заплатанные, ботинки поношенные, тарелка за столом в последнюю очередь... Ему все
время давали почувствовать - чье он ест и пьет. И он не забывал об этом. Если поливал огород
- не считал за труд принести лишнюю бадью воды, если чистил свинарник - выскабливал его
до желтизны, если рвал рубаху - дрожал осиновым листом; разбитое стекло спешил сам и
застеклить, хотя тетя Ксана никогда его не била, а своих лупцевала походя, и они с неприязнью,
порой и враждебностью относились к сводному брату, вредили ему чем могли. Тетушка,
горюнясь лицом, часто повторяла: "Олежек, тебе полагается быть поскромнее да потише.
Ласковый теленок две матки сосет, грубой - ни одной..."
И это было хуже побоев.
Как же он был счастлив, когда вернулся с войны отец. Униженно выслушав тетю Ксану и
униженно же отблагодарив ее старомодным поклоном за все, что она сделала для сына, отец
отремонтировал хлев, покрыл заново крышу на домине тетушки, подладил мебель, переложил
печь, из старого теса выстрогал "гардероп" - и не взял, к радости Олега, никаких денег за это
и ничего из шмуток, "заведенных сиротке". Он взял сына за руку и увел его с собою.
Отец по профессии столяр-краснодеревщик, и поселились они жить в узенькой комнатке
при мебельном комбинате. После смерти матери тихоня-отец пристрастился к выпивке, а на
войне еще больше втянулся в это дело. Олег привык к нему пьяненькому и любил его
пьяненького, смущенного и доброго. Воля Олегу была полная - живи и учись как знаешь,
обихаживай дом как умеешь. И Олег учился ни шатко, ни валко, дом вел так же, однако к
самостоятельности привык рано. Отец чем дальше жил и работал, тем больше ударялся в
домашний юмор, называл себя столяром-краснодырщиком, краснодальщиком,
краснодарильщиком и еще как-то. На комбинате заработки после войны были худые, отец
халтурил на дому: делал скамьи, табуретки, столы и коронную свою продукцию -
"гардеропы". Приморский городишко и особенно окраинные его поселки были забиты
отцовскими неуклюжими "гардеропами". В любом доме Олег натыкался на эти громоздкие
сооружения, покрашенные вонючим, долго не сохнущим лаком. За "гардеропы" в дому их не
переводилась еда, стирали им бабенки, изредка подбирали в комнате, где все пропахло лаком,
стружками и рыбьим клеем.
Как хорошо, как дружно жили они с отцом! Один раз, один только раз отец наказал его.
Олегу шел шестнадцатый год. Он ходил в порт на разделку рыбы вместе с поселковыми
ребятами, выпил там и покурил. Отец снял со стены старый солдатский ремень и попытался
отстегать Олега. Покорно стоял паренек среди комнаты, а отец хвостал его мягким концом
ремня и задышливо кричал: "Хочешь, как я?! Хочешь, как я?! Пьянчужкой чтобы?.."
Потом он отбросил ремень, сел к столу и заплакал: "Конечно, была бы мать жива, разве
бы распустила она тебя так..."
Олег подошел, обнял отца; сухонького, слабого, и поцеловал его руку, опятнанную
краской...
С тех пор он никогда не напивался. Курить, правда научился, но в летной школе пришлось
и с этой привычкой расстаться. А отец, как жил, так и живет в приморском городишке, в той
самой комнатке, обитой изнутри квадратами фанеры, и никакими путями не вызволить его
оттуда. "Вот уж когда женишься, внуки пойдут... А пока не тревожь ты меня, сынок. Мне здесь
хорошо. Все меня знают..."
Суетятся сейчас соседи, особенно соседки. В поселке дым коромыслом! - снаряжают
отца в дорогу. А он, страшась этой дороги и всего, что за нею должно последовать,
хорохорится: "Мы, столяры-краснодырщики, нигде не пропадем!"
Космонавт улыбнулся и тут же с тревогой подумал: "Не сказали бы отцу, что я потерялся.
Сердчишко-то у него..." - И вспомнилось ему, как после гибели Комарова отец, наученный,
должно быть, соседками, намекал в письме, будто космонавт выбрался из ракеты в океан и
плавает на резиновой лодке, и надо бы искать его, не отступаться. Слышал о Комарове отец в
поселковой бане, и в бане уж зря не скажут, сам, мол, знаешь - от веку все сбывалось, что
здесь говорили... Олег прочел послание отца друзьям.
Покоренные простодушием письма, космонавты весь вечер проговорили о доброте и
бескорыстии своего народа, и так уж получилось, что письмо то вроде бы и горе подрастопило,
начала исчезать подавленность. Но не успели пережить одну беду, как громом с ясного неба
ударила гибель Юры, а вскоре целиком экипаж "Союза"... Сколько же еще возьмет славных
братьев это самое завоевание космоса?! Слово-то какое - завоевание!
- Захар Куприянович, как скоро придет этот самый варнак Антошка?
- Антошка-то? - Захар Куприянович передернул плечами, посмотрел выше кедров. - А
скоро и будет. Вот стрельнем - он и будет! - Лесник снял с дерева двустволку, поднял ее на
вытянутой руке и сделал дуплет. Выбросив пустые гильзы, зарядил ружье, чуть пошабашил и
еще сделал дуплет. - Скоро будет, - прибавил он, цепляя ружье на сук. - Я думал, ты
задремал?
- Об отце я думал. Беспокоится старик.
- Как не беспокоиться? Дело ваше рысковое, говорю. Матери-то нет? Нету-у... Значит,
отцу за двоих угнет
...Закладка в соц.сетях
