Жанр: Драма
Рассказы
...сь в мокром снегу,
отряхнулись и замерли в отдалении, ожидая приказаний.
Мы вооружены кто чем. Мой товарищ -
фотоаппаратом, старшой и пастухи - ружьями,
ребятишки - палками.
- Собак не перебейте, - оглядев все наше воинство,
серьезно предупредил Матвей, - собаки - золото,
медведь - дерьмо! - И пошел вперед косолапо,
усадисто. Мы за ним. Парнишки, напряженные,
подобранные, бледные - сзади.
- Ну как, страшно? - спросил одного парнишку
старший вогул и потряс головой, засверкав узенькими
смеющимися глазами: - Уй-буй-бы-ыыыр! Страшно!
Парнишки вежливо посмеялись. Мы тоже.
Обогнав хозяев, собаки приблизились к задранному
бычку и сначала медленно, затем все убыстряя, убыстряя
ход, закружились возле туши, тычась носами в снег, в
грязь. Ноздри собак, сырые, чутко вздрагивающие от
напряжения, работали, посипывая, вычихивая что-то их
раздражающее, едкое, все заметнее поднималась шерсть
на загривках псов. Доверительное почтение вызывали
вогульские лайки - они уж никогда не подведут
человека, сделают свое дело верно, достойно, и
никакому зверю от них никуда не деться.
Забирая все шире круги, отклоняясь все дальше к
стланикам и мокро чернеющему за ними реденькому лесу,
лайки взвизгнули, будто одновременно наступили на
острое, и пошли по направлению распадка, белеющему
впадиной средь леска. Еще раз, уже мимолетно, мы
увидели лаек в отдалении, на пестро вытаявшей поляне.
Псы шли челночно: сука - влево, кобель - вправо, через
какое-то время встречались и, вроде бы не замечая друг
дружку, расходились по сторонам. Без шума, суеты,
уверенно шли собаки к зверю. Чувствовалось, вот-вот они
его поднимут, сердце в груди заранее холодело,
томилось и обмирало.
Звонко и очень уж домашне с простодушно-злым и в
то же время радостным ликованием вскрикивала сука,
ровно бы найдя пьяного мужика под забором: "Так вот где
ты, бесстыжая харя, валяешься!"
Сшибая с перевитого стланика тяжелое мокро,
ринулся на ее крик кобель, забухав на ходу срывистым
лаем. Кусты стлаников дрогнули, зашевелились,
затрещали, ухнул в них намокший снег, раздался храп,
поднялась яростная возня - кобель кого-то рвал или
кобеля рвали? Сука, взрыдывая, давясь собственным
голосом, билась в кустах, помогая кобелю. Зверь не
хотел выходить из густой шараги - видно, понимал: пока
он тут, собаки ему не так страшны, никто его здесь не
пристрелит.
- Я говорил, далеко не уйдет, - повернулся Матвей к
молодому вогулу. - Обожрался! Мясо бросить жалко! -
И, поощряя собак или напоминая о себе, загулькал, валяя
язык во рту: - Ур-лю-лю-лю-у-у!
Кобель, будто колуном рубанув, ахнул в ответ, сучка
совсем уж по-бабьи залилась, зарыдала. Зверь, судя по
извилисто заметавшейся молнии, по сталисто
отблескивающим кустам, стронулся, не выдержав натиска
собак.
Матвей снял ружье с плеча, взвел курки, скользнул по
нас беглым взглядом; лицо его отвердело, скулы как бы
круче сделались, челюсти проступили резче.
Переглянувшись со своим молодым напарником и что-то
ему взглядом сказав, он выдвинулся вперед шага на три,
приказав нам жестом оставаться на месте.
И в этот миг все мы увидели черное, на человека
похожее туловище, вылетевшее из кустов и ударившееся
бежать вниз по пестрой поляне. Но за "штаны" его
теребила мокрая и оттого казавшаяся совершенно
махонькой и ничтожной по сравнению со зверем сучка. Со
всех сторон наседал на отмахивающегося медведя
кобель, так что уж сдавалось, будто кобель не один, а по
меньшей мере их три. Собаки теснили зверя в нашу
сторону, но он догадывался, что его здесь ждет,
сопротивлялся, пробовал снова заскочить в кусты, делал
броски туда-сюда, кружился на месте, к нам не шел,
однако в другое место его не пускали собаки, то и дело
поднимающие медведя с четырех лап на две. Были они,
эти задние лапы, коротки, ровно бы в низко спустившихся
галифе, которые мешали зверю шагать.
"Ау-мау-оррх!" - утробным голосом взревел медведь
и беспомощно сел на размешанный грязный снег. В
нелепой его позе, в бесполезном отмахивании лапами, в
бросках, хотя и резких, но уже усталых, почувствовалась
обреченность, в голосе - отчаянье.
Собаки неумолимо пятили зверя под выстрел.
Ребятишкам велено было отойти к кустам, что они тут же
и охотно исполнили. Мой товарищ держал наизготовке
фотоаппарат, старшой - ружье. Я видел и слышал, как
чем-то позвякивал фотоаппарат, ружья у пастухов не
качались, прямо-таки зыбались в руках. Медлительные
вогулы с неожиданной проворностью разбежались на
стороны. Матвей вскинул ружье, что-то крикнул собакам,
они отпрянули от зверя, и без промедления, один за
другим, раздались два выстрела.
"Ау-мау-оррх!" - совсем уж мучительно, показалось,
даже раскаянно не проревел, а пьяно выхаркнул медведь и
в последней попытке рванулся к кустам, но что-то
отяжелело в нем; зверь все же осилился, поднял себя и,
уже не отбиваясь от собак, вроде бы и внимания на них не
обращая, слепо метнулся с поляны.
Молодой вогул упал на колено, ружье его деловито
булькнуло. Эхо не откликнулось в горах и расщелинах,
выстрел не раскатился по хребту, пуля, вроде бы
ощутимая слухом, вошла в мягкое и завязла. "0-ооо-оууухх!"
- длинно, со скорбным облегчением выдохнул
зверь, подрубленно валясь на землю. Скомканно
закаталась темная туша по размешанному снегу. Зверь
лапами выдирал траву, выцарапывал и перемалывал
коренья, ломал о камни железные когти. Собаки, беснуясь,
крутились на нем, с ожесточением и торжеством рвали
зубами медвежью шерсть, захлебываясь ею. Зверь
дергался все отрывистей, судорожней, реже и, наконец,
перестал вовсе шевелиться, только из глубины его, из
чрева, набитого мясом бычка, ровно бы задевая ребристое
горло железной цепью, катился рокот, утишаясь хрипом и
сиплым стенанием, да в медленно угасающих, но все еще
осмысленно глядящих глазах оставалось понимание
смерти и несогласие с нею.
Мы подошли к убитому зверю. Его горячая пасть еще
парила, по снегу и траве, дымясь, расплывалась кровь.
Морда зверя по глаза измазана сукровицей и зеленой
поедью телка, под когтями засохла грязь и кровь - не
успел обиходить себя медведь, обжорство его свалило в
сон, а вообще-то он зверь чистоплотный.
- Что же вы не дали выстрелить? - с упреком
набросились наши на вогулов.
- Фотографируйтесь! - посмеиваясь, сказал Матвей
и, вынув из ножен сточенный нож с незамысловатой
деревянной ручкой, перехватил горло зверя. - Сами
убили, скажете. Поверят!
- Мы не выдадим, - тоже посмеиваясь, добавил
молодой вогул и, свежуя зверя, серьезно уже пояснил,
кивнув на унявшихся, зализывающих себя псов: -
Постреляете нечаянно. Что мы здесь без них?
Вечером был пир на весь поднебесный мир - мясо по
выбору: кто хочет медвежатины - пожалуйста! Сами
добыли! Кто хочет телятины - знай рубай: медведь
порадел. Кто хочет птичинки - лакомься: вогулы на пути
к нам четырех куропанов сшибли.
Вогулы посмеивались, слушая нашу болтовню и
песни, которые во всю головушку ревели ребятишкипастушата,
возбужденные таким бурным ходом жизни.
Поздней ночью вогулы уехали к своему стаду
оленей.
Утром мы проснулись и видим: Устин опять чего-то
хлебает, опять обиженно глядит в пространство и,
гундося, извещает:
- Беда, ребята!
- Снова задрал?
- Не задрал покудова, но собирается...
"А как же тогда вся эта ваша и вогульская вера, что у
каждого медведя свой район промысла?" - хотелось
спросить у пастуха, да ему не до споров было.
Еще когда мы всходили на Кваркуш, увидели до
болони оцарапанные, в занозы исполосованные стволы
деревьев, и старшой наш объяснил: восставшие из берлог
медведи обтачивали об дерево за зиму отросшие когти.
Один из наших спутников его оспорил; дело, мол, не
только в обтачивании когтей, таким, мол, образом
медведи отмечают место своего обитания, рост свой -
чем выше царапины на дереве, тем-де я могучей, значит,
бойся меня, на пути не попадайся.
- Так оно, поди-ко, так, - кивали головами вогулы,
когда их спросили об этом, но не понять было:
подтверждают они такую теорию или относятся к
причудам зверей так же, как к домыслам заезжих людей,
со снисходительным почтением, храня, однако, в себе им
лишь известные, а нам недоступные да и не нужные
смысл и тайну всего сущего в жизни древней и
загадочной тайги.
Позднее от других охотников слышал я, что в
обжитых российских лесах, где медведя мало, а корму, в
том числе и хлебного, много, зверь утратил сторожевую
привычку. Но северный, горный медведь живет по
другим, более суровым и жестоким законам. Если он за
лето, которое тут совсем коротко, не нагуляет жира, то
останется шатуном или иссохнет зимой в берлоге.
Означенный когтями рубеж не всегда действовал
устрашающе, и возле "хозяина", более сильного,
ловкого, пасся "приживала", доедая после него остатки
дохлятины, потихоньку воруя и пакостя. Постепенно
такой вот "приживала" делался хитрее, ловчее и
коварнее самого "хозяина". Не раз и не два видели люди,
как смертельно дрались северные медведи, и случалось,
молодой зверь изгонял старого - может, своего
родителя, с наброженных, кормных владений в
малодобычливые места.
Мир диких животных так сложен, загадочен и
многообразен, что человеку-властелину лишь кажется,
будто он все про них узнал, - это одно из многих, пусть
не самых тяжелых, но и не самых простых заблуждений.
Вон даже вогулы ошиблись - они заверили на прощание
пастухов: до следующего года вокруг "Командировки"
будет покой, а меж тем косолапый бродит, караулит
момент, чтоб наброситься на скот, - не воскрес же тот,
которого мы сварили и съели, шкура его висит в
предбаннике, синея тремя пулевыми дырами, лапа,
привязанная за слегу, болтается на ветру, показывая
почти человеческую стопу, только очень уж грязную и
бескостно- пухлую.
Устин, кончив хлебать, поднял костлявый кулак к
черному потолку и поклялся:
- Я не я буду, если этого мохнорылого не угроблю
сам! - И принялся заряжать пули.
Очень уж легко и просто свалили зверя вогулы,
пастуху казалось, что и он тоже маху не даст...
На ночь пастух Устин отправился караулить медведя к
тому месту, где остались еще от задранного бычка кости
и потроха.
Снег сошел. Поляны цвели все гуще и ярче. Золотые
купавки, было сникшие и повернутые головками в одну
сторону, выпрямились, сияли, круглились на стеблях.
Птицы налетело густо. В камнях керкали куропаны; над
избушкой тянули вальдшнепы; жужжали крыльями
бекасы; всюду пиликали кулики; в междузорь еще
токовали глухари; по болотам гукали выпи и крякали
утки.
Устин совсем печальным и нервным сделался: зверь
бродил вокруг дохлятины, кряхтел, ухал, один раз даже
будто бы запустил гнилым пнем в Устина, но под выстрел
не шел.
- Ребята, попасите за меня! - всхлипнул посинелый,
мокрый, еще тощее сделавшийся Устин и замертво
свалился на нары.
Ребятишкам нравилось гарцевать на лошадях, скакать
вперегонки - скот, пригнанный на горные пастбища,
быстро нагуливал тело, сбрасывал усталость, наливался
силой. Гнуса еще никакого не было, и скотина
чувствовала себя как на курорте, может, еще лучше.
Устин проснулся через час, уставился ввалившимися
глазами в грязное окно и, царапая под рубахой ногтями,
сказал, что сна ему нет и не будет, пока он "не встренется
с им", и зачем-то спросил у нас бритву, тут же стал
править ее на ремне, возле окна, а наша шумная орда
гоношилась возле огня, варила кашу с мясом, кипятила
чай со смородинником.
Ребятишки, да и все мы, хорошо уже отдохнули после
трудного похода, отъелись мясом и налаживались в
обратный путь. Пастушата, оставив стадо на краю
поляны, пустили коней и тоже явились к костру, дурели
возле него, возились. Взрослые, как водится, их
поругивали. Они, как водится, не обращали внимания на
взрослых - это почему-то раздражительно действовало
на Устина.
- Опрокиньте котел, опрокиньте!.. - выскочив на
крыльцо, заругался он на ребят и хотел добавить: "Я вот
вас вицей, окаянных!", да не успел: вдали раздался топот,
земля задрожала, и мы увидели мчащихся коней с
разметавшимися гривами, задранными хвостами. Седло
упало под брюхо одного мерина, стремена бренчали,
щелкали о каменья подковы, поддавая еще больше страху
и без того обезумевшим лошадям.
- Ба-а-атюшки мои! - схватился за голову Устин. -
Прячьтесь! Прячьтесь! - панически взвизгнул он и сам
юркнул в избу.
Кони пастухов с растворенными, оскаленными ртами
и вытаращенными глазами промчались мимо нас,
брызнули копытами по речке и скрылись. Следом летели
наши, подбитые в пути, вьючные коняги. Фыркая,
пришлепывая губами, перла, не отставая от них, кобыла
Денисиха, о которой решался вопрос: оставлять ее тут до
осени или брать с собой - так она ослабела за дорогу.
Конский топот, звяк удил и стремян не успели
утихнуть, как накатил на "Командировку" громовой топот
и гул, и животный, вот именно животный, ни на что не
похожий рев, плотность которого разрывал какой-то
совсем уж придавленный, блеющий крик мольбы. Мы
увидели колобом катающегося по поляне
темношерстного медведя и тут только догадались, что так
вот, по-дитячьи, кричит он, брызгая мыльной пеной.
Глубокая, широко распахнутая пасть медведя, издающая
жалобный крик, накатывающийся грохот навел нас на
такой ужас, что мы захлопнули дверь избы и дружно
схватились за скобу.
С трубным гудением, чугунным стуком пролетело
мимо избушки стадо, опрокинуло котел с варевом,
ударило ведра, уронило вилы, грабли, попутно своротило
предбанник с медвежьей шкурой, в нем висящей, и,
прогромыхав по каменному дну речки, скрылось вдали.
Опасливо выглянув, мы увидели, как за баней буйной
толпой, взбухивая, ревя, кашляя, бычки и выбракованные
на мясо, недойные коровы всхрапывают, катают и
подбрасывают рогами темную тушу медведя, словно
большой тряпичный мяч. С крыльца избушки видно
втоптанную в грязь рощицу стелющихся тальников,
сваленные и расщепленные деревца, вывороченные
камни, выбитые цветы, дудки, травы - вся поляна будто
вывернута темным наружу. Задрав хвосты, грязные, с
налитыми кровью глазами, носились по хребту те самые
бычки и коровы, которых мы лупцевали прутьями на пути
к Кваркушу.
- Боже упаси, - предупредил Устин, - попасть
сейчас скотине на глаза! На рогах растащат! - И
сокрушался о лошадях; могут со страху загнать себя до
смерти - они-то знают, как страшна скотина, в которой
просыпается сотни лет дремавший дикий зверь.
Коней на другой день пригнали к нам вогулы.
Медведя, истыканного острыми рожками молодых
бычков, распоротого кривыми рогами коров, втоптанного
в грязь, размичканного, вогулы и смотреть не пошли.
Усевшись за чай, они пояснили нам, что медведь этот не
мог отобрать мясо у того, что мы убили: силы нету.
Добыть телка тоже не удавалось - скот делался
осторожен. И тогда решил косолапый взять стадо на
испуг, ворваться в него, наделать панику и под шумок
добыть свеженинки. К такому наглому "шарапу" чаще
прибегают волки, но вот и медведь решился - дурак
скребет на свой хребет!
- Ну, а теперь-то уж все или их табун тута, ведмедейто?
- спросил нахохленный Устин.
- Кто знат? Кто знат?.. - покуривая да поплевывая,
щурили узкие глаза вогулы и затяжно вздыхали: - Тайга,
парень, тайга...
Успокоившиеся, снова смирные, тупые с виду,
паслись бычки и коровы на полянах, поднимая головы,
замирали с пучком травы во рту, вслушиваясь в тишину
гор и редколесий. Долгим, спокойным взглядом
проводили они наш отряд в обратный путь.
Кони навострили уши, затревожились, сбили шаг
возле болотца. Из поваленных кустов, где валялся
растерзанный зверь, взмыл тощий коршун. Ушли в камни,
мелькнув лоскутьем облезлой шкуры, вороватые песцы и
лисы. Денисиха, подкинув мослатый зад и грохнув
вьюком, в котором были ведра, котелки, ложки,
перескочила через мокрую бочажину, фыркнув, наддала
ходу. "М-мму-у!" - дружелюбно промычал пестрый
бычок и потащился было за нами, но скоро отстал,
провожая нас сытым, полусонным взглядом.
Обомшелая, древняя тишина снова охватила горы, на
которых торопливо, ярко полыхали многоцветьем
альпийские луга. От цветов и белеющего рядом с ними
вечного снега воздух был прозрачен, сладок, и так все
вокруг покойно, величественно, что снова вселялось в
душу блаженное успокоение и не верилось, что может
свершаться в таком прекрасном мире что-нибудь коварное,
жестокое, смертельное.
1977
Виктор Астафьев
Медвежья кровь
В конце прошлого года довелось мне с попутчиками пробраться в верховья реки Малый
Абакан. Дивные его красоты описывать не стану, потому что местам абаканским миллионы, а
может, и миллиарды лет, слову же нашему - всего тыщи, и, как ни вертись, как ни изощряйся,
слабо оно и зачастую бессильно отразить могущество и дух природы. Кроме того, отразишь
увиденное диво, как и чем тебя Бог сподобил, и туда, к диву-то, и попрут любители экзотики со
спичками, с ружьями, с пилами, с топорами, острогами, взрывчаткой, да и порушат все вокруг
весело и бездумно. Я уже не один справедливый упрек получил от земляков за то, что
стравливую родную природу оглоедам-потрошителям да искателям приключений,
"расписывая" ее, но против красоты устоять очень трудно, так вот и тянет, так и подмывает
поделиться радостью приобщения к ней, прикосновения взглядом и сердцем к прекрасному.
Ввысь уходят громады гор, одна накатывает на другую, широким плечом, скалою голой
иль утесом держатся кручи над рекой. В небо вздымаются увалы, над увалами синеют
аккуратно сметанными стогами сопки, очесанные с боков вешними потоками, грозовыми
ливнями. А дальше дальние, верхние сопки похожи на праздничные куличи, облитые белым и
сладким. Там, в вышине, в позапрошлое непогожее лето не растаяли, пролежали до новых
холодов снега. Утрами плотно залегали над ними густые туманы и облака, отгораживая собою
крутые дали и вовсе уж холодные выси, запредельные для глаза и ума, доступные лишь дикому
зверю да вертолету. Душу леденит недоступностью и неподвластностью этих далей, и кровь
замирает, когда пытаешься представить, что там, за ними, за этими задумчиво-надменными
громадами. Наверное, другой свет.
Берега и склоны гор над Абаканом и по Абакану беспрерывно меняются, вода задирает
нос лодки, упирается в нее, хлещет волной и брызгами в перекатах и на порогах - не пускает
вверх река, не дает ходу лодке. Но ревет мотор, грызет воду, хлопает носом по волне - разве
железо удержишь и осилишь?!
По склонам кедрачи, кедрачи. Старых мало, все больше молодые. Редко взоймется сопка
островерхим ельником и пихтачом, сверкнет распадок или пологая покать белоствольем берез,
к ручьям и буйно вырывающимся, одичалым от завалов и каменного удушья речкам жмется
чернолесье с там и сям вознесенными над ним вдовыми раскидистыми осинами. И обязательно
на отбитой от леса, отчужденно растущей ели или пихте чернеет птица, чаще всего это ворон
или канюк. Сидит окаменело, дремлет или о чем-то думает неторопливую вечную думу.
Спугнутый звуком мотора, вдруг раскинет старый хищник широкие крылья и властно закружит
с недовольным ворчаньем иль криком над тайгой, забираясь с каждым кругом все выше, все
дальше, в доступные лишь ему глубины неба.
Лес по склонам гор смотрится как бы стоящим в грязи, загустелой, повитой жилами и
жгутами белой и рыжей пене. Но это не грязь и не пена, это крошево древних вулканических
лав. Когда-то давно, но для природы совсем недавно, выгорел таежный слой земли. Слой тот на
крутых обвалах и склонах удерживали, сцепившись друг с дружкой, кусты, подлесок, мхи и
травы, по ним черничник, брусничник, колдовской бадан, праздничный багульник,
неприхотливая акация, пенистый горный таволожник и шипица, марьин корень и богородский
корешок - лесной ландыш, даже двулистая заячья капустка держала в корешках комочек
землицы и сохраняла его, а он ее.
Все съел огонь, все испек, обратил в пепел. Однако воспрянули ростки из земных глубин,
из корней, глубоко и крепко впившихся в землю, но камень держать некому, и он сыплется,
сыплется по склонам, ползет темными потоками, издали похожими на грязь, и его пытаются
остановить, закрепить все те же слабошерстные рыжие мхи, упрямые травки, стойкие цветки,
зацепистые кустарники. Где-то там, в завалах камней, растет загадочная ягода кызырган,
похожая на красную смородину, но двух она цветов - красная и черная, и, когда ешь ее, по
пальцам сочится красная влага, которая даже мылу не дается, от рубах и совсем не
отстирывается, влага эта резкая, кислая, вселяющая в тело силу и уверенность в здоровье.
Ах, кызырган, кызырган, надежда наша! Уповать приходится уж на такие дива, как ты,
может, всем кустам, всем ягодникам и деревьям дано будет укрепиться на каменной земле, да
так, что не выдернуть, не свести живучие корни никакими техническими и химическими
силами, а соку и силы в них прибудет от сопротивления прогрессу, и будет он такой крепости,
что даже чахнущее человечество взбодрится, отведав его, а может, даже поумнеет, образумится
и перестанет пилить тупой пилой недоумия сук, на котором сидит.
Местами камень укрепился: где до колен, а где и до пояса стоящие в нем кедрачи начали
организовывать вокруг себя полянки, уже и зеленые продухи там и сям видны. Но в камнях, в
осыпях под камнями сочатся вешние или ливневые воды, подтачивают коренья, смывают
слабую крепь, и тогда с долго не умолкающим гулом, гибельным треском, набирая
стремительную силу, каменная лавина обрушивается, низвергая все на своем пути. С
последним стоном гибнут в лавине звери и птенцы в гнездах, кричат и по-птичьи плачут
взмывшие в воздух из засидок или от выводков пернатые матери, скорбно хрустит ломаемый
лес, соря обломками, щепой и корьем, рушится он вниз, в реку.
Лежат в Абакане глыбы и плиты, будто после взрыва, торчат из завала вершины деревьев,
скомканные кусты, обглоданными костями белеют переломанные, искореженные стволы лесин,
и, упершись в завал, ревет, пенится, бьет новую дорогу иль с шумом валится на другой берег и
без того неистовый, без того обвальный, извилистый и яростный Абакан.
Но вот галечная коса пестрым, востро загнутым куличиным крылышком раздвоила
Абакан - на Большой и Малый. Большой, как ему и положено, мощнее Малого, но Малый
норовистей Большого, и наша лодка еще выше задралась носом, еще громче и натужней
захрапел мотор, одолевая кручи взбешенной, к брату своему рвущейся реки. Здесь, при слиянии
двух рек, в уремной, густолесой пойме, стойбище старообрядцев Лыковых, вдруг сделавшихся
знаменитыми на всю страну. Помимо журналистов, ринулись в тихое, потаенное становище
разные люди, жаждущие зрелищ и развлечений. Привела сюда изможденный, изъеденный
комарами отряд беззаветно преданная своему делу пионервожатая - чтоб дети разом и
навсегда усвоили: ученье - свет, а неученье - тьма.
"Зайдем!" - показывают рукой в глубь густолесья спутники, старающиеся развлечь меня
чем позанимательней.
"Только меня там и не хватало!" - перекрывая гул воды и рев мотора, ору я. И хотя голос
относит и глушит, спутники поняли меня и успокоились. Один из них, местный журналист
крепкого и несуетного пера, был у Лыковых не раз и не два. Останавливался у Лыковых еще в
пятидесятые годы один из организаторов здешнего заповедника, умный лесной ученый и
писатель Алексей Александрович Малышев, ныне проживающий в Теберде. Но ни журналист,
ни писатель не сотворили сенсаций из деликатного материала, писали о житье-бытье Лыковых
без "страстей и ужастей", писали осторожно, не засвечивали их, как кротов, которые, будучи
вынутыми из земли, на свету просто-напросто погибают.
Свежие могилы возле лыковского стана да будут наглядным уроком и укором всем, кто
любит блудить ногами по лесу, пером на бумаге; помнить об этом надо для того, чтобы
трагедия семьи старообрядцев не повторялась нигде более, а если уж так хочется новоявленным
филантропам помочь людям, берусь указать деревни поблизости от Москвы или хотя бы в той
же современной России, где многие семейства, в особенности старые люди, нуждаются в
неотложной помощи, внимании, порой и в защите.
Наша лодка прошла еще один перекат и устремилась в узенькую протоку, где
попрыгивала мелкая вода по скользким камням, и, скребнув раз-другой по дну винтом,
ткнулась в камни носом, ткнулась и замерла.
И такая тишина окружила и овеяла нас, что все мы какое-то время сидели не двигаясь и
как бы не веря, что кончился встречный шум воды, что не движется мимо земля с берегами,
скалами и лесами, оборвался звон мотора, к которому уже привыкло, притерпелось не только
ухо, но и весь ты попал в его власть, все твое, книжно выражаясь, существо слилось и даже
примирилось с ним.
- Ра-а-азгружа-айсь! - весело возгласил кормовой и подрыгал затекшими ногами и
руками.
Протока оказалась вовсе и не протокой, а устьем речки, запутавшейся в чернолесье с
местами уже свалившимся пыреем, обнажившим в середине сохранившиеся кусты смородины с
рясной ягодой, от инеев, ее прихвативших, сморщенной и сладкой, что виноград.
В устье речки, в исходе ее, на плешине, очищенной от больших дерев, стояла, нет, не
стояла - жалась прелым задом в бузину, крапиву и мелкий осинник охотничья избушка,
открытая для всякой живой души, жаждущей отдыха и приюта.
Одним окном на восход и на реку гляделась эта давно беленная изнутри избушка, пол в
которой лежал уже на земле, половицы прогнили по стыкам и в щелях, да еще и мыши
поработали под плахами. Печь с плитой, сложенная из кирпича, исщелилась, глина над плитой
выгорела, известка осыпалась. На полках, прибитых к стене, лежали оставленные
ночевалыциками хлеб, соль, сахар в пачках, газеты и журналы "Охота и охотничье хозяйство",
"Здоровье", "Крестьянка", "Огонек" и другие разрозненные издания прошлогодней давности,
доступные подписчику отдаленной глухомани. К матице избушки были подвешены два
холщовых мешка с сухарями. За печкой теплая лежанка, вдоль стены нары, на них, прикрытый
стеганым одеялом, с исподу лохматящимся грязной ватой, матрац, пуховая подушка в
заношенной наволочке - все вышедшее из пользования, моды и хозяйственного обихода
сплавлено расчетливыми хозяйками в тайгу - для пользы дела.
Две керосиновые лампы без стекла, три-четыре стеклянные банки с крошеным, сорным
рисом, банка из-под минтая для окур
...Закладка в соц.сетях
