Жанр: Драма
Рой
...,
если жизнь
сибирская налаживалась, но слишком мало отпускала судьба вятичам сибирской
благодати.
Собирались почти каждый год, причем стихийно: кто-нибудь один из жителей двух
сел ударит шапкой
по земле, обложит постылую сибирскую жизнь, глядишь, и пошла волна - уедем!
Уедем! Провались
оно все! Домой поедем! И уж было искали; кому продать избу, скотину, однако
каждый раз переезд
откладывался еще на год - жалели некопаный огород, некошеные луга, прошлогоднее
сено.
Чем дольше жили вятские в Сибири, тем сильнее притягивала она, притуживала к
себе, как
бастрыком притуживают солому на возу. И тем сильнее манила к себе далекая
российская Стремянка.
Однако с того времени, как шелкопряд нарушил тайгу и как пожары смахнули
большую ее часть,
а на кипрейных гарях появились пасеки, никто, кроме Алешки Забелина, не
собирался возвращаться.
- Теперь вы хорошо зажили, - говорил он. - А я домой поеду.
Старец жил у своих правнучатых племянников-близнецов, которые держали пасеки
по соседству с
Заварзиным. В пору медосбора племянники с женами и ребятишками жили на гарях, а
деда своего
оставляли на попечение старухи, живущей напротив, так что Алешка становился
вольным и ходил куда
ему вздумается. Все бы ничего, но старец медленно слеп, становился
раздражительным, ворчливым,
заставлял средь белого дня жечь свет, читать ему вслух газеты и книжки, но когда
читали - не верил,
что читают правильно, брался проверять, но почти не различал букв. Одним словом,
угодить ему было
трудно, потому что Алешка никак не мог смириться с тем, что слепнет.
После того, как Иван Малышев сообщил о своих хождениях по судам, Заварзин
сильно
расстроился и надумал съездить в город, к сыновьям. Рано утром он положил
гостинцев в багажник
"Волги" и, переправившись на пароме, покатил по тракту. Выехав на асфальт, он
еще издалека увидел
высокую, сутулую фигуру в белой рубахе навыпуск, с баульчиком и клюкой в руках.
Он догнал старца,
притормозил и предложил подвезти. Но Алешка повел на него белесыми глазами и
прибавил ходу.
Заварзин снова догнал, однако старец неожиданно трахнул палкой по капоту и
закричал:
- Не нуждаюсь! Не нуждаюсь в ваших автомобилях! Разжирели, разбогатели, вот
и катайтесь! А
я и пешком уйду! Ничего, уйду!
Заварзин выскочил из машины, заговорил со старцем, и тот, похоже, узнал его,
остыл немного,
жаловаться начал.
- Ведь как людей просил, чуть на колени не становился - отвезите меня, хоть
до станции
отвезите, до города. Так нет же, одному некогда, другому недосуг. Все нынче
занятые, деньги
зарабатывают. Забыли, все забыли, как я вятских-то из нищеты вывел, дорогу в
Сибирь указал!.. Врут
мне все, обманывают, будто с дитем разговаривают.
- Ты куда направился-то, Алексей Семеныч? - спросил Заварзин.
Старец помолчал, мотнул головой. На бледных щеках под белой бородой
зарозовел детский
румянец, всклокоченные седые волосы торчали в разные стороны.
- Да в Стремянку пошел, - нехотя сказал он. - Пешком пошел, раз не везут.
- Погоди-ка, так Стремянка, в другой стороне...
- А я не в эту. В ту, в российскую, - кивнул старец. - Знал бы, что вятские
эдакими станут, в
жизнь не повел бы сюда. А сами бы они дороги не нашли!.. Что, ты тоже думаешь,
заговариваюсь я?
- Да нет, - помялся Заварзин. - Я слыхал, будто Стремянки той давно нет. Все
сына посылал
узнать поточней, да вот...
- Это как же нет? - возмутился Алешка. - Куда ей деться-то? Я же письма
оттуда получаю!..
Стремянку теперь не узнаешь, чуть не городом стала. Асфальт положили, - он
постучал клюкой по
дороге. - Железную дорогу провели. Место и так веселое было, так еще веселей
сделали, и живут
обществом, не то что наши здешние. Хуторов уже и в помине не осталось. А наши-то
по пасекам
разбежались. Чем не хутора-то, пасеки?
Заварзин смотрел на старца недоверчиво.
- Я тебе и письма покажу! - нашелся Алешка и стал отмыкать свой баульчик. -
У меня там
брательник еще живой и кум.
- Ладно тебе, Семеныч, верю я, - остановил его Заварзин. - А что ты в
Россию-то подался?
- Дак я им не нужен стал! - рубанул старец. - Почитать попрошу - не читают,
свет зажечь и
то не дают. И обманывают меня!.. Раз не нужен - куда мне? Я ведь и пешком дойду.
Бывало, в
столицу хаживал, дорогу знаю.
Он поднял баульчик и, постукивая длинной палкой, пошел срединой дороги. Мимо
проносились
машины, сигналили ему, но старец словно и не слышал. Шел себе и шел, только
пузырилась рубаха на
ветру. Заварзин запоздало настиг его, свел на, обочину, стал уговаривать сесть в
машину. Алешка
щурил глаза, приглядывался, и Василий Тимофеевич отметил развивающуюся слепоту:
потускневшие
зрачки, бегающие зеницы и бесконечные, хоть и скуповатые еще слезы. Старец
подумал, поковырял
клюкой гравий и позволил усадить себя в машину. Заварзин сел за руль, но ехать
не спешил.
- Я ведь тоже будто не нужен стал, - вдруг сказал он. - Сыновья не являются,
не пишут, сижу
один... А поехали вместе, Семеныч? Мне только пасеку бы продать или кому из
сыновей оставить. Да
Артемия пристроить. Вдвоем-то мы не пропадем!
Теперь старец глядел недоверчиво, моргал, и слезинки скатывались на белую
бороду.
- Ты меня, поди, обманываешь? - сурово спросил он. - Тоже как с дитем?.. Я
ведь еще
серьезный человек. Я в детство не впадал. Вы это запомните, все запомните!
И сердито отвернулся.
- Не обманываю, - заверил Василий Тимофеевич. - Давай сейчас вернемся, а
потом и поедем.
Пасеку-то бросать негоже, не на кого Артемия оставить...
Несколько минут посидели молча, только переглядывались. Заварзин развернул
машину и поехал
назад. Старец, кажется, еще не вполне ему верил, но уже и не противился. Возле
реки, поджидая паром,
он снова пожаловался:
- Они думают - слепну я. А я все вижу. Я такое вижу, что никто, кроме меня,
и не видит. Барма
в прошлом году очки подарил. А на что мне очки?.. Раньше ведь дни посветлей
были, и солнце поярче,
а нынче... Так всем очки надо.
Заварзин обернулся к старцу. Тот стоял у машины, прямой, твердый, - и
спокойно следил, как
подтягивают паром. Глаза его успокоились, высохли, ожили. Сомнений не было: он
все видел.
Уже на пароме, когда они стояли рядом и тянулись за тросом, Алешка
наклонился и доверительно
проговорил:
- Раз мы им не нужны, пускай здесь остаются, пускай в темноте сидят. Ты
только не обмани. Не
обмани!
Однако время шло, а дела не улаживались. И так, и эдак прикидывал Заварзин -
всюду препоны.
Пасеку не бросишь, дом не оставишь. Будет стоять, как в Яранке, неприкаянный. Да
и Артюшу некуда
определить. С ними он ехать категорически отказался, объяснив, что должен-де
оставаться на месте
согласно воинской дисциплине. Сестра его опять вышла замуж, слабоумный братец ей
не нужен, на
другие пасеки взять его не хотят, боятся, не натворил бы чего, не поджег бы. Это
Артюша-то
подожжет?
И последнее, что удерживало, - Заварзин не повидался с сыновьями, не
посоветовался. Хоть и
живут в разных местах, а семья все-таки - согласие надо. А старец Забелин
приходил каждую неделю,
опять спрашивал, не обманет ли, не смеется ли над ним Василий Тимофеевич, и
предупреждал:
дескать, зима скоро, совсем потемнеет. Как-то заглянул один из близнецов,
благодарить стал:
- Ну, спасибо, дядь Вась. Хоть ты его усмирил, теперь сидит и нас не
дергает. Мы уж всяко с ним
бились, а ты ловко его надул!
- Я никого не надул! - отрезал Заварзин. - Мы с ним поедем.
Племяш забелинский рассмеялся:
- Это куда ж вы поедете-то? С печи на полати?
И ушел обескураженный. Тогда и разнесся слух по Стремянке: дескать,
Заварзин-то из ума
выживает, не лучше Алешки стал. Мало того, что дураков к себе приваживает, так
собрался в бывшую
Стремянку ехать. И одновременно жалели его, поминали яранских бандитов, что,
видно, мучили
Заварзина и рассудок-то отбили...
Продать пасеку оказалось делом сложным. Заварзин предлагал ее вместе с избой
и всем
хозяйством, но пчеловоды шарахались от него - со своими деваться некуда, сил не
хватает, еле-еле
тянем.
Пчеловоды как раз сдавали мед и готовились к зимовке. Каждый день то к
одному, то к другому
приходили грузовики с пустыми флягами, приемщики обменивали их на полные и
уходили, оставляя
взамен денежные чеки.
Заварзин поджидал заготовителя, когда на пасеку к нему подъехал веселый и
полупьяный Барма.
После каждой сдачи меда Барма объезжал пасеки, раздавая какие-нибудь
подарки, хвастался и
куражился. Жена Бармы в худые стремянские времена нарожала семерых детей,
вырастила, быстро
состарилась и пострашнела. Однако лет шесть назад, когда свалилась на Стремянку
медовая благодать,
родила еще одного, мальчишку - забаву на старость. И тогда же по необходимости
научилась
управлять машиной, но стеснялась этого, словно ее заставляли воровать.
Вот и сейчас за рулем въехавшей во двор "Волги" сидела жена Бармы.
В это время из избы вышел Артюша и сразу к Барме:
- Георгий Семеныч, а ты мне ружье сулил подарить!
- Ружье? Тась-Тась, дай ружье! - он выхватил из машины одностволку. - Вот
ружье! Получай!
Артюша схватил ружье, обнял его, прижался щекой к стволу, но, глянув на
Заварзина, побежал
прятать.
- Зачем? - укоризненно спросил Заварзин.
- Я боек, боек-то вытащил! - засмеялся Барма. - Пускай поиграет. Слышь,
Тимофеич, а я
пасеку-то свою продал. Продал!
- Кому же? - изумился Василий Тимофеевич.
- Дак Витька Ревякин взял! Уж задаток получил. Весной и пасеку заберет...
Поехали, Тимофеич,
это дело обмыть надо!
Заварзин насилу отказался. Проводив Барму, он на всякий случай проверил
подаренное Артюше
ружье: бойка в гнезде не было. В тот же день после обеда и явился к Заварзину
Витька Ревякин.
Разговор завел с ходу, без лишних слов, будто спешил куда-то:
- Я слышал, ты пасеку продаешь? У Бармы уже сторговал и твою могу купить.
- Чего же ты с ними делать будешь? - засмеялся Василий Тимофеевич. - С
тремя-то?
- Ничего, я управлюсь, - заверил Ревякин. - Так что давай, сейчас
сговоримся, а весной я ее
заберу и деньги отдам.
- Мне не весной, сейчас надо...
- Кто же осенью пасеки продает? - укорил Ревякин. - Кота в мешке... Они за
зиму наполовину
передохнут, а я деньги выброшу... Задаток могу дать, четверть цены. С Бармой так
договорились.
- Понимаешь, я уезжать надумал, - признался Заварзин. - Нынче и отчалить
хочу. Кто за ними
зимой смотреть будет?
- А я только весной могу, - посожалел Ревякин, - И Артюшку бы твоего к себе
взял. Не
обидел...
- Ладно, - согласился Заварзин. - У сыновей спрошу, и забирай. Сколько
перезимуют, за
столько и заплатишь.
Артюша тем временем спрятал ружье и стал обтачивать пуговицу, срезанную со
своего кителя.
Наждачный круг бил, пуговица вылетала из рук однако Артюша срезал новую и точил.
- Батя-а! - окликнул он. - А обточенной пуговкой оборотня возьмет или нет?
- Возьмет, - заверил Василий Тимофеевич. - Если хорошо попадешь -
возьмет...
Спустя неделю после первого зазимка пришло письмо от Сергея. Заварзин
прочитал письмо и сел
на лавочку возле почтового ящика. Он не поверил написанному. Вернее, поверить-то
поверил, но еще
не мог согласиться с мыслью, что прежней российской Стремянки давно нет. Сергей
написал в тот же
день, как вернулся из Кировской области. Писал о том, как ходил на речку Пижму,
что увидел, что
пережил, и пережитое им сейчас переживал Заварзин. Он словно увидел сам, что на
месте его вятской
прародины есть только свежевспаханное поле красной земли с бурыми пятнами, где
стояли
стремянские дворы. Увидел длинную, печальную и грязную дорогу, мокрую гречишную
солому,
которая не горит, а лишь дымит едким, желтым дымом, и у него заболело сердце.
Заварзин посидел на скамеечке, еще раз прочитал письмо и, засунув холодную
руку под рубаху, к
сердцу, долго и бесцельно бродил по двору. Выходит, не только себя обманул, но и
старца Алешку, и
Вежина, которому обещал уехать. Теперь ведь надо оставаться! Оставаться и
начинать все сначала... И
это бы ладно. Как же теперь жить-то? Столько людей и столько поколений жили в
Сибири надеждой,
что можно в любой момент вернуться! Даже не тем, что можно, а что есть куда!
А сейчас нет ничего. Возвращаться некуда. Не на голое же поле, не на пустой
холодный берег?
Но вместе с тем он почувствовал и странное облегчение. Теперь не нужно было
собираться и
ехать, а именно мысль об отъезде последнее время стала вдруг тяготить его. В
пору, когда он решил
перебраться в вятскую Стремянку, все связанное с этим представлялось как-то
отвлеченно, без особых
забот и подробностей. Он больше думал о том, как будет жить там, в деревне, на
берегу Пижмы, к тому
же эти мечты время от времени подогревал старец Алешка. Но почему-то долго ему и
в голову не
приходило, что здесь, в Сибири, остается столько всего, что вряд ли можно
запросто прижиться в
другом месте, даже в таком, как вятская прародина. И не дом держал, не соседи и
односельчане. Еще не
оторвавшись от сибирской Стремянки, еще только думая о переезде, он вдруг начал
ощущать, будто
кто-то неведомый отнимает у него всю прошлую жизнь; будто и шагу не сделав, он
уже теряет все, что
было близко и дорого, и потери эти так велики, что болит и сжимается сердце. Не
надумай он уезжать,
никогда бы и в мыслях не возникло, что можно жалеть не только остающиеся могилы
жены, отца,
матери и дедов, а сам факт, сам случай, что ты здесь родился, что здесь родились
твои дети. Будто не в
метриках, а где-то на земле существуют отметины, как родимые пятна на теле. Онито
и держат
человека, они, эти родинки, и тянут его всю жизнь к месту, где родился. Живя еще
здесь, в Стремянке,
Заварзин почувствовал, что уже тоскует по ней, как по умершему близкому
человеку: иной раз кажется
- вот он, перед глазами, но ни рукой, ни умом не дотянешься.
Он второй раз перечитал письмо и пошел будить Артюшу - хотя бы ему
высказать, выметать все
свои мысли. Однако Артюша уже не спал, стоял возле зеркала и бесполезно старался
запахнуть полы
кителя с полковничьими погонами. Пуговиц не было, все переточил под ружейный
ствол, к тому же
Артюша за лето сильно потолстел. Он плотнее затягивал ремень портупеи, но стоило
ему лишь чуть
двинуть руками, как на животе оказывалась прореха. Заварзин сел на стул у
порога, держа в руке
письмо, смотрел, в спину Артюше.
- Ты бы не ходил нынче, - попросил он.
- Приказ, батя, - серьезно сказал Артюша и показал газету с приказом о
призыве на
действительную военную службу. - Как отпустят - приду. Я человек подневольный.
Давай
попрощаемся...
После школы Артемий поехал учиться в пожарное училище и скоро появился в
Стремянке в
лейтенантской форме со скрипучими ремнями. Работал он в райцентре инспектором
госпожнадзора, и,
по слухам, весьма привередливым. Говорят, штрафовал налево и направо, никому не
давал спуску: то
льнозавод закроет, отыскав там нарушения пожарной безопасности, то ферму в
колхозе, а то просто
чью-нибудь печь в избе. Поговаривали, что за ним районное начальство бегало,
кланялось в ножки, все
директора и председатели первыми здоровались и старались угодить. Однажды он
пришел на какую-то
стройку, где подвыпившие плотники курили, сидя на тюке с паклей. Говорили потом,
будто Артемий
сделал им замечание, стал их ругать, а они набросились на него и начали бить.
Видно, аховые были
ребята, шабашники-строители, избили так, что Артемий попал в больницу. В
Стремянке об этом
ничего не знали, и вот однажды Артемий, появившись в селе, обошел его с папкой
из конца в конец и
позакрывал, навесив пломбы, все печи. Даже в сельсовете закрыл, найдя какую-то
причину. А был
конец октября, без печи уже не высидишь, к тому же ни сварить, ни баню истопить.
К тому же
хватились, а в Стремянке ни кирпича, ни железа. Заварзин поехал в райцентр за
материалами, и тут-то
выяснилось, что Артемий давно уже не работает в госпожнадзоре, что его по
инвалидности отправили
на пенсию.
Василий Тимофеевич вернулся в Стремянку и отыскал Артемия. Тот сидел в
тулупе у своей
сестры, поскольку и ее не пощадил, навесив пломбу на дверцу. И что самое
поразительное, сестра не
смела нарушить запрет. Ругала за глаза братца, самыми распоследними словами
обзывала, но снять
казенную пломбу не решалась. Заварзин, предугадывая, чем может окончиться печная
эпопея, если
разозленные мужики узнают правду, попробовал уговорить Артемия, чтобы он сам
прошел по селу и
снял пломбы. Однако тот отказался и еще накричал на Заварзина, угрожая штрафом.
Мужики, узнав
про болезнь Артюши, чертыхаясь, посрывали пломбы и затопили печи. Артемий
бросился наводить
порядок и угодил под чью-то горячую руку. Заварзин не поспел к месту, где его
били, и нашел бывшего
инспектора, когда у того заплыли глаза и едва открывался рот. В тот же день
сестра выгнала навсегда
демобилизованного из дома, швырнув вслед пожитки. После этого Артемий несколько
лет скитался по
чужим селам, бродяжил по городам, пока не вернулся и не осел у Заварзина.
Заварзин еще раз с толком перечитал письмо Сергея, оделся по-зимнему и пошел
к старцу
Забелину. Алешка воевал со взрослыми внуками. Худой, костлявый, с проваленными
щеками, он со
стуком носился по большой комнате, заставленной мягкой, нерусской мебелью, и
пронзительно
кричал:
- Слепошарое вы лешачье! Глаза-ти медом замазали! Темнеет, эвон как темнеет.
Уж без фонаря и
днем ходить нельзя.
Василий Тимофеевич встал у порога, снял шапку. Старец, видимо, не разглядел
его, продолжал:
- Не слушаете меня - придет время, плакать будете! Все обманываете меня, все
за спиной
шепотком да шепотком. На обмане долго не проживешь! Он боком выйдет! Василий-то
Тимофеев тоже
посулил сартелиться, да тоже обманул!
Внуки глядели на Заварзина: один улыбался, другой подмигивал. Старец
остановился напротив,
сощурился:
- Кто это к нам пришел? Лешаки, свет-то зажгите!
- Это я, - сказал Заварзин и сел, утонув в диване. - Что же ты меня обманулто,
дед?
Алешка вытянулся, словно сделал стойку, замер. Глаза его остановились на
госте - нормальный,
осмысленный и видящий взгляд...
- Я-то обманул? Ты обманул! - возмутился старец. - Посулил вместе ехать, а
сидим. Сколь уж
сидим?
- Ты говорил, тебе письма оттуда пишут, из России, - сказал Заварзин. - Нука,
покажи.
Внуки настороженно переглянулись.
- А письма? - вцепился Алешка. - Письма пишут! И я пишу! Там у меня родня.
Брат сродный
и кум еще живой!
Он полез под железную кровать, единственный твердый предмет из мебели,
достал фанерный
баул, выхватил узелок с бумагами.
- От, гляди, гляди!
Заварзин развязал носовой платок и вынул письма: все верно, обратный адрес -
Стремянка
Тужинского района и на штемпеле просматривается полуразмазанное название...
- Читай! Вслух читай! - торопил старец.
"Здравствуй, дорогой Алексей Семенович, - прочитал Заварзин. - Прими низкий
поклон от
меня и от всей семьи. Мы пока живы и здоровы, чего и тебе желаем, и всей твоей
семье. Очень рады,
что ты еще бодрый, сам ходишь и не стал обузой. А то ведь нынче не очень-то со
стариками возятся,
всё норовят с рук спихнуть. Рады, что внуки твои ухаживают и любят тебя, всякий
покой тебе
создают..."
- Это от брательника! - воскликнул старец.
"...Ты уж за них держись, словом лишним не обижай, - продолжал Заварзин. - А
то мы ведь к
старости-то становимся ворчливыми, привередливыми. То нам не так, и это - не
эдак. Мне бы,
Алешка, таких внуков, я бы и горя не знал и только б за них богу молился.
Передай им низкий поклон
от меня. Ты для них-то далекая родня, другие бы плюнули да в дом престарелых
сдали, а они тебя
держат и всякие условия создают для спокойной старости. Ну уж если ты так хочешь
вернуться в
Стремянку, то приезжай, будем вместе доживать век. Места у меня хватит, а если
мои внуки
воспротивятся, так мы себе избу купим и станем жить вдвоем. В Стремянке сейчас
хорошо, благодать.
Только ты уж, Алешка, когда соберешься, внуков не обижай, по-хорошему прощайся.
Ведь больше не
увидишься..."
- Меня брательник давно зовет, - сообщил старец. - И кум зовет. Как не
поехать? Вот я своих
лешаков-то пушкарю, чтоб вместе поехать, - они ни в какую. Здесь как жить-то?
Зима и зима. Уезжать
надо, Василий, уезжать. А лешаки мои к пасекам своим ровно поприлипли, не
понимают.
Заварзин смотрел на старца, теребя в руках письма, и догадка сквозняком
вползала в голову.
Внуков в комнате не было, исчезли где-то в недрах огромного дома. Василий
Тимофеевич еще раз
посмотрел адреса на конвертах: письма от "сродного брата" и от "кума" были
написаны разными
руками. Но почерк-то был знакомый!
- А в России солнышко теплое, - продолжал старец. - Светло там... Я,
пожалуй, сам и читать
начну. Тут в темноте-то прочитаешь ли? А если день газет не читаю, дак сам не
свой хожу. Надо знать,
что в мире делается! Вот американцы все войной грозят, атомом пугают. Израиль
этот совсем обнаглел.
Ведь они так-то помаленьку не только арабов, а весь мир к рукам приберут. Только
рот разинь... - и
вдруг спохватился. - А ты что про обман-то?..
- Да так, ничего, - Заварзин встал. - Знаешь что, Алексей Семеныч, собирайся
и пошли ко мне
жить. Собирай манатки и - айда. Сейчас уж зима на дворе, ехать поздно, а весной
мы с тобой...
Заварзин помнил братьев Забелиных еще мальчишками, когда они бегали в школу,
удили рыбу на
реке, ездили сажать, а потом и прореживать кедерку. Тоже при пожарах росли, при
бедствиях.
Близнецов всей Стремянкой жалели, когда у них, молодой еще, умерла мать, а отец
запил с горя, и его
тоже жалели. Братья едва выкарабкались, едва выдрались из юности, бывало, по
людям жили, пока на
ноги не встали. И старец по людям жил. Когда же начался медовый период в
Стремянке, близнецы
как-то быстро сообразили и завели пасеки. Алешка поселился у одного из них,
решил, что здесь и
последние дни станет доживать, купил на все свои сбережения горбатый "Запорожец"
для внучка -
тогда еще братья не разжились - и заставлял катать по селу. Братья из-за этой
машины однажды
поссорились, начали тягать деда то в один дом, то в другой, а с ним и
горбатенького. Старец иногда
путался, у кого живет, поскольку близнецы походили друг на друга как две капли
воды, и жены их в
чем-то были схожи. А когда братья безбедно зажили и купили себе для начала по
собственному
"Запорожцу", а потом, объединившись, построили двухэтажник, то Алешка наконец
начал жить на
одном месте.
Как их было не пожалеть, если они рано познали нужду, сиротство и теперь,
словно наверстывая
упущенное, торопились, торопились жить хорошо. Нужда, как ржавчина, видать,
объела их
неокрепшие души, изъязвила, будто оспа. Нужда - она даром не проходит. Это
болезнь; если ею в
детстве переболел, то могут быть такие осложнения, что и до убогости недалеко.
Грех убогого не
пожалеть...
Заварзин привел старца домой, поселил в комнате, которую когда-то облюбовали
большак Иона с
женой, а сам стал возиться на кухне. Привыкший к частым переселениям Алешка
сунул баульчик под
кровать, огляделся.
- Ты, Василий, не думай, мне много не надо, - сказал он. - Я тебя не объем.
И на твою шею не
сяду. Я тебе свою машину отдам. Ее подладить, дак еще до-ол-го ездить можно.
- Ладно, - сказал Заварзин. - Мы коммуной жить будем.
- Тогда машину-то пригони, - разрешил старец. - Скажи внукам, я взять
позволил... Я в свое
время хитро сделал, что машину купил. Думал, на старости кормить она будет, не
пропаду. Так оно и
вышло. Мы ее потом и в Россию отгоним. Ведь я еще сам смогу помаленьку. Сяду да
как прокачусь по
России!.. Только ты уж меня не обманывай, Василий. Я, слава богу, из ума еще не
выжил.
Заварзин сел с ним на кровать, держа в руках нож и недочищенную картофелину.
- Не стану я обманывать, - сказал он. - Ты больше в Стремянку не собирайся,
дед. Нет ее.
Письмо от Сергея получил.
Старец отодвинулся, горестно помотал головой.
- И ты обманываешь... Они тоже талдычили мне - нету, нету, а я как письмо
брательнику
написал, так сразу нашлась... Может, тебя Сергей-то обманул?!
- Да нет, не обманул, - вздохнул Заварзин. - Он так написал, что я сразу все
и увидал:
кладбище в сосняке, зыбь... Где Стремянка стояла, там теперь поле распахали.
Да... И ни колышка.
Некуда нам теперь ехать. Людей там нет.
Алешка еще отодвинулся.
- Брательник-то? Кум?
Василий Тимофеевич подумал, заглядывая в глаза старца.
- Видно, переехали куда... И пишут по привычке.
- Дак, может, и их обманывают? Ведь тоже в преклонных годах!
- Может, и так...
Старец сразу как-то осел, ссутулился.
- Здесь останемся, дед, - сказал Заварзин. - Останемся и жить будем. Без
обмана.
- Ты, Василий, тоже еще не понимаешь, - жалобно протянул Алешка. - Уходить
надо! А куда
мы пойдем? Куда?..
Заварзин ответить не успел, впрочем, и не было готового ответа. Под окнами
затарахтела машина,
и скоро в избу вошла Катя Белошвейка, краснощекая от мороза, в белом вязаном
пальто и такой же
шапочке, подперла плечом косяк.
- Василий Тимофеич, замерзаю я, - нарочито плаксиво протянула она. - В
машине печка не
работает. Посмотри, а?..
Заварзин взглянул на свои руки, в которых держал картошину и нож.
- Я тут обед собрался варить...
- Давай я, Василий Тимофеич! - нашлась Катя и торопливо разделась. - Ты
машину глянь, а я
сготовлю.
Алешка поглядывал сквозь дверной проем и почему-то сердито сопел. Затем
встал и захлопнул
дверь. Заварзин вышел на улицу, сел в тарахтящую машину Катерины, огляделся и на
ощупь отыскал
клеммы. Проводов на них не обнаружил, не было их и на жгуте электропроводки. Он
стал шарить
рукой по жгуту и вдруг резко дернулся - ударило током. Из вспоротой изоляции
торчал оголенный
конец проволоки, откушенный плоскогубцами.
Когда он исправил печь и в кабину хлынул горячий воздух, Заварзин неожиданно
уловил тонкий
запах духов, заметил чехлы на сиденьях, украшенные аппликациями, клубки
разноцветных ниток и
спицы в "бардачке", где обычно у мужиков хранится инструмент, стакан и прочая
дребедень. От всего
этого повеяло каким-то домашним уютом, покоем, и кроме того, здесь ощущался
какой-то незримый
образ хозяйки - одинокой молодой женщины. И окажись все это в доме, в тишине
комнат -
воспринималось бы естественно и объяснялось бы просто, но среди трясущег
...Поділитися у соцмережах