Жанр: Драма
Рой
...ругаться?
- Как ты думал? Собрал тут шайку-лейку!.. - Иона сердито прошелся вдоль
стола. - Люди
смеются! Тебе, может, наплевать, а нам нет! Мы все на должностях, на людях, а ты
такое вытворяешь!
Нас каждая собака знает, уже в глаза говорят: что это батя ваш, свихнулся? Приют
устроил!.. Ты нас в
какое положение ставишь?
- Мне что же теперь, по вашей указке жить? - спросил отец.
- Не по указке, а считаться с нами надо! - ответил Иона. - И думать надо,
что делаешь. Зачем
ты деда у Забелиных взял? Зачем ты его сюда приволок?
- Иона! - Сергей вскочил. - Ты что? Что ты говоришь?
Старец сидел не шелохнувшись, только все постукивал козонками по столу.
- Тогда разбирайтесь сами! - рубанул Иона и хлопнул дверью. С потолка сквозь
невидимую
щель медленно побежал песок... Он искрился, попадая в солнечный луч, и Заварзины
некоторое время
следили за его течением. Только Артюша сидел, испуганно сжавшись, будто чем-то
провинился и ждал
наказания.
- Батя, не обращай внимания! - с облегчением сказал Тимофей, разлил водку. -
Ты же знаешь,
большак у нас психованный. Нервы!
- Нет, ребята, - Заварзин выпрямился, утер лицо руками. - Это не от
нервов... Вы же все сюда
спрашивать ехали. Только он говорит, а вы молчите пока.
Старец медленно встал, взял фонарь и пошел к порогу.
- Ты куда, Семеныч? - спросил Заварзин.
- Пойду на улицу посижу, - дед Алеша расправил белую рубаху под пояском. -
Ты, Артемий,
керосину мне налей.
Артюша взял у деда фонарь и пошел в сени; за ним, оглянувшись, направился и
старец. Тимофей
выпил.
- По правде сказать, ехали спросить, - признался он.
- Не спросить, а понять, - поправил Сергей. - Последнее время мы как-то...
оторвались друг
от друга. Будто чужие стали.
- Чужие - это ты правильно сказал, - вздохнул отец. - Вот вы налетели:
шайку-лейку, приют
устроил. Поглядите сначала, кто живет-то со мной?
- Да понятно, батя, - сказал Тимофей. - Убогие.
- А может, и я убогий? - вдруг произнес Сергей. - Все идет как-то вверх
ногами, все не так...
Ничего у меня не получается, батя.
- Это интеллигентские штуки, - уверенно перебил Тимофей. - Ты что! Ладно там
всякие эти,
сыночки.. А у тебя крестьянский корень, ты должен быть - во! - он потряс
кулаком. - Чего нюни-то
распускать? Между прочим, большинство ученых из народа вышло, из таких, как ты.
Потому что жила
крепкая и ум светлый. Ты на этих дохляков не смотри.
- Не выходит у меня, - повторил Сергей и поднял глаза. - Такое ощущение,
будто меня
обманули...
- Обманули? - насторожился отец. - Как - обманули? Ты скажи, не бойся, не
стесняйся.
- Я уже и не стесняюсь, - Сергей взял у Тимофея сигарету, но прикуривать не
стал. - Когда
стеснялся - к тебе не приезжал. А теперь и это пережил... Не защитился я.
- Это ерунда, - успокоил его отец, и облегченно вздохнул. - Перепишешь,
снова пойдешь. Я
уж подумал...
На улице протяжно залаял дог, и следом глуховатым колокольчиком забрехал
Тришка.
- Не буду я ничего переписывать, - помолчав, сказал Сергей. - От этого
ничего не
изменится... В науке мне делать нечего. Потому что я бездарь. Если б
родственнички не помогали.
Если б не пробивали, не проталкивали - я бы и кандидатскую не защитил.
- Какие родственнички? Я тебе не помогал, - растерялся отец. - Я только
учиться тебя
послал...
- Батя, ты не забывай, у меня еще одна... родня есть, - Сергей мотнул
головой, прикурил
сигарету, но тут же выбросил в печь. - Там в беде не оставят! Там из дерьма
конфету делают!.. Всем
кланом подсаживали, только что за уши не тянули. На каждом углу кричали -
талант! Гений!.. Как
я-то поверил? Ведь были же моменты, чуял... А едва с Ирмой разбежались - так
всё! Сразу бездарью
стал. Вернее, был... Я, батя, с женой разошелся... Как говорят: хвалили, хвалили
и с рук свалили. Чего
я еще с докторской пыжился?
- Один разошелся, второй разбежался! - возмутился отец. - А со мной
разбираться приехали...
Кто кого перед людьми на срам выставляет?.. Эх, ребята, ребята...
- Прости нас, батя, - проговорил Сергей. - Мне назад хода нет.
Заварзин покачал головой, глянул с сожалением.
- Мне еще на свадьбе не понравилось, - пробурчал он. - Сидят, спорят чегото,
а собрались
гулять... Но сват со сватьей-то вроде ничего, обходительные люди.
- Такие обходительные, - бросил Сергей. - Так обходят, что...
- Не пойму я чего-то... Если родня помогает, плохо, что ли? Как же не
помогать? Дочь за тебя
отдали...
- Плохо, батя. Все это обман... Не прижился я у новой родни.
Заварзин пожал плечами, соображая, но, так ничего и не придумав, замолчал.
Что-то беспомощное
было в его фигуре и вместе с тем таилась какая-то взрывоопасность, Сергей хорошо
помнил это его
состояние. В детстве, если сыновья за день что-нибудь набедокурили, а за ужином
мать жаловалась
отцу, он вот так же долго сидел, виновато слушал, помалкивал, но потом вдруг
вытягивал ремень и
начинал с Ионы. Иногда был яростен так, что пугалась мать и бросалась защищать
ребятишек. Однако
ярость его на старшем уже проходила, Сергею доставалось меньше, а на Тимофея ее
и вовсе не
хватало. После "ременной каши" отец уходил куда-нибудь во двор, в глухой угол,
сидел, свертывая
самокрутки, одну за другой, и снова становился как бы беспомощным. Ребятишки,
получив свое, шли к
нему просить прощения, но прежде, подкравшись и стараясь не дышать, подолгу
смотрели за ним, и
Сергей в такие минуты всегда почему-то до слез жалел и отца, и мать и своих
братьев. Ему хотелось
обнять сразу всех и говорить, говорить, захлебываясь слезами, что они теперь
будут жить дружнодружно
и долго-долго!
Сергей пересел к отцу, обнял его, прижался лбом к горячей шее:
- Прости меня, батя. Прости...
- Да что ты, Серега? - отец растрогался, смутился. - В чем провинился-то?
- Не знаю, батя... Есть вина, чувствую, только не знаю в чем, понимаешь?
Душа болит, так
болит, будто обидел тебя... Наверное, обидел, ты не знаешь. Я про тебя думал
плохо... Думал, ты
нарочно вокруг себя этих... убогих собрал, чтоб нам стыдно было. А это ведь не
так, батя? Ты же их
пожалел, потому и взял, да? Прости, батя... А еще я обманывал тебя, в Вятку не
ездил, потому что не
хотел. Все дела, дела какие-то, суета. Думаю, еще ты привязался... Так и думал -
привязался... А
тебе, видно, плохо было тогда...
Тимофей тоже подвинулся к отцу, приобнял, но как-то несмело. Опустив голову,
он вдруг часточасто
заморгал.
- Да мне и сейчас не мед, ребята, - вздохнул отец и прижал к себе сыновей. -
Гнездо у нас
рассыпается - вот беда... Я всех вас в кучу собрать хотел, дом построил... А
домом вас теперь не
удержишь. Не лежит душа к нему, чужой дом. Старая изба куда дороже. Там столько
наших родилось,
столько умерло... Стены-то всё помнят, хранят. Я там сижу, бывает, по ночам и
думаю. И будто с
родней разговариваю. Увидел бы кто - чокнулся, сказали б...
- Ничего, ничего, бать, - вымолвил Тимофей. - Теперь так не будет. Я к тебе
переезжаю,
вместе жить станем, дом обживать. Вот тебе и внуки, и люди кругом... А инспекцию
я бросаю. Решил.
- Как же - решил? - насторожился отец. - Тебя хвалят на работе... Дело-то
вон какое было,
худо бросать...
- Хвалят, хают - надоело! - взбодрился Тимофей. - Дурная работа, вредная.
Ведь и Иона в
Стремянку жить собрался.
- Вы шутите, что ли, со мной? - не поверил отец. - Чего это вздумали?
- А у вас так и было: из дома - кучей, и домой тоже, - сказал Сергей. -
Только я, батя, не
знаю, куда мне теперь? Представлю, что в городе остался, выть хочется. И в
Стремянке - тоже... От
деревни оторвался, к городу не прирос. Везде стало плохо, будто на меже живу. А
межу-то не пашут, и
не сеют на ней...
Тимофей выпрямился, глянул на брата.
- На хутор иди!.. Оторвался, не прирос... Нахватался этой заразы, терпеть не
могу. У тебя здесь
родина! Ну, не вышло, не туда залез, так что теперь, в петлю?.. Я вот тоже из
инспекции ухожу. На
бульдозер пойду. И будет жизнь новая... Думаешь, легко сначала начинать?
- А я боюсь, - выдавил Сергей и сглотнул сухим горлом. - Нет, если я всетаки
вернусь -
жить буду, как никогда не жил. Хочу, чтоб тянуло сюда, чтоб уехал куда на день -
и душа
изболелась... Тогда я и детей своих не отпущу. Да они и сами не поедут...
Сергей осекся. Иона вошел осторожно и встал на пороге, притулившись к
косяку. Слушал.
- Ну что стоишь, как казанская сирота? - спросил Тимофей. - Проходи, садись,
жених. С
нервами порядок?
Иона усмехнулся, задвинул табурет к умывальнику и сел. Сквозь щель
приоткрытой двери
протиснулся дог, заметив хозяина, подбежал к нему и уткнулся в колени. Сергей
погладил жесткую
шерсть на загривке и дал кусочек остывшего мяса. Джим повалял его по полу, но
есть не стал,
почему-то вдруг заскулил, заглядывая в глаза.
- Гони ты его на улицу! - возмутился Тимофей. - Взяли моду.
- Пусть сидит, соскучился, - Сергей обнял дога. - Новое место... Ты пойми,
Тимошка. Умом
знаю я, что родина здесь, что мать тут схоронена, дед, прадед. Но душой-то не
тянет...
- Вот я вам и толкую: нелегко наново приживаться будет, - сказал отец - Вы
хорошенько
подумайте, кабы дров не наломать. Посрываетесь со своих мест, а после локти
кусать...
- Мы уже подумали, - за, всех ответил Иона. - Я хоть завтра готов. Тебе же
надо и на пасеке
помогать, и по хозяйству.
- Господи! Да я вам эту пасеку прямо сейчас отдаю! - обрадовался отец. - И
все хозяйство!..
Правда, в хозяйстве-то одна курица осталась. Порубил нынче всех, зимой дед чтото
расхворался, не ел
ничего... А я бы жил у вас, по гостям ходил, съездил бы куда-нибудь летом. Ведь
сколь лет сижу как
привязанный. Куда от пчел?
- А квартирантов своих тоже нам отдашь? - спросил Иона.
- У меня квартирантов нет, - отрезал отец и обернулся к Ионе. - Что ты
сегодня как гвоздь в
сапоге? Садись за стол, потолкуем.
- Правда, большак, не лезь в бутылку, - посоветовал Тимофей. - Давай
обсудим, если ты в
самом деле собрался в Стремянку.
- Нет, погоди, Тимоха! - прервал его Иона. - Ты мне осенью что писал? С
батей плохо? А
теперь, батя кругом прав у тебя?.. Я знаю, что ты возле него крутишься. Тебе
вечно меньше всех
попадало и больше перепадало! - он погрозил пальцем. - Жить они собрались! А
куда квартирантов?
Я что, кормить их буду? Одевать-обувать? Нет, батя, ты сам подумай! Ты кого
пригрел? У Артюши
сестра в Стремянке. Конечно, зачем ей дурачок? Она с кобелями путается, а он
мешает. Нашли теплое
местечко! Что смотрите? Склочный мужик, скряга, да? Убогих не пожалею, нищему не
подам?.. А
вопрос, между прочим, принципиальный! Ты, батя, собрал захребетников и теперь
сам по гостям, а их
нам? Ничего себе наследство!
Заварзин не спеша взял детскую скамеечку и сел напротив старшего сына,
заглянул ему в лицо.
- Эх, большачок!.. Видно, худо тебе, если злой ты стал? Ведь злой! У тебя
сейчас в глазах-то аж
красно.
- Мне обидно! - Иона отвернулся. - Ты... Мы тебе как чужие! В городе был и
даже не заехал.
- Куда бы я заехал? - спросил отец. - Я же не знаю, где ты теперь живешь?...
Заезжать
хорошо, когда тебя ждут. А ты ведь не ждал меня? Только не ври. Скажи прямо: не
от сладкой жизни в
Стремянку потянуло? Худо тебе... Не знаю, что стряслось, но чую - худо.
- Мы с Катериной, наверно, сойдемся... Потому и потянуло!
- С которой? С первой, второй?
- Роскошно большачок наш живет! - засмеялся Тимофей. - Екатерина-первая,
Екатеринавторая!
- С Белошвейкой, - буркнул Иона и поправился. - С Сенниковой.
- Согласие дала? Быстро все у тебя... Тяп-ляп...
Иона дернул плечами.
- За этим дело не станет... Дядя Саша Глазырин высватать обещал.
- Ну, гляди, Иона Василич, - отец показал кулак. - Обидишь Катерину - башку
оторву. Не
знаю, как ты с той жил, а здесь, на моих глазах... Давай и выпьем за это!
Заварзин подал стопку Ионе. Тот помотал головой, набычился.
- Сказал - не буду! А ты, батя, не отвлекайся, вопрос ребром.
Что-то беспокоило Джима, угнездившегося возле ног Сергея: он тут же вскочил,
гавкнул в
синеющее от вечерних сумерек окно, заскулил, пометался по избе и остановился у
черного зева
русской печи.
Отец выпил, некоторое время посидел с опущенной головой.
- Хотите, чтобы я их повыгонял? Нет, ребята, если кто сам уйдет - пускай,
держать не буду, а
так... И обидеть не дам! А самовольно погоните, тогда и меня с ними. Это семья
моя.
- Ладно тебе, Иона. Чего пристал? - Тимофей наклонился к догу, погладил, но
тут же отдернул
руку - пес заворчал, приложив уши. - Ничего, приживемся!
Иона молчал насупясь, и низ лица его тяжелел. То была ярость, едва
сдерживаемый гнев, который
отключает рассудок и с которым начинают крушить, ломать все подряд. Синие Ионовы
глаза
пожелтели, будто со дна их подняли муть, раздулись и побелели крылья носа. Он
вдруг стал
неузнаваемым, ярость эта была чужая, и сам он очужел на глазах, так что Сергей
вздрогнул и мурашки
побежали по затылку. Ионе в детстве попадало больше, и юность у него выпала не
сладкой. Чтобы
выучить Сергея, ему пришлось сразу же после техникума идти работать вальщиком
леса - мастера
получали мало. Сергей слушал лекции, а Иона валил стремянскую тайгу все пять
лет, вышел в
передовики, о нем в газетах писали, и наконец, дали орден. Когда Сергей приезжал
на каникулы или
вырывался на выходной, Иона встречал его с лодкой на реке, а бывало, и у
стремянского свертка. Он
скучал по брату, на шаг не отходил, везде таскал за собой - и даже на лесосеку,
показывал своим
товарищам, гордился - тот самый братуха! И хоть бы когда попрекнул... Тогда уже
прошел
шелкопряд, в Стремянке оставили лесоучасток под начальством Ионы, но скоро
закрыли и его, а Иону
выдвинули на руководящую должность в областной центр. Когда же озлобился он?
- Приживемся! - передразнил отец. - Больно скорые...
- Ничего, батя, - веселился Тимофей. - Мы потомки переселенцев, так что у
нас в крови к
новым местам привыкать!
- Потомки... - заворчал отец. - Переселенцы-то быстро привыкли, и потому что
землю
пахали! А ее один раз вспашешь - она уже твоя, и место это твое. Нынче в
Стремянке не пашут, мед
собирают. Сладкая жизнь настала: медведь пляшет - цыган деньги берет... Живем
здесь, а землю
будто в долг взяли... Какие мы хозяева? К чему вы приживаться-то собираетесь?..
Раньше пасека -
стариковское дело было. Если мужик сидит на пасеке, то его и за мужика-то не
считали. Нынче вон
одна молодежь! Из городов едут на промысел... Мед - липкая штука. Радуемся -
зажили!..
Переселенцы-то кучей держались, обществом, выселок боялись как огня, А теперь по
гарям
разъехались и живут - никакого общества не надо. Распахали бы скорее гари-то,
глядишь, опять в
село собрались бы да жили. Так нет же, Вежин чего-то съездил в Москву,
намудрил... Тут, ребята, не
вам только, придется приживаться заново - всей Стремянке, если распашут.
Дог неожиданно подскочил к приоткрытой двери и гулко, с храпом, залаял.
- Да убери ты своего пса! - неожиданно разозлился Иона и пнул дога. - Взяли
привычку -
собак в доме...
Джим резко повернулся и, показалось, коснуться не успел, но с руки Ионы
хлынула кровь. Он
отскочил и еще раз пнул по крепкому, будто резиновому телу, а дог чакал зубами,
стараясь достать его.
Опрокидывая посуду, Серией прыгнул к собаке, повис на ошейнике, оттягивая от
брата, к нему на
помощь устремился и Тимофей. Они вдвоем придавили дога к полу.
- Зверь! - восклицал Иона. - Во зверюга!
Сергей привязал к ошейнику веревку, брошенную отцом, и потащил дога на
улицу.
- А чего ты пинаешься? - обозленно спросил Тимофей. - Это же служебная
собака. При ней
лучше не дергайся. Ну, деятель!
- Смотри! - Иона протягивал руку. - Кровища хлещет! Он же мне до кости
разорвал!
- Ничего! - отрезал Тимофей. - Он тебе дурную кровь выпустил!
Отец торопливо порылся на полке в шкафу, достал бинт и йод, стиснув зубы,
начал перевязывать
руку Ионы. Рана была небольшая, но глубокая, у самого запястья.
- Успокоился? - бинтуя руку сыну, спросил отец. - Эх ты, большачок...
Иона сопел, прикусив губу и согнув багровую шею. На лице выступил пот.
Сергей вернулся с
улицы, взглянул на руку брата через плечо отца, поморщился.
- Здорово?
- Я твою зверюку застрелю! - пообещал Иона.
- Живу и всю жизнь привыкнуть не могу, - вдруг сказал отец. - Что за народ?
Что с нами
творится? Все у нас до первой крови. Все, пока кровь не прольется...
Иона молчал и по-прежнему пыхтел, вытирая ладонью обильный пот. Отец
перевязал ему руку,
отстриг ножницами кончики бинта.
- До свадьбы заживет... Давайте теперь сядем рядком да поговорим ладком...
Ой, ребята, не
знаю. Как вы приживетесь, если с ходу все рушить начали?
- Батя! Батя! - с порога закричал Артюша. - Выйди на улицу!
- Что там еще? - всполошился Заварзин.
- Да это не собака - оборотень! Погляди! На веревке сидит, а что делает-то!
Что делает!
- Ладно, если оборотень - пускай на веревке сидит, - сказал отец. -
Оборачиваться не будет.
Зови Алексей Семеныча.
- Дак он дома, - улыбнулся Артюша. - Чего звать?
- Ты что? Нет его дома! - Заварзин пошел к двери. - Не приходил.
- На бревнышках... Он на бревнышках сидел... - Артюша попятился. - Я думал,
домой
пошел...
Второпях, словно предчувствуя беду, все вышли на улицу, встали, озираясь по
сторонам. В небе
уже проступили звезды, а земля была черная, непроглядная даже в синих майских
сумерках.
- Семеныч! - крикнул отец.
Эхо кувыркнулось в голом сухостойнике и пропало вдали.
Потом они кричали еще, в потемках облазили всю пасеку вплоть до минполосы,
всматривались, не
мелькнет ли где огонек фонаря, но черная гарь казалась мертвой и безжизненной.
- Вот так, хорошо начали, нечего сказать, - проворчал отец и стал заводить
свою "Волгу". -
Сразу видно, на родину вернулись...
Он вырулил со двора и поехал в сторону Стремянки, не включая фар: наверное,
для того, чтобы не
проглядеть, чтобы вовремя заметить огонек фонаря старца Алешки...
Еще битый час братья Заварзины вместе с Артюшей бродили вокруг пасеки,
заглядывая в старые
малинники, ямы и завалы. Тимофей сходил к шелкопрядникам, расстрелял там барабан
патронов,
словно бичом простегивая тихое ночное пространство, однако старец как сквозь
землю провалился. Не
возвращался и отец. Его машина долго гудела и сигналила в черных гарях, пока не
пропал последний
звук.
Наказанный короткой привязью, Джим скулил и пробовал грызть веревку.
Потом все собрались в избе и сидели молча, поглядывая на застывший клин огня
керосиновой
лампы. Иона, прижав руку к груди, тетешкал ее и все еще потел. Артюша ходил,
словно завороженный,
из избы - на улицу, с улицы - в избу, изредка восклицая и вытягивая изумленное
лицо.
- Он на бревнышках, на бревнышках сидел!
Все-таки решили, что старец подался в Стремянку, и побаивались только
одного: как бы не сбился
с дороги в потемках. И если не собьется, - то отец обязательно найдет его. Но
время перевалило за
полночь, а от тишины на гарях звенело в ушах.
- Так теперь и будем маяться, - проворчал Иона. - Наследство, в душу его...
Толпой пошли к машине, однако Сергей вернулся и, запинаясь, подобрался к
пряслу, где был
привязан Джим.
На колу болтался огрызок веревки.
Он не поверил, позвал негромко - Джим! Джим! - и стал ощупывать руками
холодную, голую
землю. Даже отпущенный на волю, дог никогда не уходил, наоборот, старался быть
ближе к хозяину,
терся у ног. Сергей кричал уже в полный голос и снова бегал вдоль прясла. Братья
звали в машину,
дескать, придет, куда он денется?
- Оборотень! - шептал Артюша, выглядывая в дверь. - Такую веревку
перекусить!
Сергей нашарил в темноте бочку с водой, стоящую под желобом крыши, умылся
холодной
снежной водой и сел за руль...
- Обиделся, - сказал он братьям. - Обиделся и ушел... Теперь ты его
берегись, Иона. Он тебе
этих пинков не простит.
Еще в щенячестве, шестимесячным, Джим по совету знающих собачников был отдан
на
специальное обучение, где единожды и на всю жизнь отваживали от чужих рук.
Тренер-наставник
надевал на собаку специальный, на шею и под передние лапы, ошейник, привязывал
ее цепью
где-нибудь на пустыре и бил специальной же, чтобы не переломать кости, плетью.
Бил целый день, с
утра до вечера, делая небольшие перерывы, чтобы захлебывающийся от злобы и пены
пес смог сделать
передышку и осознать, что его бьет чужой. Вечером приходил хозяин, обласкивал
собаку, давал
сладкие кусочки и на короткий момент уходил. Тренер в это время давал последний
урок, и
вернувшийся хозяин буквально из-под плети выхватывал своего пса, отныне верного
до конца собачьей
жизни.
11.
Как вятское село Столыпино обнищало да по-российски Стремянкой назвалось,
вышло в народе
большое брожение. Многие переселенцы землю побросали, скотину продали, избы
оставили и назад
поехали, на реку свою Пижму. Теперь, мол, все одно где жить, кругом земля
красная, худородная. А
там, в России-то, привычней голодать, там хоть могилки остались. Которые
плотничать подались, в
города сибирские пошли, которые на извоз. Оскудела народом Стремянка. В пустых
избах-то поначалу
нищие ночевали, а потом и нищих не стало: где посытней пошли. На свободные земли
чужие мужики
пришли, тоже переселенцы, из Воронежской губернии. Община их приняла, и говорить
долго не
говорили. Что не принять, коли земля плохо родит? Пускай на ней суетятся хоть
свои, хоть чужие,
проку-то нет. Года не минуло, а вятские уже и смирились. Привыкнуть-то к
достатку не успели. Брюхо
разве что привыкло, а душа нет. Жили вроде и богато, но сами все оглядывались,
прислушивались,
словно на ворованном жили. Так и чудилось: придет кто да и отымет достаток,
скажет - чужое взяли,
отдайте. Только Трифон Голощапов все никак не мог успокоиться. Столыпина
костерил, Сибирь, а уж
Алешке-то Забелину доставалось! Убью, сказывал, за такой обман, самолично
порешу, чтоб не мутил
народ. Хорошо, Алешки в Стремянке не было, он тогда в городе служил, в горном
ведомстве. И то,
зачем ему, образованному человеку, в деревне сидеть?
- Дак что мне, опять по миру семью-то пускать? - ярился Трифон. - Опять в
кусошники?
Лучше помру я, чем христа ради просить.
И верно, пошел домой, лег и умер. Как только Трифона не стало, из его семьи
будто спицу из
вязания вынули. Рассыпалась семья по петелькам, раскатилась по земле горохом. В
его избе стало тихо,
как при покойнике. Ни шума, ни драки тебе, и жизни никакой. Хозяином большак
Илья остался, мужик
пожилой и характером в тятю родимого - крикливый да бестолковый. Но один-то он
много ли
накричит-нашумит?
А Степан Заварзин совсем блаженным сделался. Ходил с клюкой по селу и
кричал:
- Общественную избу-то сожгли! Односельчан в общество не приняли! Землю
плугами
поизнахратили! Вот вам и наказание, лешаки. Вот вам и жизнь легкая! Хорошо ли
живете-то?
На второй недородный год штор на окнах уж и не осталось, все на рубахи да
портки пустили.
Потому на Степана крадучись глядели, а случись на улице встретиться - стороной
норовили пройти.
Иначе он ловил кого, схватывал за лопотину и говорил, ровно в голову клевал:
- Что, отпанствовал? Калачей-то пшеничных поел? А ныне отрубя горло дерут?
Шагал больно
широко, вот штаны то и порвал! Дак погоди, лешак, то ли еще будет!.
Новопоселенцы, те, которых в общину не приняли, выше по реке сели, земли
подняли да так
зажили - рукой не достанешь. Чужой достаток - он сразу в глаза бросается. Свое
село Яранкой
назвали, по имени российского уезда, и в Стремянку на бричках наезжали, на
рысаках, парами
запряженных. Все в церковь ездили, поскольку своей не достроили. Глядели на
обнищавших
стремянских, сапогами скрипели:
- Степан верно сказывал, наказание вам господнее!
- А вы, мужики, не больно-то нос дерите, - увещевали стремянские. - Дойдет и
до вас черед. К
одному богу ходим, по одной земле. Поди, всякое еще увидите...
Ведь дошло, что молодежь стенка на стенку пошла, невест замуж не отдавали
друг дружке.
Общим-то одно только кладбище осталось. Стремянские наустили своего батюшку, тот
и запретил в
Яранке погост открывать, пока церковь не поставят. Так и было: жили поврозь, а
ложились рядышком
на одно кладбище.
Беднели стремянские и продавали свое имущество яранским. Общественную
молотилку продали,
пароконные брички, а потом и плуги туда же посвезли. Яранские брали - на
ярмарке-то инвентарь
куда дороже. А тут вроде по-свойски, дешевле продают.
Стали вятские помаленьку и к кержакам присматриваться, и к старожилам
сибирским. Ведь и
впрямь живут - нужды не знают. Правда, кержаки совсем мало пахали, больше все
пушниной, орехом
да рыбой промышляли. Но старожилы-то хлебом, землей жили. Конечно, много
работали, одну пашню
три-четыре года сеяли, потом новую корчевали. Вятским уж не под силу было эдакто,
надорвались и
интерес пропал. На выхолощенных землях рожь все-таки росла, да и лен тоже, хоть
не тот долгунец,
что поначалу был. С голоду не пухли, но и достатка не стало. Егорка Сенников еще
в благодатные
времена начал было мельницу строить, плотину на перекате возводить, все деньги,
весь труд в нее
вбил. Вот он-то победствовал: года два с долгами рассчитывался и даже худого
хлеба не всегда едал.
А земля хорошая в Стремянке была, да только вся под черной тайгой лежала.
Чернозем такой, что
аж синим отливает. Но как ее корчевать-то, лес застарелый стоит, толстый,
страшный. И подступиться
боязно. Долго ходили возле чернозема, копали его, щупали, кряхтели. Наконец
решились, сбились в
артели по три-четыре двора, пошли тайгу рубить и пожоги делать. Но только
потянулись дымы над
черной тайгой - кержаки пришли.
- Что же вы делаете, люди? Зачем тайгу жжете?
У Федора Заварзина своя артель была, к нему кержаки пожаловали. Федор-то,
черный весь, в
грудь себе постучал:
- Земли хорошей надо! Земли! Как же без нее жить-то?
- Мы же с вас за перевоз словом взяли, - говорят кержаки. - Вы словом
откупились. Не
творите греха, уходите из тайги. Иначе ведь и вы пропадете, и мы пропадем.
На Федора словно затмение какое нашло. Схватил он стяжок и пошел на кержаков
- глаза на
черном лице огнем загорелись.
- Все у нас отняли! Все! Выходит, и слово отняли?!
Стебанул наугад в сердцах, а у Мефодьки Ощепкина рука и обвисла.
...Поділитися у соцмережах