Жанр: Драма

Рой

сторінка №11

ругаться?
- Как ты думал? Собрал тут шайку-лейку!.. - Иона сердито прошелся вдоль
стола. - Люди
смеются! Тебе, может, наплевать, а нам нет! Мы все на должностях, на людях, а ты
такое вытворяешь!
Нас каждая собака знает, уже в глаза говорят: что это батя ваш, свихнулся? Приют
устроил!.. Ты нас в
какое положение ставишь?
- Мне что же теперь, по вашей указке жить? - спросил отец.
- Не по указке, а считаться с нами надо! - ответил Иона. - И думать надо,
что делаешь. Зачем
ты деда у Забелиных взял? Зачем ты его сюда приволок?
- Иона! - Сергей вскочил. - Ты что? Что ты говоришь?
Старец сидел не шелохнувшись, только все постукивал козонками по столу.
- Тогда разбирайтесь сами! - рубанул Иона и хлопнул дверью. С потолка сквозь
невидимую
щель медленно побежал песок... Он искрился, попадая в солнечный луч, и Заварзины
некоторое время
следили за его течением. Только Артюша сидел, испуганно сжавшись, будто чем-то
провинился и ждал
наказания.
- Батя, не обращай внимания! - с облегчением сказал Тимофей, разлил водку. -
Ты же знаешь,
большак у нас психованный. Нервы!
- Нет, ребята, - Заварзин выпрямился, утер лицо руками. - Это не от
нервов... Вы же все сюда
спрашивать ехали. Только он говорит, а вы молчите пока.
Старец медленно встал, взял фонарь и пошел к порогу.
- Ты куда, Семеныч? - спросил Заварзин.
- Пойду на улицу посижу, - дед Алеша расправил белую рубаху под пояском. -
Ты, Артемий,
керосину мне налей.
Артюша взял у деда фонарь и пошел в сени; за ним, оглянувшись, направился и
старец. Тимофей
выпил.
- По правде сказать, ехали спросить, - признался он.
- Не спросить, а понять, - поправил Сергей. - Последнее время мы как-то...
оторвались друг
от друга. Будто чужие стали.
- Чужие - это ты правильно сказал, - вздохнул отец. - Вот вы налетели:
шайку-лейку, приют
устроил. Поглядите сначала, кто живет-то со мной?
- Да понятно, батя, - сказал Тимофей. - Убогие.
- А может, и я убогий? - вдруг произнес Сергей. - Все идет как-то вверх
ногами, все не так...
Ничего у меня не получается, батя.
- Это интеллигентские штуки, - уверенно перебил Тимофей. - Ты что! Ладно там
всякие эти,
сыночки.. А у тебя крестьянский корень, ты должен быть - во! - он потряс
кулаком. - Чего нюни-то
распускать? Между прочим, большинство ученых из народа вышло, из таких, как ты.
Потому что жила
крепкая и ум светлый. Ты на этих дохляков не смотри.
- Не выходит у меня, - повторил Сергей и поднял глаза. - Такое ощущение,
будто меня
обманули...
- Обманули? - насторожился отец. - Как - обманули? Ты скажи, не бойся, не
стесняйся.
- Я уже и не стесняюсь, - Сергей взял у Тимофея сигарету, но прикуривать не
стал. - Когда
стеснялся - к тебе не приезжал. А теперь и это пережил... Не защитился я.
- Это ерунда, - успокоил его отец, и облегченно вздохнул. - Перепишешь,
снова пойдешь. Я
уж подумал...
На улице протяжно залаял дог, и следом глуховатым колокольчиком забрехал
Тришка.
- Не буду я ничего переписывать, - помолчав, сказал Сергей. - От этого
ничего не
изменится... В науке мне делать нечего. Потому что я бездарь. Если б
родственнички не помогали.
Если б не пробивали, не проталкивали - я бы и кандидатскую не защитил.
- Какие родственнички? Я тебе не помогал, - растерялся отец. - Я только
учиться тебя
послал...
- Батя, ты не забывай, у меня еще одна... родня есть, - Сергей мотнул
головой, прикурил
сигарету, но тут же выбросил в печь. - Там в беде не оставят! Там из дерьма
конфету делают!.. Всем
кланом подсаживали, только что за уши не тянули. На каждом углу кричали -
талант! Гений!.. Как
я-то поверил? Ведь были же моменты, чуял... А едва с Ирмой разбежались - так
всё! Сразу бездарью
стал. Вернее, был... Я, батя, с женой разошелся... Как говорят: хвалили, хвалили
и с рук свалили. Чего
я еще с докторской пыжился?

- Один разошелся, второй разбежался! - возмутился отец. - А со мной
разбираться приехали...
Кто кого перед людьми на срам выставляет?.. Эх, ребята, ребята...
- Прости нас, батя, - проговорил Сергей. - Мне назад хода нет.
Заварзин покачал головой, глянул с сожалением.
- Мне еще на свадьбе не понравилось, - пробурчал он. - Сидят, спорят чегото,
а собрались
гулять... Но сват со сватьей-то вроде ничего, обходительные люди.
- Такие обходительные, - бросил Сергей. - Так обходят, что...
- Не пойму я чего-то... Если родня помогает, плохо, что ли? Как же не
помогать? Дочь за тебя
отдали...
- Плохо, батя. Все это обман... Не прижился я у новой родни.
Заварзин пожал плечами, соображая, но, так ничего и не придумав, замолчал.
Что-то беспомощное
было в его фигуре и вместе с тем таилась какая-то взрывоопасность, Сергей хорошо
помнил это его
состояние. В детстве, если сыновья за день что-нибудь набедокурили, а за ужином
мать жаловалась
отцу, он вот так же долго сидел, виновато слушал, помалкивал, но потом вдруг
вытягивал ремень и
начинал с Ионы. Иногда был яростен так, что пугалась мать и бросалась защищать
ребятишек. Однако
ярость его на старшем уже проходила, Сергею доставалось меньше, а на Тимофея ее
и вовсе не
хватало. После "ременной каши" отец уходил куда-нибудь во двор, в глухой угол,
сидел, свертывая
самокрутки, одну за другой, и снова становился как бы беспомощным. Ребятишки,
получив свое, шли к
нему просить прощения, но прежде, подкравшись и стараясь не дышать, подолгу
смотрели за ним, и
Сергей в такие минуты всегда почему-то до слез жалел и отца, и мать и своих
братьев. Ему хотелось
обнять сразу всех и говорить, говорить, захлебываясь слезами, что они теперь
будут жить дружнодружно
и долго-долго!
Сергей пересел к отцу, обнял его, прижался лбом к горячей шее:
- Прости меня, батя. Прости...
- Да что ты, Серега? - отец растрогался, смутился. - В чем провинился-то?
- Не знаю, батя... Есть вина, чувствую, только не знаю в чем, понимаешь?
Душа болит, так
болит, будто обидел тебя... Наверное, обидел, ты не знаешь. Я про тебя думал
плохо... Думал, ты
нарочно вокруг себя этих... убогих собрал, чтоб нам стыдно было. А это ведь не
так, батя? Ты же их
пожалел, потому и взял, да? Прости, батя... А еще я обманывал тебя, в Вятку не
ездил, потому что не
хотел. Все дела, дела какие-то, суета. Думаю, еще ты привязался... Так и думал -
привязался... А
тебе, видно, плохо было тогда...
Тимофей тоже подвинулся к отцу, приобнял, но как-то несмело. Опустив голову,
он вдруг часточасто
заморгал.
- Да мне и сейчас не мед, ребята, - вздохнул отец и прижал к себе сыновей. -
Гнездо у нас
рассыпается - вот беда... Я всех вас в кучу собрать хотел, дом построил... А
домом вас теперь не
удержишь. Не лежит душа к нему, чужой дом. Старая изба куда дороже. Там столько
наших родилось,
столько умерло... Стены-то всё помнят, хранят. Я там сижу, бывает, по ночам и
думаю. И будто с
родней разговариваю. Увидел бы кто - чокнулся, сказали б...
- Ничего, ничего, бать, - вымолвил Тимофей. - Теперь так не будет. Я к тебе
переезжаю,
вместе жить станем, дом обживать. Вот тебе и внуки, и люди кругом... А инспекцию
я бросаю. Решил.
- Как же - решил? - насторожился отец. - Тебя хвалят на работе... Дело-то
вон какое было,
худо бросать...
- Хвалят, хают - надоело! - взбодрился Тимофей. - Дурная работа, вредная.
Ведь и Иона в
Стремянку жить собрался.
- Вы шутите, что ли, со мной? - не поверил отец. - Чего это вздумали?
- А у вас так и было: из дома - кучей, и домой тоже, - сказал Сергей. -
Только я, батя, не
знаю, куда мне теперь? Представлю, что в городе остался, выть хочется. И в
Стремянке - тоже... От
деревни оторвался, к городу не прирос. Везде стало плохо, будто на меже живу. А
межу-то не пашут, и
не сеют на ней...

Тимофей выпрямился, глянул на брата.
- На хутор иди!.. Оторвался, не прирос... Нахватался этой заразы, терпеть не
могу. У тебя здесь
родина! Ну, не вышло, не туда залез, так что теперь, в петлю?.. Я вот тоже из
инспекции ухожу. На
бульдозер пойду. И будет жизнь новая... Думаешь, легко сначала начинать?
- А я боюсь, - выдавил Сергей и сглотнул сухим горлом. - Нет, если я всетаки
вернусь -
жить буду, как никогда не жил. Хочу, чтоб тянуло сюда, чтоб уехал куда на день -
и душа
изболелась... Тогда я и детей своих не отпущу. Да они и сами не поедут...
Сергей осекся. Иона вошел осторожно и встал на пороге, притулившись к
косяку. Слушал.
- Ну что стоишь, как казанская сирота? - спросил Тимофей. - Проходи, садись,
жених. С
нервами порядок?
Иона усмехнулся, задвинул табурет к умывальнику и сел. Сквозь щель
приоткрытой двери
протиснулся дог, заметив хозяина, подбежал к нему и уткнулся в колени. Сергей
погладил жесткую
шерсть на загривке и дал кусочек остывшего мяса. Джим повалял его по полу, но
есть не стал,
почему-то вдруг заскулил, заглядывая в глаза.
- Гони ты его на улицу! - возмутился Тимофей. - Взяли моду.
- Пусть сидит, соскучился, - Сергей обнял дога. - Новое место... Ты пойми,
Тимошка. Умом
знаю я, что родина здесь, что мать тут схоронена, дед, прадед. Но душой-то не
тянет...
- Вот я вам и толкую: нелегко наново приживаться будет, - сказал отец - Вы
хорошенько
подумайте, кабы дров не наломать. Посрываетесь со своих мест, а после локти
кусать...
- Мы уже подумали, - за, всех ответил Иона. - Я хоть завтра готов. Тебе же
надо и на пасеке
помогать, и по хозяйству.
- Господи! Да я вам эту пасеку прямо сейчас отдаю! - обрадовался отец. - И
все хозяйство!..
Правда, в хозяйстве-то одна курица осталась. Порубил нынче всех, зимой дед чтото
расхворался, не ел
ничего... А я бы жил у вас, по гостям ходил, съездил бы куда-нибудь летом. Ведь
сколь лет сижу как
привязанный. Куда от пчел?
- А квартирантов своих тоже нам отдашь? - спросил Иона.
- У меня квартирантов нет, - отрезал отец и обернулся к Ионе. - Что ты
сегодня как гвоздь в
сапоге? Садись за стол, потолкуем.
- Правда, большак, не лезь в бутылку, - посоветовал Тимофей. - Давай
обсудим, если ты в
самом деле собрался в Стремянку.
- Нет, погоди, Тимоха! - прервал его Иона. - Ты мне осенью что писал? С
батей плохо? А
теперь, батя кругом прав у тебя?.. Я знаю, что ты возле него крутишься. Тебе
вечно меньше всех
попадало и больше перепадало! - он погрозил пальцем. - Жить они собрались! А
куда квартирантов?
Я что, кормить их буду? Одевать-обувать? Нет, батя, ты сам подумай! Ты кого
пригрел? У Артюши
сестра в Стремянке. Конечно, зачем ей дурачок? Она с кобелями путается, а он
мешает. Нашли теплое
местечко! Что смотрите? Склочный мужик, скряга, да? Убогих не пожалею, нищему не
подам?.. А
вопрос, между прочим, принципиальный! Ты, батя, собрал захребетников и теперь
сам по гостям, а их
нам? Ничего себе наследство!
Заварзин не спеша взял детскую скамеечку и сел напротив старшего сына,
заглянул ему в лицо.
- Эх, большачок!.. Видно, худо тебе, если злой ты стал? Ведь злой! У тебя
сейчас в глазах-то аж
красно.
- Мне обидно! - Иона отвернулся. - Ты... Мы тебе как чужие! В городе был и
даже не заехал.
- Куда бы я заехал? - спросил отец. - Я же не знаю, где ты теперь живешь?...
Заезжать
хорошо, когда тебя ждут. А ты ведь не ждал меня? Только не ври. Скажи прямо: не
от сладкой жизни в
Стремянку потянуло? Худо тебе... Не знаю, что стряслось, но чую - худо.

- Мы с Катериной, наверно, сойдемся... Потому и потянуло!
- С которой? С первой, второй?
- Роскошно большачок наш живет! - засмеялся Тимофей. - Екатерина-первая,
Екатеринавторая!

- С Белошвейкой, - буркнул Иона и поправился. - С Сенниковой.
- Согласие дала? Быстро все у тебя... Тяп-ляп...
Иона дернул плечами.
- За этим дело не станет... Дядя Саша Глазырин высватать обещал.
- Ну, гляди, Иона Василич, - отец показал кулак. - Обидишь Катерину - башку
оторву. Не
знаю, как ты с той жил, а здесь, на моих глазах... Давай и выпьем за это!
Заварзин подал стопку Ионе. Тот помотал головой, набычился.
- Сказал - не буду! А ты, батя, не отвлекайся, вопрос ребром.
Что-то беспокоило Джима, угнездившегося возле ног Сергея: он тут же вскочил,
гавкнул в
синеющее от вечерних сумерек окно, заскулил, пометался по избе и остановился у
черного зева
русской печи.
Отец выпил, некоторое время посидел с опущенной головой.
- Хотите, чтобы я их повыгонял? Нет, ребята, если кто сам уйдет - пускай,
держать не буду, а
так... И обидеть не дам! А самовольно погоните, тогда и меня с ними. Это семья
моя.
- Ладно тебе, Иона. Чего пристал? - Тимофей наклонился к догу, погладил, но
тут же отдернул
руку - пес заворчал, приложив уши. - Ничего, приживемся!
Иона молчал насупясь, и низ лица его тяжелел. То была ярость, едва
сдерживаемый гнев, который
отключает рассудок и с которым начинают крушить, ломать все подряд. Синие Ионовы
глаза
пожелтели, будто со дна их подняли муть, раздулись и побелели крылья носа. Он
вдруг стал
неузнаваемым, ярость эта была чужая, и сам он очужел на глазах, так что Сергей
вздрогнул и мурашки
побежали по затылку. Ионе в детстве попадало больше, и юность у него выпала не
сладкой. Чтобы
выучить Сергея, ему пришлось сразу же после техникума идти работать вальщиком
леса - мастера
получали мало. Сергей слушал лекции, а Иона валил стремянскую тайгу все пять
лет, вышел в
передовики, о нем в газетах писали, и наконец, дали орден. Когда Сергей приезжал
на каникулы или
вырывался на выходной, Иона встречал его с лодкой на реке, а бывало, и у
стремянского свертка. Он
скучал по брату, на шаг не отходил, везде таскал за собой - и даже на лесосеку,
показывал своим
товарищам, гордился - тот самый братуха! И хоть бы когда попрекнул... Тогда уже
прошел
шелкопряд, в Стремянке оставили лесоучасток под начальством Ионы, но скоро
закрыли и его, а Иону
выдвинули на руководящую должность в областной центр. Когда же озлобился он?
- Приживемся! - передразнил отец. - Больно скорые...
- Ничего, батя, - веселился Тимофей. - Мы потомки переселенцев, так что у
нас в крови к
новым местам привыкать!
- Потомки... - заворчал отец. - Переселенцы-то быстро привыкли, и потому что
землю
пахали! А ее один раз вспашешь - она уже твоя, и место это твое. Нынче в
Стремянке не пашут, мед
собирают. Сладкая жизнь настала: медведь пляшет - цыган деньги берет... Живем
здесь, а землю
будто в долг взяли... Какие мы хозяева? К чему вы приживаться-то собираетесь?..
Раньше пасека -
стариковское дело было. Если мужик сидит на пасеке, то его и за мужика-то не
считали. Нынче вон
одна молодежь! Из городов едут на промысел... Мед - липкая штука. Радуемся -
зажили!..
Переселенцы-то кучей держались, обществом, выселок боялись как огня, А теперь по
гарям
разъехались и живут - никакого общества не надо. Распахали бы скорее гари-то,
глядишь, опять в
село собрались бы да жили. Так нет же, Вежин чего-то съездил в Москву,
намудрил... Тут, ребята, не
вам только, придется приживаться заново - всей Стремянке, если распашут.

Дог неожиданно подскочил к приоткрытой двери и гулко, с храпом, залаял.
- Да убери ты своего пса! - неожиданно разозлился Иона и пнул дога. - Взяли
привычку -
собак в доме...
Джим резко повернулся и, показалось, коснуться не успел, но с руки Ионы
хлынула кровь. Он
отскочил и еще раз пнул по крепкому, будто резиновому телу, а дог чакал зубами,
стараясь достать его.
Опрокидывая посуду, Серией прыгнул к собаке, повис на ошейнике, оттягивая от
брата, к нему на
помощь устремился и Тимофей. Они вдвоем придавили дога к полу.
- Зверь! - восклицал Иона. - Во зверюга!
Сергей привязал к ошейнику веревку, брошенную отцом, и потащил дога на
улицу.
- А чего ты пинаешься? - обозленно спросил Тимофей. - Это же служебная
собака. При ней
лучше не дергайся. Ну, деятель!
- Смотри! - Иона протягивал руку. - Кровища хлещет! Он же мне до кости
разорвал!
- Ничего! - отрезал Тимофей. - Он тебе дурную кровь выпустил!
Отец торопливо порылся на полке в шкафу, достал бинт и йод, стиснув зубы,
начал перевязывать
руку Ионы. Рана была небольшая, но глубокая, у самого запястья.
- Успокоился? - бинтуя руку сыну, спросил отец. - Эх ты, большачок...
Иона сопел, прикусив губу и согнув багровую шею. На лице выступил пот.
Сергей вернулся с
улицы, взглянул на руку брата через плечо отца, поморщился.
- Здорово?
- Я твою зверюку застрелю! - пообещал Иона.
- Живу и всю жизнь привыкнуть не могу, - вдруг сказал отец. - Что за народ?
Что с нами
творится? Все у нас до первой крови. Все, пока кровь не прольется...
Иона молчал и по-прежнему пыхтел, вытирая ладонью обильный пот. Отец
перевязал ему руку,
отстриг ножницами кончики бинта.
- До свадьбы заживет... Давайте теперь сядем рядком да поговорим ладком...
Ой, ребята, не
знаю. Как вы приживетесь, если с ходу все рушить начали?
- Батя! Батя! - с порога закричал Артюша. - Выйди на улицу!
- Что там еще? - всполошился Заварзин.
- Да это не собака - оборотень! Погляди! На веревке сидит, а что делает-то!
Что делает!
- Ладно, если оборотень - пускай на веревке сидит, - сказал отец. -
Оборачиваться не будет.
Зови Алексей Семеныча.
- Дак он дома, - улыбнулся Артюша. - Чего звать?
- Ты что? Нет его дома! - Заварзин пошел к двери. - Не приходил.
- На бревнышках... Он на бревнышках сидел... - Артюша попятился. - Я думал,
домой
пошел...
Второпях, словно предчувствуя беду, все вышли на улицу, встали, озираясь по
сторонам. В небе
уже проступили звезды, а земля была черная, непроглядная даже в синих майских
сумерках.
- Семеныч! - крикнул отец.
Эхо кувыркнулось в голом сухостойнике и пропало вдали.
Потом они кричали еще, в потемках облазили всю пасеку вплоть до минполосы,
всматривались, не
мелькнет ли где огонек фонаря, но черная гарь казалась мертвой и безжизненной.
- Вот так, хорошо начали, нечего сказать, - проворчал отец и стал заводить
свою "Волгу". -
Сразу видно, на родину вернулись...
Он вырулил со двора и поехал в сторону Стремянки, не включая фар: наверное,
для того, чтобы не
проглядеть, чтобы вовремя заметить огонек фонаря старца Алешки...
Еще битый час братья Заварзины вместе с Артюшей бродили вокруг пасеки,
заглядывая в старые
малинники, ямы и завалы. Тимофей сходил к шелкопрядникам, расстрелял там барабан
патронов,
словно бичом простегивая тихое ночное пространство, однако старец как сквозь
землю провалился. Не
возвращался и отец. Его машина долго гудела и сигналила в черных гарях, пока не
пропал последний
звук.
Наказанный короткой привязью, Джим скулил и пробовал грызть веревку.

Потом все собрались в избе и сидели молча, поглядывая на застывший клин огня
керосиновой
лампы. Иона, прижав руку к груди, тетешкал ее и все еще потел. Артюша ходил,
словно завороженный,
из избы - на улицу, с улицы - в избу, изредка восклицая и вытягивая изумленное
лицо.
- Он на бревнышках, на бревнышках сидел!
Все-таки решили, что старец подался в Стремянку, и побаивались только
одного: как бы не сбился
с дороги в потемках. И если не собьется, - то отец обязательно найдет его. Но
время перевалило за
полночь, а от тишины на гарях звенело в ушах.
- Так теперь и будем маяться, - проворчал Иона. - Наследство, в душу его...
Толпой пошли к машине, однако Сергей вернулся и, запинаясь, подобрался к
пряслу, где был
привязан Джим.
На колу болтался огрызок веревки.
Он не поверил, позвал негромко - Джим! Джим! - и стал ощупывать руками
холодную, голую
землю. Даже отпущенный на волю, дог никогда не уходил, наоборот, старался быть
ближе к хозяину,
терся у ног. Сергей кричал уже в полный голос и снова бегал вдоль прясла. Братья
звали в машину,
дескать, придет, куда он денется?
- Оборотень! - шептал Артюша, выглядывая в дверь. - Такую веревку
перекусить!
Сергей нашарил в темноте бочку с водой, стоящую под желобом крыши, умылся
холодной
снежной водой и сел за руль...
- Обиделся, - сказал он братьям. - Обиделся и ушел... Теперь ты его
берегись, Иона. Он тебе
этих пинков не простит.
Еще в щенячестве, шестимесячным, Джим по совету знающих собачников был отдан
на
специальное обучение, где единожды и на всю жизнь отваживали от чужих рук.
Тренер-наставник
надевал на собаку специальный, на шею и под передние лапы, ошейник, привязывал
ее цепью
где-нибудь на пустыре и бил специальной же, чтобы не переломать кости, плетью.
Бил целый день, с
утра до вечера, делая небольшие перерывы, чтобы захлебывающийся от злобы и пены
пес смог сделать
передышку и осознать, что его бьет чужой. Вечером приходил хозяин, обласкивал
собаку, давал
сладкие кусочки и на короткий момент уходил. Тренер в это время давал последний
урок, и
вернувшийся хозяин буквально из-под плети выхватывал своего пса, отныне верного
до конца собачьей
жизни.
11.
Как вятское село Столыпино обнищало да по-российски Стремянкой назвалось,
вышло в народе
большое брожение. Многие переселенцы землю побросали, скотину продали, избы
оставили и назад
поехали, на реку свою Пижму. Теперь, мол, все одно где жить, кругом земля
красная, худородная. А
там, в России-то, привычней голодать, там хоть могилки остались. Которые
плотничать подались, в
города сибирские пошли, которые на извоз. Оскудела народом Стремянка. В пустых
избах-то поначалу
нищие ночевали, а потом и нищих не стало: где посытней пошли. На свободные земли
чужие мужики
пришли, тоже переселенцы, из Воронежской губернии. Община их приняла, и говорить
долго не
говорили. Что не принять, коли земля плохо родит? Пускай на ней суетятся хоть
свои, хоть чужие,
проку-то нет. Года не минуло, а вятские уже и смирились. Привыкнуть-то к
достатку не успели. Брюхо
разве что привыкло, а душа нет. Жили вроде и богато, но сами все оглядывались,
прислушивались,
словно на ворованном жили. Так и чудилось: придет кто да и отымет достаток,
скажет - чужое взяли,
отдайте. Только Трифон Голощапов все никак не мог успокоиться. Столыпина
костерил, Сибирь, а уж
Алешке-то Забелину доставалось! Убью, сказывал, за такой обман, самолично
порешу, чтоб не мутил
народ. Хорошо, Алешки в Стремянке не было, он тогда в городе служил, в горном
ведомстве. И то,
зачем ему, образованному человеку, в деревне сидеть?

- Дак что мне, опять по миру семью-то пускать? - ярился Трифон. - Опять в
кусошники?
Лучше помру я, чем христа ради просить.
И верно, пошел домой, лег и умер. Как только Трифона не стало, из его семьи
будто спицу из
вязания вынули. Рассыпалась семья по петелькам, раскатилась по земле горохом. В
его избе стало тихо,
как при покойнике. Ни шума, ни драки тебе, и жизни никакой. Хозяином большак
Илья остался, мужик
пожилой и характером в тятю родимого - крикливый да бестолковый. Но один-то он
много ли
накричит-нашумит?
А Степан Заварзин совсем блаженным сделался. Ходил с клюкой по селу и
кричал:
- Общественную избу-то сожгли! Односельчан в общество не приняли! Землю
плугами
поизнахратили! Вот вам и наказание, лешаки. Вот вам и жизнь легкая! Хорошо ли
живете-то?
На второй недородный год штор на окнах уж и не осталось, все на рубахи да
портки пустили.
Потому на Степана крадучись глядели, а случись на улице встретиться - стороной
норовили пройти.
Иначе он ловил кого, схватывал за лопотину и говорил, ровно в голову клевал:
- Что, отпанствовал? Калачей-то пшеничных поел? А ныне отрубя горло дерут?
Шагал больно
широко, вот штаны то и порвал! Дак погоди, лешак, то ли еще будет!.
Новопоселенцы, те, которых в общину не приняли, выше по реке сели, земли
подняли да так
зажили - рукой не достанешь. Чужой достаток - он сразу в глаза бросается. Свое
село Яранкой
назвали, по имени российского уезда, и в Стремянку на бричках наезжали, на
рысаках, парами
запряженных. Все в церковь ездили, поскольку своей не достроили. Глядели на
обнищавших
стремянских, сапогами скрипели:
- Степан верно сказывал, наказание вам господнее!
- А вы, мужики, не больно-то нос дерите, - увещевали стремянские. - Дойдет и
до вас черед. К
одному богу ходим, по одной земле. Поди, всякое еще увидите...
Ведь дошло, что молодежь стенка на стенку пошла, невест замуж не отдавали
друг дружке.
Общим-то одно только кладбище осталось. Стремянские наустили своего батюшку, тот
и запретил в
Яранке погост открывать, пока церковь не поставят. Так и было: жили поврозь, а
ложились рядышком
на одно кладбище.
Беднели стремянские и продавали свое имущество яранским. Общественную
молотилку продали,
пароконные брички, а потом и плуги туда же посвезли. Яранские брали - на
ярмарке-то инвентарь
куда дороже. А тут вроде по-свойски, дешевле продают.
Стали вятские помаленьку и к кержакам присматриваться, и к старожилам
сибирским. Ведь и
впрямь живут - нужды не знают. Правда, кержаки совсем мало пахали, больше все
пушниной, орехом
да рыбой промышляли. Но старожилы-то хлебом, землей жили. Конечно, много
работали, одну пашню
три-четыре года сеяли, потом новую корчевали. Вятским уж не под силу было эдакто,
надорвались и
интерес пропал. На выхолощенных землях рожь все-таки росла, да и лен тоже, хоть
не тот долгунец,
что поначалу был. С голоду не пухли, но и достатка не стало. Егорка Сенников еще
в благодатные
времена начал было мельницу строить, плотину на перекате возводить, все деньги,
весь труд в нее
вбил. Вот он-то победствовал: года два с долгами рассчитывался и даже худого
хлеба не всегда едал.
А земля хорошая в Стремянке была, да только вся под черной тайгой лежала.
Чернозем такой, что
аж синим отливает. Но как ее корчевать-то, лес застарелый стоит, толстый,
страшный. И подступиться
боязно. Долго ходили возле чернозема, копали его, щупали, кряхтели. Наконец
решились, сбились в
артели по три-четыре двора, пошли тайгу рубить и пожоги делать. Но только
потянулись дымы над
черной тайгой - кержаки пришли.

- Что же вы делаете, люди? Зачем тайгу жжете?
У Федора Заварзина своя артель была, к нему кержаки пожаловали. Федор-то,
черный весь, в
грудь себе постучал:
- Земли хорошей надо! Земли! Как же без нее жить-то?
- Мы же с вас за перевоз словом взяли, - говорят кержаки. - Вы словом
откупились. Не
творите греха, уходите из тайги. Иначе ведь и вы пропадете, и мы пропадем.
На Федора словно затмение какое нашло. Схватил он стяжок и пошел на кержаков
- глаза на
черном лице огнем загорелись.
- Все у нас отняли! Все! Выходит, и слово отняли?!
Стебанул наугад в сердцах, а у Мефодьки Ощепкина рука и обвисла.

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.