Жанр: Драма

Рой

сторінка №4

она вам камень подаст. Лучше занимайтесь-ка вы
промыслом,
верное дело.
- Что вы такое говорите-то? - испугались вятские. - Мы от земли живем, а
вашего ореха да
пушнины не знаем. Землей надежней жить, она хоть какая будет, а не продаст.
- Тогда мы с вас словом возьмем, - говорят кержаки. - Дайте ваше слово, что
тайгу корчевать
и жечь не станете, и хватит нам. Коль пожжете тайгу - все пропадем.
Вятские на слова богатые были, с лихвой с кержаками рассчитались. Довольные
кержаки сели в
лодки и заскрипели уключинами, замахали бородами. А мужики первым делом срубили
эдакий
длинный сарай - лесу кругом видимо-невидимо, - завалили потолок землей, сбили
четыре печи,
полатей наделали для ребятишек и через неделю вселились всей деревней в один
дом. По ночам-то еще
морозно было, топили много, и печи потрескались, дымили так, что изба черная
стала: Ребятишки на
полатях так в саже-то уделаются, что по утрам и не узнаешь, который чей. Трифон
Голощапов сядет за
стол, пересчитает рты - опять лишние! Но попробуй-ко разберись, который из них
чужой. Станет бабу
свою искать или снох, чтоб на стол скорей подавали, а найди их, если все бабы в
избе из-за копоти-то
одинаковые сделались. По утрам и вечерам в деревне этой гул великий стоял:
семье-то в четыреста душ
было не развернуться, не разобраться, кто где. От мокрых рубах и онучей вонь
такая стояла, что
однажды любопытный парнишка-кержак заглянул в избу да и выскочил оттуда с
молитвой, как из ада
земного. Нешто пристало людям эдак жить?
А избы-то строить некогда было. Вятские от мала до велика по своим пашням
работали, дерн
срубали, к пахоте готовились. Слух прошел, будто старожилы давно уж посеяли,
потому и торопились,
чтоб не отстать. Иначе ведь засмеют, скажут, вятские-то экие полоротые, экие
бестолковые: скоро
жать, а у них не сеяно.
Сколько успели очистить за весну, очистили, изладили сохи и стали пахать.
Тут не только
кержаки, а и старожилы пришли глянуть на диво. В то время по Сибири сохами уж не
пахали. Самый
худой крестьянин за плугом ходил. А целинная земля тяжелая была, сохи ломаются,
мужики пока
вспахали - измаялись вконец. Вот уж старожилы посмеялись, вот уж животы
понадрывали. И еще
ведь, лешаки, славу кругом распустили, мол, вятские-то поселенцы совсем худые
мужики, промысла не
знают, а хлеба сохой пашут, сучком землю ковыряют. Зимой по миру пойдут, в
кусошники. Вятские же
посеяли и начали избы рубить, да тоже по-своему - с поветями, с крытыми дворами.
От голода по
дармовому лесу венцы в два обхвата клали, тужились, кряхтели, рвали жилы: хоть в
этом-то местных
обойти. К осени эдак-то и встало на голом берегу сорок срубов.
И этой первой осенью за все мытарства земля вятских поселенцев и одарила.
Хлебушек уродился
невиданный - по триста пудов с десятины. Старожилы не смеялись, но хмыкали: мол,
и у нас бывает
урожай, когда целину подымаем. Поглядим, что на другой год соберете. А вятские
белые калачи ели и
посмеивались. Да Алешку Забелина добрым словом поминали. На другой год мужики
втрое новой
земли припахали и завалились хлебом. Кругом у старожилов недород, а вятские
возами хлеб на
ярмарку везут, назад же на пaрах едут, в бричках, в сапогах. Два года прошло,
как поселились, но уже
другая слава пошла. К вятским нищие потянулись: они-то знали, где хорошо
подадут. Шли с
Христовым именем такие же переселенцы, что на худые земли угодили и обнищали.
Сибирская земля
- она, как человек, свой характер имела: где каравай подаст, где и в куске
откажет. На третий год еще
земли припахали и так зажили, что российским хуторянам не снилось. В каждой избе
на окнах шторы
навесили. Шторы, по стремянским понятиям, считались признаком большого достатка,
в России они
только на поповских окнах висели. Возле каждого овина скирды с хлебом стояли,
так что пришлось
общественную молотилку покупать. В тот же год вздумали вятские свою церковь
ставить. Для себя-то
никогда рубить не приходилось, потому уж такую подняли - загляденье одно.

Святить церковь и первую службу творить сам архиерей приезжал. Иконы привез,
всякие
причиндалы - от подсвечников до брачного венца и купели. Женись да размножайся,
православный
народ!
Вместе с архиереем появился фотограф - чернявый, юркий такой человечишко,
бегал по селу, на
карточки вятских снимал. Архиерею-то уж больно переселенцы поглянулись, и
церковь, и село.
Он же ему и название дал - Столыпино, мол, по чести и имечко. Многие вятские
хотели, чтоб
Стремянкой звалось, по-российски, да при такой-то жизни разве можно эдак?
Архиерей село, обошел, и
только одна изба ему не понравилась - та, что самой первой поставили, одну на
всех. Лес-от
неошкуренный, был, а потому почернел, жучком побился, и что изнутри, что снаружи
изба стала
больно уж срамная. К тому же на бугре стояла и церковь чуть ли не наполовину
закрывала. Откуда бы
ни подъезжал к селу, все эта изба торчит, как бельмо в глазу. Архиерей-то
пожелал, чтоб ее мужики
раскатали, но по случаю освящения церкви большая гулянка по селу ходила, с
гармонями да плясками.
Мужики распалились, хотели тут же избу сломать, но Трифон Голощапов принес
керосину, облил углы
и сунул спичку. Огонь-от как хватил, как понесся - едва удержали. Чуть новая
церковь не полыхнула.
А Степан Заварзин тогда чуть умом не тронулся, так ему избу жалко стало. Сначала
тушить пробовал, а
когда видит, не сладить, колом давай Трифона по селу гонять. Едва до смерти не
убил, мужики
отобрали. Степан же пришел к огню, посмотрел и, сказывают, постарел на глазах,
сгорбатился, иссох.
- Ой, люди, люди, - сказал. - Сгодилась бы нам и такая изба. Рано вы худую
жизнь-то забыли,
рано...
В тот же год вятские еще одно строительство затеяли - мост через реку. А
Забелина Алешку, по
совету архиерея, в самую столицу послали, в Петербург, к министру Столыпину. Раз
село по его
фамилии назвали, значит, надо поклон ему отвезти и каравай хлеба от вятских
поселенцев. Алешка
поехал, а мужики вышли на реку, сваи бить. Бьют, а сами на льду и гуляют. Только
один Степан
Заварзин совсем как кержак стал, пива в рот не берет, ходит, в сваи палкой
тычет.
- Не зарьтесь, мужики. От моста этого весь разор и пойдет. Реку-то в объезд
объезжать, и то
спокойней жить бы стало...
Ушел он из дома, хозяйство сыну Федору отдал и при церкви поселился: снег на
дворе метет,
свечи зажигает, когда служба, да с нищими водится.
Алешка из Петербурга только к весне вернулся, и пришел не один, тридцать
подвод обозу за
собой привел. Мужики сгрудились на берегу, глядят - глазам не верят: Алешка-то
стремянских за
собой притащил, тех, что ехать сразу не пожелали и в России остались. Родня там
мелькает, сваты,
кумовья, брательники...
- Мне министр-то, Петр Акрадьевич, сказывал, - объяснил Алешка. - Собирай,
Алексей
Семеныч, остальных стремянских и веди к достатку. Я и привел! Пускай живут!
Мужики, бабы, старики хмурятся, затылки чешут. Надо бы односельчан
встречать, в гости звать, а
ноги не идут. Ведь они же, односельчане-то, в общину проситься станут, им надо
земли отводить, избы
ставить, а где она, земля? Какая была - всю распахали, даже чужого прихватили.
Не отрезать же свою
пашню, с таким трудом отвоеванную? Старики посоветовались и решили не принимать
стремянских в
общину, пускай-де выше по реке идут, ищут земли и садятся. А мужики на Алешку
поднялись и чуть
только в оборот не взяли за такое самовольство. Крепко новопоселенцы тогда
обиделись, даже в село
не зашли, отвернули от моста и подались искать себе доли.

В тот же год вятские сохи-то позабрасывали и купили плуги пароконные. Кто
первый плуг привез,
теперь никто и не помнит. Мужики радовались: вот попашем так попашем! И опять
Степан Заварзин
ходил да беду накликивал:
- Попортите пашни, мужики! Соха, она землю гладит, почесывает, а плуг-то все
нутро ей
выворачивает. Вспомянете еще избу-то, которую спалили. Ох, вспомянете!..
И накаркал-таки, хрен старый. Вятские как начали плугами пахать, так земля
отчего-то краснеть
стала. Прямо на глазах цветом как в России сделалась. Посеяли мужики, а земля-то
лишь вполовину
прежнего родила. Мужики старые скирды домолотили, на другой год опять засеяли
пшеницей. А она
уродилась худой, низкорослой, и зерна в колосе, как гороху в стручке. Земля,
будто лошадь больная,
исхудала, исчахла, и выперли наружу все мослы и ребра. Избы-то и почернеть не
успели, мужики по
паре сапогов износить, мост совсем новехонький стоял, а земля уже выпахалась. К
тому же как раз
весть облетела - министра Столыпина убили, поскольку-де он в государстве великую
путаницу создал
и при царском дворе бунт учинил. Приехал земский, сказал, что село отныне будет
по-старому
Стремянкой называться. С ним и спорить не стали, даже облегчение вышло:
Стремянка-то - имечко
российское, родное. И слух ласкает, будто и не уезжали никуда...
4.
К вечеру, а вернее к ночи, сил оставалось только добрести до дома, подняться
на четвертый этаж
и, не раздеваясь, лечь на тахту, чтобы сразу же уйти в темную зыбь сна. Бывало,
ночью он просыпался,
раздевался и укладывался, как полагается, под одеяло и, не в силах уснуть, лежал
до утра с открытыми
глазами. А потом начинался кофе, курение до одури, так что к работе уже
побаливала голова,
подавливало сердце, и при одном воспоминании о том, что надо снова идти и целый
день выслушивать
жалобы и угрозы, слезы и заискивающие просьбы, становилось грустно и пусто: весь
август Сергей
работал председателем конфликтной комиссии, в университете шли приемные
экзамены.
К счастью, лихорадочный месяц кончался, но бдительность следовало усилить.
Теперь приходили
не те родители, отпрыскам которых вместо "двойки" хотелось "тройку", а более
требовательные и
агрессивные - кому вместо "четверки" нужна была "пятерка", кто недобирал одного
балла. Эти от
отчаяния шли на все.
Сергей осторожно притворил за собой дверь подъезда, прокрался на цыпочках к
почтовому ящику
и вынул газеты.
С газетами под мышкой он поднялся на второй этаж и увидел чью-то спину возле
перил на
четвертом, как раз напротив своей квартиры. Спина была широкая, крепкая, но чуть
сгорбленная,
серые брюки слегка поблескивали от сидячей работы их хозяина. Такой прицепится -
до утра не
отстанет, лучше еще часок посидеть на скамейке, почитать газеты. Выдержка у
гостя скоро кончится:
вон уже к перилам прислонился и ногами часто переступает... Сергей тихо вышел на
улицу.
Осень подкатила, сидеть на скамейке было зябко, и тучи в сумерках были
низкие, тяжелые. Лето
началось, а уж и хвост показало. В сентябре на месяц в деревню на сельхозработы
со студентами, затем
плотная программа лекций; и опять ничего не успел, каждую зиму он ждал лета,
готовился, все думал
съездить в Кировскую область, а оттуда - к отцу. Отец уж года четыре просил его
завернуть в Киров,
дескать, ты в Москву часто ездишь, заскочи, узнай, цела еще деревня, нет. По
нынешним меркам, это
же недалеко. А потом мне расскажешь, как там? Ни разу не был в российской
Стремянке, но тянет. Ты
хоть погляди, какое там место.

- Ты бы сам съездил, - говорил он отцу и шутил: - Между прочим, все богатые
американцы к
старости начинают путешествовать. Ты бы тоже собрался да поездил по миру.
- Когда мне? - вздыхал отец. - Летом пасека, зимой все под снегом, ничего не
увидишь... А
снег везде одинаковый. Заскочи, глянь, может, там какая-нибудь родня осталась.
Хотя далёкая, а все
родня. Американцы - они по чужим местам ездят. Здесь, Серега, другая штука.
Боюсь, поеду да
останусь там. Или, наоборот, приеду, а там - плохо... Не так, как мне думается,
не такое место.
И почти в каждом письме наказывал, деньги предлагал, если надо. Сергей от
денег отказывался и
знал почему. Вслух никогда не говорил, но про себя знал: возьми деньги, и
обязательно придется
заехать.
Еще одна осень, а в российскую Стремянку опять не попал... Минуло полчаса.
Гость вышел из
подъезда, побродил взад-вперед и снова исчез за дверью. Сергею померещилось чтото
знакомое в его
фигуре, а это лишь усилило нежелание встречаться. Потом он задремал, кутаясь в
плащ; в доме уже
гасли огни. Ему показалось, что он спал долго, вскочил, осторожно вошел в
подъезд. Кто-то
повыключал на площадках свет, и только на четвертом горела лампочка. Пришельца
не было видно -
похоже, не дождался. Сергей перевел дух и, не скрываясь, стал подниматься. И
когда он уже был
между третьим и четвертым этажами, вдруг увидел широкую спину. Человек стоял у
двери,
прислонившись плечом к косяку. Крепко стоял, как мостовой бык. Бесшумно
развернувшись, Сергей
пошел вниз и услышал знакомый зычный голос:
- Серега?! В душу твою... Чего ты от меня бегаешь? Во, фрукт! Я его
четвертый час жду!
- Да я не от тебя прячусь, Иона, - засмеялся Сергей. - Меня тут обложили...
родители. Как
волка...
- Тебя обложишь, как раз, - хмуро пробубнил Иона.
Сергей открыл дверь, впустил брата. Тот прошел в комнату и сел на диван, не
снимая куртки.
- Знаешь, Серега, - сказал он. - Я вот что тебе скажу... Кстати, а где твоя
баба?
- В Новосибирске, у родителей, - бросил Сергей. - Ты есть сильно хочешь?
Иона поморщился. Старший из братьев Заварзиных ростом был под два метра, в
ширину -
дверной проем заслонял, и когда нажил брюшко, нагулял шею, чуть сгорбился, стал
тяжелым,
медведеподобным. Он вечно не знал, куда деть руки, поэтому пихал их в карманы,
отчего еще больше
горбился.
- Гони-ка ее к чертовой матери! - вдруг бухнул Иона. - Под зад мешалкой!
- Кого? - спросил Сергей и отметил, что брат чем-то расстроен.
- А бабу свою! Уехала, вот и пускай там живет!
- Ты разошелся, так теперь всем за тобой? - усмехнулся Сергей.
- Ты про мою не говори, - отрезал брат. - Моя хоть и того была... Зато
чистоплотная. У нее в
доме чистота, приятно зайти. А у тебя? Как ни придешь - бардак. Бардачина какойто!
Она что, полы
вымыть не в состоянии? Да и что мыть-то - паркет! Шторы грязные, разбросано все,
пылища! И
холодильник пустой. Тебе, как научному работнику, не стыдно? Культурные люди...
- Я тут сам... запустил, - помялся Сергей. - Руки не доходят... Когда жена
дома, бывает
уютно...
- Ну-ну... Защищаешь? - брата что-то задело, наверное, своя неустроенная
жизнь. - Передо
мной мог бы всю правду-матку...
- Что, с проверкой пришел? - хмуро спросил Сергей. - Ревизию наводить?
- Да нет, так... - отмахнулся Иона. - Честное слово, увижу бардак - душа
болит! Ну ты же
женщина, хозяйка - так наведи порядок! Сделай так, чтоб красиво в доме было!
Чтоб тянуло домой...
А сюда потянет? Тебя тянет домой?
- Сейчас где живешь-то? - вместо ответа спросил Сергей.

Иона покряхтел, огляделся.
- Я-то что... На работе пока живу, в кабинете. Обещают к зиме квартиру в
новом доме... Так уж
лучше на работе, чем в этом свинарнике. Ну, честное слово, Серега! Мне как брата
тебя жалко. Ладно,
мы деревенские, она-то - из интеллигентной семьи... Курит еще...
Сергей ощутил, как подступает, накатывает раздражение и злость. Не на брата,
не на беспорядок в
доме, а вообще на все сразу. Тут еще вспомнилась последняя ссора с Ирмой, после
которой она и
поехала к матери, забрав Вику. Ирма работала завлитом в театре юного зрителя;
театр был на
гастролях, Ирма в долгом отпуске, но поехала-то она не затем, чтобы отдохнуть
или убить время. От
обиды поехала, дверью хлопнула. Ведь не собиралась к родителям - тут же
помчалась... И занесло его
в эту конфликтную комиссию! Знал бы, руками и ногами открестился!
- От бати письмо давно было? - вдруг спросил Иона.
- Последнее еще весной, - пробубнил Сергей и склонился над раковиной - мыть
чашки.
- Врешь, - тихо сказал брат. - Как сивый мерин.
Сергей обернулся, насторожился.
- Чего уставился? Тебе в конце июля письмо было. А ты до сих пор ответить не
соизволил.
- Не получая я! Не было, - удивился Сергей. - Что мне врать?.. Хотя как раз
в июле почтовый
ящик сожгли...
- Конечно, - не поверил брат. - А письмо сгорело... Ну-ну... И от Тимки тоже
письмо сожгли?
- И от Тимки не было! - уже возмутился Сергей. - Что за допрос?
- Допрос? - поморщился Иона. - Допрос с пристрастием... Только не я тебя, а
поскребыш нас
обоих допрашивает. На, читай! - Он выдернул из кармана конверт и припечатал его
к столу, а сам сел
на табурет, ссутулился.
"Здравствуй, большачок! - прочитал Сергей. - Я знаю, что твоя обязательно
прочитает это
письмо, а мне бы того не хотелось. Так что ты, Катя, можешь не читать дальше.
Про Белошвейку я
больше ничего писать не буду. Дело касается только нас троих, братьев. Я Сереге
написал - ни ответа
ни привета. Батя ему тоже писал в конце июля - молчит. Так что я пишу тебе на
старый адрес, потому
как не знаю нового. Может, у тебя, думаю, совести больше, чем у некоторых
ученых, так ты ответишь
и про свою семью вспомнишь. Верней, не про свою, а про нашу. Я все понимаю, у
вас там в городе дел
по горло, начальники все, занятые, только про батю нашего все равно забывать не
надо. Он у нас один,
и другого не будет. Это баб можно менять, а родителей не заменишь. Конечно, мне
вас, старших, учить
не с руки, но я только спросить хочу: у вас совесть есть? нет? Или вы ее совсем
там затуркали? Вам с
Серегой батя нужен был, пока вам машины покупал да квартиры, а теперь что? Можно
на него и
оглоблю положить? Хоть бы раз кто за лето появился! Вас же не на каторгу зовут -
к бате, домой. Вы
бы хоть для отвода глаз заскочили, и то бы он рад был. Дождешься вас, как же!
Ладно, на Серегу там
самолов поставили, он попался, как ерш на крючок, - еще и заглотнул. Ты-то,
большак, каким местом
думаешь? Вольный теперь, так приехал бы. Или стыдно перед батей? Так батя все
поймет, он не
слепой, все видит. А пишу я так потому, что с нашим батей творится черт знает
что. В начале лета его
избили, вместе с Артюшей. Какие-то парни в Яранке. Не знаю, как у вас, у меня
сердце кровью
обливается. Да он что - безродный, одинокий? Заступиться за него некому? В
старое время у нас в
Стремянке за такие дела этим паразитам пасти бы порвали! А он теперь в суд даже
не хочет подать.
Участковый хотел сам дело возбудить, так батя пошел к нему и сказал, будто он
сам первый начал. Они
с Артюшей. С Артюши какой спрос? Ощепкин все видал, да молчит, кержак. Эти парни
у Яранки
сосняк порубили и отвалили как ни в чем не бывало. Ихнего старшего я с сетями на
реке поймал, так
он чуть не в драку на меня. Говорит, рыбачил и буду рыбачить. Если б я знал
тогда, что его эта команда
батю била, на веревке бы в милицию привел. А я, дурак, простил и только десятку
штрафу выписал. Но
это еще не все. Батя после всех этих дел какой-то тихий стал, невеселый. Мало
того, что он Артюшу у
себя держит, так еще каких-то бичей привечает. Сколько меду отдал, и все без
копейки. А гнать мне их
не с руки, батя, чего доброго, обидится, сами знаете, но и терпеть сил нету. Так
что делать будем? Мне
одному здесь не разобраться. Но самое главное дальше. На той неделе заехал я к
нему - мед не
выкачан, пасека стала - у Бармы лучше. Я мед покачал, омшаник почистил. А батя и
говорит: знаешь,
Тимка, поеду я, однако, в Россию жить, в вятскую Стремянку. Хочешь, пасеку
забирай, а я поеду туда
помирать. Вы все на ногах, душа перед вашей матерью чиста. Я его отговаривать -
он все свое. И в
Стремянке всем рассказал, что поедет. Сами знаете, батя упрется - не своротишь.

Люди смеются. В
глаза не говорят, но уже слыхать, мол, повелся с Артюшей и сам чокнулся. Как
такое мне слушать? Ты
с Серегой далеко, до вас не долетит. Тут недавно приехали к нему трое каких-то,
говорят, что
Серегиной бабы родня какая-то. Он их три дня медовухой поил, а на четвертый две
фляги меду, штук
сорок рамок с медом и ящик прополиса вроде подарил. Они ему ни копья - и уехали.
Совести-то нету.
И все при Кате Белошвейке было. Она рассказывает и чуть не плачет. Дурят,
говорит, мужика, а он -
свои, свои. Что мне делать? Капитально заняться некогда, все-таки работа,
браконьеры. Давайте
сообща решать. Только вам приехать надо, пока он не уехал. Потом поздно будет.
Иона, найди там
Серегу, возьми его за жабры. И напишите, когда приехать сможете, чтобы всем
вместе собраться. Дело
нешуточное. Вот так. В Стремянке всё по-старому. Медосбор хороший был. Вежин,
говорят, десять
тонн взял чистого. Летом видал его, привет слал Сереге, спрашивал. А Серега и
ему не пишет. Теперь
точно говорят, что гари будут распахивать. Эти паразиты сосняк вырубили, а то
место теперь
распахали. Половину хотят нынче озимыми засеять, а другую половину пшеницей на
тот год. Опыт
ставят. Что еще? Бабка Лепетушиха померла. Пошла за водой и упала с коромыслом.
А старик ее все
еще паром гоняет, пить стал. Ну вот и всё. Жду письма от тебя и скорого приезда
обоих. Пока до
свидания.
P. S. А у меня шестой родился, еще в июне. Опять девка".
Братья сидели и пили чай. Большак молчал, а Сергей все перечитывал и
перечитывал письмо,
отдельные его места. И казалось, будто он это уже слышал или читал. А может, во
сне снилось, да
заспал потом сон, и осталось только смутное его воспоминание? Сергей машинально
хватал губами
горячий чай, смотрел на почерк Тимофея, вспоминал и ничего не мог вспомнить. Уж
не рехнулся ли он
с этими экзаменами и комиссией, с поздними гостями, стерегущими у дома?
Выхватил, поди, письмо
из ящика, прочитал и моментально забыл.
Сергей встал, задумчиво покружился по кухне, затем достал из бара коньяк,
выставил две рюмки.
- Я не буду! - заявил Иона и убрал одну рюмку. - И тебе не советую. Давай на
трезвяк думать.
Сергей выпил, снова взял письмо. Взгляд остановился на фразе: "А батя и
говорит: знаешь, Тимка,
поеду я, однако, в Россию жить..."
- И вообще не советую, - повторил Иона. - Сегодня рюмку от расстройства,
завтра от счастья.
И пошло-поехало. А там алкоголизм стучится!.. Тебе нельзя ум пропивать, скоро
профессором
станешь. Докторскую-то написал?
- Написал, - бросил Сергей и снова впился в фразу: "...поеду я, однако, в
Россию жить..."
Брат умолк, глянул исподлобья, набычил шею. Сжатые кулаки на столе были чуть
меньше
чайника.
- Здорово он нас? - спросил. - Вот тебе и поскребыш.
- Иона, ты не знаешь, кто почту жжет? - вдруг спросил Сергей. - Почему?
Зачем?
- Хулиганье! - бросил брат. - Ты это к чему?
- Так, - проронил Сергей, - совпадение... Голова не соображает.
- А ты пей больше! - рявкнул. Иона и убрал бутылку. - Что? Задумался? Вот и
я прочитал -
задумался. Ишь, шестого родила. Значит, еще тысчонку с бати сдернул плодовитый
наш... Это что за
родня твоя наезжала?
- Не знаю, - Сергей пожал плечами. - Не моя родня...
- Ну бабы твоей! Она еще и родню туда пихает... Во деятели! Так и глядят,
где бы на чужом
горбу... Что делать-то будем?
- Устал я... - пожаловался Сергей. - Смысл трудно доходит...
- А я - нет! Я свеженький к тебе приехал, с курорта!.. - Иона встал. - Там,
по-моему, не с
батей - с Тимохой разобраться надо. Нас корит, а сам?.. Рядом был, не мог
сосунков этих переловить?

На словах только герой, а так сопли распустил!.. В суд, не в суд! Да я бы их,
гадов, в дерьме утопил!..
Что молчишь, ученый? Есть у тебя совесть? Поскребыш спрашивает, есть?
- Ты знаешь, он все просил в Киров заехать, в старую Стремянку. Попутно, -
проговорил
Сергей. - Видишь как... А я сегодня на лестнице тебя не узнал.
- Где ж ты узнаешь! - брат пнул пакет с картошкой. - У тебя теперь другая
родня. Вон ее
сколь! Ты у нас ломоть отрезанный. Мы тебе чужие стали.
- Ну, хватит! - взорвался Сергей. - Указчик нашелся!
- Я тебе старший брат! - отрезал Иоиа. - Имею право указывать!.. И вообще,
ты почему к отцу
ездить перестал? Деревенской родни застыдился?
- А ты?
- У меня другое дело. На мне предприятие - тысяча душ! Я два года в отпуске
не был.
Шпалопропитка вон сгорела. Убытки, комиссии... В самом деле - ни стыда, ни
совести. Один там,
другой здесь, а об отце подумать некому. Опять мне? Опять на мою шею сядете?
Может, хватит
кататься-то?...
Иона глотком допил чай, потрогал письмо и вдруг засобирался.
- Короче, думай. Мы тебя не зря всей семьей выучили. Вот и думай, что
делать. Сроку - сутки.
Я завтра заеду. А письмо еще почитай, полезно будет.
Он ушел в переднюю, начал крутить замок, как всегда, в другую сторону.
Пыхтел, тихонько
ругался.
- Погоди, - окликнул Сергей. - Погоди... Мы так и не договорили... Как тебе
живется-то?
- Как? Вот так! - бросил Иона. - Хорошо живется!
- Ты бы остался, переночевал... Поговорили бы.
- Мне завтра с шести вагоны подадут на загрузку. Я уж лучше на работе... чем
тут. Меня не ищи.
Завтра сам буду.
Он вышел, прихлопнул дверь, но она отошла со скрипом, и в щель потянуло
уличным холодком.
Сергей запер ее и поплелся на кухню.
Неизвестно, что помогло - письмо, брат или коньяк, но усталость слетела. Он
почувствовал
бодрость, почти такую, с которой садился писать статьи: от возбуждения
подрагивали руки, в квартире
казалось тесно, душно. И, лишь распахнув окна, можно было работать. Он перечитал
еще раз письмо,
взял веник с совком, начал подметать, собирая и раскладывая по местам вещи.
Однако ощущения
чистоты не было. Тогда он пропылесосил ковер на полу, тахту, расставил посуду в
шкафы, убрал книги
со стола и кресел, протер пыль. И все равно свежести в квартире не добавилось. А
когда снял с окон и
дверей шторы, то вообще испортил маломальский порядок: теперь казалось, любой
прохожий мог
заглянуть с улицы. Вдруг его осенило - нужно вымыть пол! Именно с пола
начинается чистота!
Паркет кое-где зашаркался до черноты, в других местах, наоборот, желтел светлыми
пятнами. Отмыть
его, и будет чисто!
Сергей налил воды в ведро, взял на кухне самый большой нож и, намочив
паркет, начал скоблить.
Он скреб и вспоминал, как делала это мать в их стремянской избе. Пол мыли раз в
неделю, тогда еще
не крашенные половицы мать заливала водой, размачивала поверхность, а потом
скоблила, посыпая
чистым, речным песком. Работа длилась несколько часов, но потом было так приятно
пройтись
босиком. Желтые половицы казались мягкими, бархатистыми, ласкали подошвы.
Древесная мякоть
выскабливалась быстрее, чем сучки, и поэтому они слегка выступали из пола, делая
его в

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.