Жанр: Драма
Рой
...она вам камень подаст. Лучше занимайтесь-ка вы
промыслом,
верное дело.
- Что вы такое говорите-то? - испугались вятские. - Мы от земли живем, а
вашего ореха да
пушнины не знаем. Землей надежней жить, она хоть какая будет, а не продаст.
- Тогда мы с вас словом возьмем, - говорят кержаки. - Дайте ваше слово, что
тайгу корчевать
и жечь не станете, и хватит нам. Коль пожжете тайгу - все пропадем.
Вятские на слова богатые были, с лихвой с кержаками рассчитались. Довольные
кержаки сели в
лодки и заскрипели уключинами, замахали бородами. А мужики первым делом срубили
эдакий
длинный сарай - лесу кругом видимо-невидимо, - завалили потолок землей, сбили
четыре печи,
полатей наделали для ребятишек и через неделю вселились всей деревней в один
дом. По ночам-то еще
морозно было, топили много, и печи потрескались, дымили так, что изба черная
стала: Ребятишки на
полатях так в саже-то уделаются, что по утрам и не узнаешь, который чей. Трифон
Голощапов сядет за
стол, пересчитает рты - опять лишние! Но попробуй-ко разберись, который из них
чужой. Станет бабу
свою искать или снох, чтоб на стол скорей подавали, а найди их, если все бабы в
избе из-за копоти-то
одинаковые сделались. По утрам и вечерам в деревне этой гул великий стоял:
семье-то в четыреста душ
было не развернуться, не разобраться, кто где. От мокрых рубах и онучей вонь
такая стояла, что
однажды любопытный парнишка-кержак заглянул в избу да и выскочил оттуда с
молитвой, как из ада
земного. Нешто пристало людям эдак жить?
А избы-то строить некогда было. Вятские от мала до велика по своим пашням
работали, дерн
срубали, к пахоте готовились. Слух прошел, будто старожилы давно уж посеяли,
потому и торопились,
чтоб не отстать. Иначе ведь засмеют, скажут, вятские-то экие полоротые, экие
бестолковые: скоро
жать, а у них не сеяно.
Сколько успели очистить за весну, очистили, изладили сохи и стали пахать.
Тут не только
кержаки, а и старожилы пришли глянуть на диво. В то время по Сибири сохами уж не
пахали. Самый
худой крестьянин за плугом ходил. А целинная земля тяжелая была, сохи ломаются,
мужики пока
вспахали - измаялись вконец. Вот уж старожилы посмеялись, вот уж животы
понадрывали. И еще
ведь, лешаки, славу кругом распустили, мол, вятские-то поселенцы совсем худые
мужики, промысла не
знают, а хлеба сохой пашут, сучком землю ковыряют. Зимой по миру пойдут, в
кусошники. Вятские же
посеяли и начали избы рубить, да тоже по-своему - с поветями, с крытыми дворами.
От голода по
дармовому лесу венцы в два обхвата клали, тужились, кряхтели, рвали жилы: хоть в
этом-то местных
обойти. К осени эдак-то и встало на голом берегу сорок срубов.
И этой первой осенью за все мытарства земля вятских поселенцев и одарила.
Хлебушек уродился
невиданный - по триста пудов с десятины. Старожилы не смеялись, но хмыкали: мол,
и у нас бывает
урожай, когда целину подымаем. Поглядим, что на другой год соберете. А вятские
белые калачи ели и
посмеивались. Да Алешку Забелина добрым словом поминали. На другой год мужики
втрое новой
земли припахали и завалились хлебом. Кругом у старожилов недород, а вятские
возами хлеб на
ярмарку везут, назад же на пaрах едут, в бричках, в сапогах. Два года прошло,
как поселились, но уже
другая слава пошла. К вятским нищие потянулись: они-то знали, где хорошо
подадут. Шли с
Христовым именем такие же переселенцы, что на худые земли угодили и обнищали.
Сибирская земля
- она, как человек, свой характер имела: где каравай подаст, где и в куске
откажет. На третий год еще
земли припахали и так зажили, что российским хуторянам не снилось. В каждой избе
на окнах шторы
навесили. Шторы, по стремянским понятиям, считались признаком большого достатка,
в России они
только на поповских окнах висели. Возле каждого овина скирды с хлебом стояли,
так что пришлось
общественную молотилку покупать. В тот же год вздумали вятские свою церковь
ставить. Для себя-то
никогда рубить не приходилось, потому уж такую подняли - загляденье одно.
Святить церковь и первую службу творить сам архиерей приезжал. Иконы привез,
всякие
причиндалы - от подсвечников до брачного венца и купели. Женись да размножайся,
православный
народ!
Вместе с архиереем появился фотограф - чернявый, юркий такой человечишко,
бегал по селу, на
карточки вятских снимал. Архиерею-то уж больно переселенцы поглянулись, и
церковь, и село.
Он же ему и название дал - Столыпино, мол, по чести и имечко. Многие вятские
хотели, чтоб
Стремянкой звалось, по-российски, да при такой-то жизни разве можно эдак?
Архиерей село, обошел, и
только одна изба ему не понравилась - та, что самой первой поставили, одну на
всех. Лес-от
неошкуренный, был, а потому почернел, жучком побился, и что изнутри, что снаружи
изба стала
больно уж срамная. К тому же на бугре стояла и церковь чуть ли не наполовину
закрывала. Откуда бы
ни подъезжал к селу, все эта изба торчит, как бельмо в глазу. Архиерей-то
пожелал, чтоб ее мужики
раскатали, но по случаю освящения церкви большая гулянка по селу ходила, с
гармонями да плясками.
Мужики распалились, хотели тут же избу сломать, но Трифон Голощапов принес
керосину, облил углы
и сунул спичку. Огонь-от как хватил, как понесся - едва удержали. Чуть новая
церковь не полыхнула.
А Степан Заварзин тогда чуть умом не тронулся, так ему избу жалко стало. Сначала
тушить пробовал, а
когда видит, не сладить, колом давай Трифона по селу гонять. Едва до смерти не
убил, мужики
отобрали. Степан же пришел к огню, посмотрел и, сказывают, постарел на глазах,
сгорбатился, иссох.
- Ой, люди, люди, - сказал. - Сгодилась бы нам и такая изба. Рано вы худую
жизнь-то забыли,
рано...
В тот же год вятские еще одно строительство затеяли - мост через реку. А
Забелина Алешку, по
совету архиерея, в самую столицу послали, в Петербург, к министру Столыпину. Раз
село по его
фамилии назвали, значит, надо поклон ему отвезти и каравай хлеба от вятских
поселенцев. Алешка
поехал, а мужики вышли на реку, сваи бить. Бьют, а сами на льду и гуляют. Только
один Степан
Заварзин совсем как кержак стал, пива в рот не берет, ходит, в сваи палкой
тычет.
- Не зарьтесь, мужики. От моста этого весь разор и пойдет. Реку-то в объезд
объезжать, и то
спокойней жить бы стало...
Ушел он из дома, хозяйство сыну Федору отдал и при церкви поселился: снег на
дворе метет,
свечи зажигает, когда служба, да с нищими водится.
Алешка из Петербурга только к весне вернулся, и пришел не один, тридцать
подвод обозу за
собой привел. Мужики сгрудились на берегу, глядят - глазам не верят: Алешка-то
стремянских за
собой притащил, тех, что ехать сразу не пожелали и в России остались. Родня там
мелькает, сваты,
кумовья, брательники...
- Мне министр-то, Петр Акрадьевич, сказывал, - объяснил Алешка. - Собирай,
Алексей
Семеныч, остальных стремянских и веди к достатку. Я и привел! Пускай живут!
Мужики, бабы, старики хмурятся, затылки чешут. Надо бы односельчан
встречать, в гости звать, а
ноги не идут. Ведь они же, односельчане-то, в общину проситься станут, им надо
земли отводить, избы
ставить, а где она, земля? Какая была - всю распахали, даже чужого прихватили.
Не отрезать же свою
пашню, с таким трудом отвоеванную? Старики посоветовались и решили не принимать
стремянских в
общину, пускай-де выше по реке идут, ищут земли и садятся. А мужики на Алешку
поднялись и чуть
только в оборот не взяли за такое самовольство. Крепко новопоселенцы тогда
обиделись, даже в село
не зашли, отвернули от моста и подались искать себе доли.
В тот же год вятские сохи-то позабрасывали и купили плуги пароконные. Кто
первый плуг привез,
теперь никто и не помнит. Мужики радовались: вот попашем так попашем! И опять
Степан Заварзин
ходил да беду накликивал:
- Попортите пашни, мужики! Соха, она землю гладит, почесывает, а плуг-то все
нутро ей
выворачивает. Вспомянете еще избу-то, которую спалили. Ох, вспомянете!..
И накаркал-таки, хрен старый. Вятские как начали плугами пахать, так земля
отчего-то краснеть
стала. Прямо на глазах цветом как в России сделалась. Посеяли мужики, а земля-то
лишь вполовину
прежнего родила. Мужики старые скирды домолотили, на другой год опять засеяли
пшеницей. А она
уродилась худой, низкорослой, и зерна в колосе, как гороху в стручке. Земля,
будто лошадь больная,
исхудала, исчахла, и выперли наружу все мослы и ребра. Избы-то и почернеть не
успели, мужики по
паре сапогов износить, мост совсем новехонький стоял, а земля уже выпахалась. К
тому же как раз
весть облетела - министра Столыпина убили, поскольку-де он в государстве великую
путаницу создал
и при царском дворе бунт учинил. Приехал земский, сказал, что село отныне будет
по-старому
Стремянкой называться. С ним и спорить не стали, даже облегчение вышло:
Стремянка-то - имечко
российское, родное. И слух ласкает, будто и не уезжали никуда...
4.
К вечеру, а вернее к ночи, сил оставалось только добрести до дома, подняться
на четвертый этаж
и, не раздеваясь, лечь на тахту, чтобы сразу же уйти в темную зыбь сна. Бывало,
ночью он просыпался,
раздевался и укладывался, как полагается, под одеяло и, не в силах уснуть, лежал
до утра с открытыми
глазами. А потом начинался кофе, курение до одури, так что к работе уже
побаливала голова,
подавливало сердце, и при одном воспоминании о том, что надо снова идти и целый
день выслушивать
жалобы и угрозы, слезы и заискивающие просьбы, становилось грустно и пусто: весь
август Сергей
работал председателем конфликтной комиссии, в университете шли приемные
экзамены.
К счастью, лихорадочный месяц кончался, но бдительность следовало усилить.
Теперь приходили
не те родители, отпрыскам которых вместо "двойки" хотелось "тройку", а более
требовательные и
агрессивные - кому вместо "четверки" нужна была "пятерка", кто недобирал одного
балла. Эти от
отчаяния шли на все.
Сергей осторожно притворил за собой дверь подъезда, прокрался на цыпочках к
почтовому ящику
и вынул газеты.
С газетами под мышкой он поднялся на второй этаж и увидел чью-то спину возле
перил на
четвертом, как раз напротив своей квартиры. Спина была широкая, крепкая, но чуть
сгорбленная,
серые брюки слегка поблескивали от сидячей работы их хозяина. Такой прицепится -
до утра не
отстанет, лучше еще часок посидеть на скамейке, почитать газеты. Выдержка у
гостя скоро кончится:
вон уже к перилам прислонился и ногами часто переступает... Сергей тихо вышел на
улицу.
Осень подкатила, сидеть на скамейке было зябко, и тучи в сумерках были
низкие, тяжелые. Лето
началось, а уж и хвост показало. В сентябре на месяц в деревню на сельхозработы
со студентами, затем
плотная программа лекций; и опять ничего не успел, каждую зиму он ждал лета,
готовился, все думал
съездить в Кировскую область, а оттуда - к отцу. Отец уж года четыре просил его
завернуть в Киров,
дескать, ты в Москву часто ездишь, заскочи, узнай, цела еще деревня, нет. По
нынешним меркам, это
же недалеко. А потом мне расскажешь, как там? Ни разу не был в российской
Стремянке, но тянет. Ты
хоть погляди, какое там место.
- Ты бы сам съездил, - говорил он отцу и шутил: - Между прочим, все богатые
американцы к
старости начинают путешествовать. Ты бы тоже собрался да поездил по миру.
- Когда мне? - вздыхал отец. - Летом пасека, зимой все под снегом, ничего не
увидишь... А
снег везде одинаковый. Заскочи, глянь, может, там какая-нибудь родня осталась.
Хотя далёкая, а все
родня. Американцы - они по чужим местам ездят. Здесь, Серега, другая штука.
Боюсь, поеду да
останусь там. Или, наоборот, приеду, а там - плохо... Не так, как мне думается,
не такое место.
И почти в каждом письме наказывал, деньги предлагал, если надо. Сергей от
денег отказывался и
знал почему. Вслух никогда не говорил, но про себя знал: возьми деньги, и
обязательно придется
заехать.
Еще одна осень, а в российскую Стремянку опять не попал... Минуло полчаса.
Гость вышел из
подъезда, побродил взад-вперед и снова исчез за дверью. Сергею померещилось чтото
знакомое в его
фигуре, а это лишь усилило нежелание встречаться. Потом он задремал, кутаясь в
плащ; в доме уже
гасли огни. Ему показалось, что он спал долго, вскочил, осторожно вошел в
подъезд. Кто-то
повыключал на площадках свет, и только на четвертом горела лампочка. Пришельца
не было видно -
похоже, не дождался. Сергей перевел дух и, не скрываясь, стал подниматься. И
когда он уже был
между третьим и четвертым этажами, вдруг увидел широкую спину. Человек стоял у
двери,
прислонившись плечом к косяку. Крепко стоял, как мостовой бык. Бесшумно
развернувшись, Сергей
пошел вниз и услышал знакомый зычный голос:
- Серега?! В душу твою... Чего ты от меня бегаешь? Во, фрукт! Я его
четвертый час жду!
- Да я не от тебя прячусь, Иона, - засмеялся Сергей. - Меня тут обложили...
родители. Как
волка...
- Тебя обложишь, как раз, - хмуро пробубнил Иона.
Сергей открыл дверь, впустил брата. Тот прошел в комнату и сел на диван, не
снимая куртки.
- Знаешь, Серега, - сказал он. - Я вот что тебе скажу... Кстати, а где твоя
баба?
- В Новосибирске, у родителей, - бросил Сергей. - Ты есть сильно хочешь?
Иона поморщился. Старший из братьев Заварзиных ростом был под два метра, в
ширину -
дверной проем заслонял, и когда нажил брюшко, нагулял шею, чуть сгорбился, стал
тяжелым,
медведеподобным. Он вечно не знал, куда деть руки, поэтому пихал их в карманы,
отчего еще больше
горбился.
- Гони-ка ее к чертовой матери! - вдруг бухнул Иона. - Под зад мешалкой!
- Кого? - спросил Сергей и отметил, что брат чем-то расстроен.
- А бабу свою! Уехала, вот и пускай там живет!
- Ты разошелся, так теперь всем за тобой? - усмехнулся Сергей.
- Ты про мою не говори, - отрезал брат. - Моя хоть и того была... Зато
чистоплотная. У нее в
доме чистота, приятно зайти. А у тебя? Как ни придешь - бардак. Бардачина какойто!
Она что, полы
вымыть не в состоянии? Да и что мыть-то - паркет! Шторы грязные, разбросано все,
пылища! И
холодильник пустой. Тебе, как научному работнику, не стыдно? Культурные люди...
- Я тут сам... запустил, - помялся Сергей. - Руки не доходят... Когда жена
дома, бывает
уютно...
- Ну-ну... Защищаешь? - брата что-то задело, наверное, своя неустроенная
жизнь. - Передо
мной мог бы всю правду-матку...
- Что, с проверкой пришел? - хмуро спросил Сергей. - Ревизию наводить?
- Да нет, так... - отмахнулся Иона. - Честное слово, увижу бардак - душа
болит! Ну ты же
женщина, хозяйка - так наведи порядок! Сделай так, чтоб красиво в доме было!
Чтоб тянуло домой...
А сюда потянет? Тебя тянет домой?
- Сейчас где живешь-то? - вместо ответа спросил Сергей.
Иона покряхтел, огляделся.
- Я-то что... На работе пока живу, в кабинете. Обещают к зиме квартиру в
новом доме... Так уж
лучше на работе, чем в этом свинарнике. Ну, честное слово, Серега! Мне как брата
тебя жалко. Ладно,
мы деревенские, она-то - из интеллигентной семьи... Курит еще...
Сергей ощутил, как подступает, накатывает раздражение и злость. Не на брата,
не на беспорядок в
доме, а вообще на все сразу. Тут еще вспомнилась последняя ссора с Ирмой, после
которой она и
поехала к матери, забрав Вику. Ирма работала завлитом в театре юного зрителя;
театр был на
гастролях, Ирма в долгом отпуске, но поехала-то она не затем, чтобы отдохнуть
или убить время. От
обиды поехала, дверью хлопнула. Ведь не собиралась к родителям - тут же
помчалась... И занесло его
в эту конфликтную комиссию! Знал бы, руками и ногами открестился!
- От бати письмо давно было? - вдруг спросил Иона.
- Последнее еще весной, - пробубнил Сергей и склонился над раковиной - мыть
чашки.
- Врешь, - тихо сказал брат. - Как сивый мерин.
Сергей обернулся, насторожился.
- Чего уставился? Тебе в конце июля письмо было. А ты до сих пор ответить не
соизволил.
- Не получая я! Не было, - удивился Сергей. - Что мне врать?.. Хотя как раз
в июле почтовый
ящик сожгли...
- Конечно, - не поверил брат. - А письмо сгорело... Ну-ну... И от Тимки тоже
письмо сожгли?
- И от Тимки не было! - уже возмутился Сергей. - Что за допрос?
- Допрос? - поморщился Иона. - Допрос с пристрастием... Только не я тебя, а
поскребыш нас
обоих допрашивает. На, читай! - Он выдернул из кармана конверт и припечатал его
к столу, а сам сел
на табурет, ссутулился.
"Здравствуй, большачок! - прочитал Сергей. - Я знаю, что твоя обязательно
прочитает это
письмо, а мне бы того не хотелось. Так что ты, Катя, можешь не читать дальше.
Про Белошвейку я
больше ничего писать не буду. Дело касается только нас троих, братьев. Я Сереге
написал - ни ответа
ни привета. Батя ему тоже писал в конце июля - молчит. Так что я пишу тебе на
старый адрес, потому
как не знаю нового. Может, у тебя, думаю, совести больше, чем у некоторых
ученых, так ты ответишь
и про свою семью вспомнишь. Верней, не про свою, а про нашу. Я все понимаю, у
вас там в городе дел
по горло, начальники все, занятые, только про батю нашего все равно забывать не
надо. Он у нас один,
и другого не будет. Это баб можно менять, а родителей не заменишь. Конечно, мне
вас, старших, учить
не с руки, но я только спросить хочу: у вас совесть есть? нет? Или вы ее совсем
там затуркали? Вам с
Серегой батя нужен был, пока вам машины покупал да квартиры, а теперь что? Можно
на него и
оглоблю положить? Хоть бы раз кто за лето появился! Вас же не на каторгу зовут -
к бате, домой. Вы
бы хоть для отвода глаз заскочили, и то бы он рад был. Дождешься вас, как же!
Ладно, на Серегу там
самолов поставили, он попался, как ерш на крючок, - еще и заглотнул. Ты-то,
большак, каким местом
думаешь? Вольный теперь, так приехал бы. Или стыдно перед батей? Так батя все
поймет, он не
слепой, все видит. А пишу я так потому, что с нашим батей творится черт знает
что. В начале лета его
избили, вместе с Артюшей. Какие-то парни в Яранке. Не знаю, как у вас, у меня
сердце кровью
обливается. Да он что - безродный, одинокий? Заступиться за него некому? В
старое время у нас в
Стремянке за такие дела этим паразитам пасти бы порвали! А он теперь в суд даже
не хочет подать.
Участковый хотел сам дело возбудить, так батя пошел к нему и сказал, будто он
сам первый начал. Они
с Артюшей. С Артюши какой спрос? Ощепкин все видал, да молчит, кержак. Эти парни
у Яранки
сосняк порубили и отвалили как ни в чем не бывало. Ихнего старшего я с сетями на
реке поймал, так
он чуть не в драку на меня. Говорит, рыбачил и буду рыбачить. Если б я знал
тогда, что его эта команда
батю била, на веревке бы в милицию привел. А я, дурак, простил и только десятку
штрафу выписал. Но
это еще не все. Батя после всех этих дел какой-то тихий стал, невеселый. Мало
того, что он Артюшу у
себя держит, так еще каких-то бичей привечает. Сколько меду отдал, и все без
копейки. А гнать мне их
не с руки, батя, чего доброго, обидится, сами знаете, но и терпеть сил нету. Так
что делать будем? Мне
одному здесь не разобраться. Но самое главное дальше. На той неделе заехал я к
нему - мед не
выкачан, пасека стала - у Бармы лучше. Я мед покачал, омшаник почистил. А батя и
говорит: знаешь,
Тимка, поеду я, однако, в Россию жить, в вятскую Стремянку. Хочешь, пасеку
забирай, а я поеду туда
помирать. Вы все на ногах, душа перед вашей матерью чиста. Я его отговаривать -
он все свое. И в
Стремянке всем рассказал, что поедет. Сами знаете, батя упрется - не своротишь.
Люди смеются. В
глаза не говорят, но уже слыхать, мол, повелся с Артюшей и сам чокнулся. Как
такое мне слушать? Ты
с Серегой далеко, до вас не долетит. Тут недавно приехали к нему трое каких-то,
говорят, что
Серегиной бабы родня какая-то. Он их три дня медовухой поил, а на четвертый две
фляги меду, штук
сорок рамок с медом и ящик прополиса вроде подарил. Они ему ни копья - и уехали.
Совести-то нету.
И все при Кате Белошвейке было. Она рассказывает и чуть не плачет. Дурят,
говорит, мужика, а он -
свои, свои. Что мне делать? Капитально заняться некогда, все-таки работа,
браконьеры. Давайте
сообща решать. Только вам приехать надо, пока он не уехал. Потом поздно будет.
Иона, найди там
Серегу, возьми его за жабры. И напишите, когда приехать сможете, чтобы всем
вместе собраться. Дело
нешуточное. Вот так. В Стремянке всё по-старому. Медосбор хороший был. Вежин,
говорят, десять
тонн взял чистого. Летом видал его, привет слал Сереге, спрашивал. А Серега и
ему не пишет. Теперь
точно говорят, что гари будут распахивать. Эти паразиты сосняк вырубили, а то
место теперь
распахали. Половину хотят нынче озимыми засеять, а другую половину пшеницей на
тот год. Опыт
ставят. Что еще? Бабка Лепетушиха померла. Пошла за водой и упала с коромыслом.
А старик ее все
еще паром гоняет, пить стал. Ну вот и всё. Жду письма от тебя и скорого приезда
обоих. Пока до
свидания.
P. S. А у меня шестой родился, еще в июне. Опять девка".
Братья сидели и пили чай. Большак молчал, а Сергей все перечитывал и
перечитывал письмо,
отдельные его места. И казалось, будто он это уже слышал или читал. А может, во
сне снилось, да
заспал потом сон, и осталось только смутное его воспоминание? Сергей машинально
хватал губами
горячий чай, смотрел на почерк Тимофея, вспоминал и ничего не мог вспомнить. Уж
не рехнулся ли он
с этими экзаменами и комиссией, с поздними гостями, стерегущими у дома?
Выхватил, поди, письмо
из ящика, прочитал и моментально забыл.
Сергей встал, задумчиво покружился по кухне, затем достал из бара коньяк,
выставил две рюмки.
- Я не буду! - заявил Иона и убрал одну рюмку. - И тебе не советую. Давай на
трезвяк думать.
Сергей выпил, снова взял письмо. Взгляд остановился на фразе: "А батя и
говорит: знаешь, Тимка,
поеду я, однако, в Россию жить..."
- И вообще не советую, - повторил Иона. - Сегодня рюмку от расстройства,
завтра от счастья.
И пошло-поехало. А там алкоголизм стучится!.. Тебе нельзя ум пропивать, скоро
профессором
станешь. Докторскую-то написал?
- Написал, - бросил Сергей и снова впился в фразу: "...поеду я, однако, в
Россию жить..."
Брат умолк, глянул исподлобья, набычил шею. Сжатые кулаки на столе были чуть
меньше
чайника.
- Здорово он нас? - спросил. - Вот тебе и поскребыш.
- Иона, ты не знаешь, кто почту жжет? - вдруг спросил Сергей. - Почему?
Зачем?
- Хулиганье! - бросил брат. - Ты это к чему?
- Так, - проронил Сергей, - совпадение... Голова не соображает.
- А ты пей больше! - рявкнул. Иона и убрал бутылку. - Что? Задумался? Вот и
я прочитал -
задумался. Ишь, шестого родила. Значит, еще тысчонку с бати сдернул плодовитый
наш... Это что за
родня твоя наезжала?
- Не знаю, - Сергей пожал плечами. - Не моя родня...
- Ну бабы твоей! Она еще и родню туда пихает... Во деятели! Так и глядят,
где бы на чужом
горбу... Что делать-то будем?
- Устал я... - пожаловался Сергей. - Смысл трудно доходит...
- А я - нет! Я свеженький к тебе приехал, с курорта!.. - Иона встал. - Там,
по-моему, не с
батей - с Тимохой разобраться надо. Нас корит, а сам?.. Рядом был, не мог
сосунков этих переловить?
На словах только герой, а так сопли распустил!.. В суд, не в суд! Да я бы их,
гадов, в дерьме утопил!..
Что молчишь, ученый? Есть у тебя совесть? Поскребыш спрашивает, есть?
- Ты знаешь, он все просил в Киров заехать, в старую Стремянку. Попутно, -
проговорил
Сергей. - Видишь как... А я сегодня на лестнице тебя не узнал.
- Где ж ты узнаешь! - брат пнул пакет с картошкой. - У тебя теперь другая
родня. Вон ее
сколь! Ты у нас ломоть отрезанный. Мы тебе чужие стали.
- Ну, хватит! - взорвался Сергей. - Указчик нашелся!
- Я тебе старший брат! - отрезал Иоиа. - Имею право указывать!.. И вообще,
ты почему к отцу
ездить перестал? Деревенской родни застыдился?
- А ты?
- У меня другое дело. На мне предприятие - тысяча душ! Я два года в отпуске
не был.
Шпалопропитка вон сгорела. Убытки, комиссии... В самом деле - ни стыда, ни
совести. Один там,
другой здесь, а об отце подумать некому. Опять мне? Опять на мою шею сядете?
Может, хватит
кататься-то?...
Иона глотком допил чай, потрогал письмо и вдруг засобирался.
- Короче, думай. Мы тебя не зря всей семьей выучили. Вот и думай, что
делать. Сроку - сутки.
Я завтра заеду. А письмо еще почитай, полезно будет.
Он ушел в переднюю, начал крутить замок, как всегда, в другую сторону.
Пыхтел, тихонько
ругался.
- Погоди, - окликнул Сергей. - Погоди... Мы так и не договорили... Как тебе
живется-то?
- Как? Вот так! - бросил Иона. - Хорошо живется!
- Ты бы остался, переночевал... Поговорили бы.
- Мне завтра с шести вагоны подадут на загрузку. Я уж лучше на работе... чем
тут. Меня не ищи.
Завтра сам буду.
Он вышел, прихлопнул дверь, но она отошла со скрипом, и в щель потянуло
уличным холодком.
Сергей запер ее и поплелся на кухню.
Неизвестно, что помогло - письмо, брат или коньяк, но усталость слетела. Он
почувствовал
бодрость, почти такую, с которой садился писать статьи: от возбуждения
подрагивали руки, в квартире
казалось тесно, душно. И, лишь распахнув окна, можно было работать. Он перечитал
еще раз письмо,
взял веник с совком, начал подметать, собирая и раскладывая по местам вещи.
Однако ощущения
чистоты не было. Тогда он пропылесосил ковер на полу, тахту, расставил посуду в
шкафы, убрал книги
со стола и кресел, протер пыль. И все равно свежести в квартире не добавилось. А
когда снял с окон и
дверей шторы, то вообще испортил маломальский порядок: теперь казалось, любой
прохожий мог
заглянуть с улицы. Вдруг его осенило - нужно вымыть пол! Именно с пола
начинается чистота!
Паркет кое-где зашаркался до черноты, в других местах, наоборот, желтел светлыми
пятнами. Отмыть
его, и будет чисто!
Сергей налил воды в ведро, взял на кухне самый большой нож и, намочив
паркет, начал скоблить.
Он скреб и вспоминал, как делала это мать в их стремянской избе. Пол мыли раз в
неделю, тогда еще
не крашенные половицы мать заливала водой, размачивала поверхность, а потом
скоблила, посыпая
чистым, речным песком. Работа длилась несколько часов, но потом было так приятно
пройтись
босиком. Желтые половицы казались мягкими, бархатистыми, ласкали подошвы.
Древесная мякоть
выскабливалась быстрее, чем сучки, и поэтому они слегка выступали из пола, делая
его в
...Поділитися у соцмережах