Жанр: Драма
Рой
...аривала Катя и таскала ее за
волосы. - Ишь
ты, стервочка! Это из-за тебя мужиков бьют, из-за тебя избы жгут? Я тебе локоныто
повыдергаю! Я
тебе кудельки твои растреплю!
На печи сбежало молоко, дым вырвался из-под навеса. В этот момент из клуба
вышел заспанный
мужчина и в первое мгновение растерялся. Катя выпустила девочку, мимоходом
сбросила крышку с
кастрюли и устремилась к мужчине.
- Ты учитель? Ты, подлец, чему детей учишь? Ты что им позволяешь? Ты же их
всех под тюрьму
подвел! Но ничего, и ты с ними вместе сядешь! Я это устрою! Я тебе такое устрою
- наших мужиков
навек запомнишь! Жена твоя слезами умоется!
Пока учитель приходил в себя, Катя Белошвейка была уже в своей машине. Он
побежал за ней,
замахал руками, однако над дорогой вихрилась только пыль и едкая бензиновая
гарь. Красный
"Москвич" остановился у ворот старика Ощепкина, за которыми с глухим подвывом
залаял цепной
кобель.
- Эй, дед! - крикнула Катя. - Убери собаку!
Ощепкин вышел из избы, облокотился на калитку. Из сенцев выглянуло
настороженное
старушечье личико.
- Ты же Егорки Сенникова дочка будешь, - узнал старик. - А Егорки-мельника
внучка. Знал,
знал я деда твоего...
- Ну-ка, дед, скажи мне, - оборвала Катя, - ты почему такой стал? Ты почему
взаперти
сидишь, когда деревню жгут и мужиков бьют? Видал, что вчера ночью было?!
- Видать-то видал...
- В свидетели пойдешь! Вместе со своей молодой старухой первым в суд
побежишь. Понял?
Старушка испуганно перекрестилась и захлопнула сеночную дверь.
- Ишь ты, Кощей Бессмертный! Нагородил запоров, так думаешь, отсидишься? Моя
хата с
краю?..
- Дак моя старуха боится, - выдавил Ощепкин. - Непривышно ей эдак жить...
Чуть уж не
плачет.
- Приехала - пускай привыкает! - отрубила Катя. - Видали - чуть не плачет!..
И поплачет -
не беда, полезно. Может, глаза промоет!
Катя села за руль, пронеслась мимо клуба, мимо сгоревшей избы, затем мимо
свежих порубок на
лесопосадках и, свернув на какую-то зарастающую дорогу, остановилась, огляделась
по сторонам, и
плечи ее опустились. Она склонилась к баранке и заплакала. Птицы в том месте
пели звучно,
разноголосо, так, что заглушали все другие звуки...
Заварзин промаялся чуть ли не до вечера. С горем пополам выкачал отобранные
из ульев рамки,
слил мед во фляги и, липкий, перемазанный, пошел умываться к роднику. Сначала
вымыл руки, лицо,
но ощущения чистоты не было. Тогда он разделся и залез в яму с водой, куда бежал
родник. Обжегся
холодом, нырнув с головой, отфыркался и услышал треск мотоцикла. Скоро сквозь
траву он заметил
Ивана Малышева и закричал:
- Иван! Ваня! Иди сюда!
Иван, озираясь, покрутил головой, подъехал к роднику. Не поздоровавшись,
хмуро спросил:
- Ты чего? Холодная, поди...
- Жарко, - пожаловался Василий Тимофеевич. - Ко мне сегодня, как на поминки:
идут, идут...
Иван сел в траву, стащив фуражку, вытер ею широкую лысину.
- Ваня, избу-то твою вчера сожгли! - сказал Заварзин и полез из ямы -
соскользнул назад,
взмутил воду. - На моих глазах сгорела! Запалили и плясали...
- Знаю... - пробубнил Иван и отвернулся.
Заварзин вылез, подрагивая, сел на солнце.
- Жалко избу. Ей бы еще сто лет стоять...
- Ну и хрен с ней! - вдруг рявкнул Малышев. - Спалили и спалили! Жалеть
ее... Теперь душа
успокоится.
Василий Тимофеевич смотрел, как падает на дно, медленно оседает черная муть
под родником. С
Иваном они вместе воевали. Брали их в один день, уходили с яранского сборного
пункта одной
дорогой, а вернулись каждый своей. Заварзин пяти километров не дошел до Берлина,
потом протопал
через Большой Хинган, побывал в Китае и оттуда прямым ходом в Прибалтику -
выковыривать банды
националистов из подземных бункеров. Пришел только в сорок шестом - двадцать
пятый год
наслужился по уши. А Малышев в сорок четвертом, во время прорыва фронта немцами,
контуженным
попал в плен, а бежал уже из Польши, нашел белорусских партизан, навоевался и
нагляделся на
оккупацию, был тяжело ранен и угодил на какой-то хутор, к старухе-знахарке. Там
его вылечили и
женили на старухиной дочери, что была на пятнадцать лет старше Ивана. На свою
родину он вернулся
лет семь назад, когда Яранка уже пустовала, поэтому Малышев поселился в
райцентре, где жили
яранские.
Иван сидел спиной к Заварзину, и тот видел лишь багровый рубец шрама - от
виска до плеча, и
круглую, черную от пыли дырочку уха без ушной раковины.
- Тебе бы сразу надо было в Яранку ехать. - пожалел-посоветовал Василий
Тимофеевич. -
Смотришь, и дом бы остался, а то и деревня ожила... Другие бы потянулись.
Малышев набычил шею и резко обернулся.
- Не мог я туда! Не мог! - и постучал себя в грудь. - Приехал - кладбище, не
деревня... Хожу
- зубы ломит. На кладбище жить нельзя, Тимофеич!
В его глазах накапливалась чернота, подрагивали на коленях руки.
- А ведь тебе благодаря, Тимофеич! - вдруг сказал он. - Ты у меня Дарьюшку
отбил,
гармонист!.. В Яранку приеду - голос ее на слуху стоит. Потом я в Белоруссии
остался... А изба
моя...
Он лег на траву, уткнулся лицом в землю. Пропыленная рубаха на спине
обтянула мощные плечи
и, поношенная, просвечивающаяся, треснула по шву.
- Перевезти все хотел, - полушепотом проговорил он. - Соберусь - нарушать
жалко. Крышу
еще подлатал в прошлом году... Печь там стояла, с батей еще били, до войны.
Думаю, пропала печь...
А затопил - тяга. Такая тяга...
- Печь-то осталась, - мягко вставил Заварзин. - Даже труба не упала...
Черная сверху, а стоит.
Малышев ударил кулаком в землю - рубаха разорвалась на спине от воротника до
пояса.
- В суд подам! - Он встал. - Ты за себя как хочешь - я подам! Не могу!..
Денег мне на избу не
надо. Хочу, чтоб судили!
Он круто повернулся и пошел. Длинные руки болтались ниже колен, пальцы
расчесывали траву,
хлопала прореха на спине. Развернув мотоцикл, он крутанул ногой стартер, спросил
не глядя:
- В свидетели пойдешь, Тимофеич?
- Пойду, - сказал Заварзин.
Иван сел в седло, включил скорость. И поехал не быстро, даже как-то
аккуратно. Мотоцикл, -
старый "Урал" с коляской - тяжело переваливался с боку на бок по проселочным
ухабам. И тяжело
качался из стороны в сторону его седок.
Не чаял Заварзин, что в тот день придется еще встречать гостей, причем
неожиданных. Он
забрался в подпол, чтобы нацедить медовухи, отвернул самоварный краник,
вкрученный в лагушок, и
услышал Артюшу.
- Батя! - орал он так, что было слышно в подполе. - Батенька! Бежим! Идут!
Пожа-ар, батя!!!
Заварзин вышел на крыльцо и встал, ухватившись за столб.
По проселку плотной толпой шагали люди. Он узнал их, хотя видел и помнил
лица немногих.
Сразу заметил рыжего, различил парня в очках, девочку с розовым личиком. Они
подходили нехотя, но
возбужденно переговаривались, махали руками, указывали на избу.
"Ну вот, пожаловали", - подумал он спокойно, но ощутил слабость в ногах,
свело морозцем кожу
на затылке. Он пробежал взглядом по двору, заметил багор, ловкий такой,
ухватистый...
Толпа приближалась к воротам. Заварзин сошел с крыльца, встал так, чтобы в
любой момент снять
багор. Однако парни словно по команде остановились, сгрудились, глядя сквозь
решетчатые ворота на
Заварзина. От толпы отделился мужчина лет тридцати в спортивном костюме, вошёл
во двор.
- Василий Тимофеевич? - спросил он, протягивая руку. - Узнали этих бандитов?
Парни стояли потупясь, несколько человек расселись по бревнам,
приготовленным на дрова.
Девочка гладила кобеля Тришку. Тришка ластился, от удовольствия привычно
завалился набок.
- Да узнаю, - проронил Заварзин, расслабляясь. - Как не узнать...
- Привел, - объяснил мужчина. - На вашу волю, Василий Тимофеевич. Прощение
просить
будут. А вы хотите - милуйте, хотите - в суд подавайте.
Рыжий, как и вчера, стоял в первом ряду, глядел перед собой, на щеках с
легким пушком
поигрывали желваки. Заварзин приблизился вплотную, попытался заглянуть ему в
глаза - тот
отвернулся, спрятал руки в карманы. Глядя в лица, Заварзин прошел сквозь толпу,
остановился возле
девочки.
- А как зовут вашу собачку? - спросила она.
- Пшел отсюда! - крикнул Заварзин и пнул развалившегося кобеля. Тришка
поджал хвост и
метнулся во двор. Ребята замерли, на лицах просвечивался испуг, детский,
неприкрытый.
- Зачем вы?.. - спросила девочка, но мужчина так посмотрел, что она
отвернулась и сорвала
травинку. Рядом оказался парень в очках. Смотрел прямо, спокойно, только стекла
очков
поблескивали.
- А тебе, парень, спасибо, - сказал ему Заварзин. - Так бы до утра в бане
просидели.
Очкарик не ответил, стрельнул глазами в сторону рыжего.
- Ну что, командир? Язык проглотил? - сурово спросил мужчина. - Вчера
храбрый был, а
сегодня?.. Что молчите? Заработали каждый по три статьи и в молчанку играть?
Рыжий сцепил руки за спиной, выдвинулся к Заварзину. При дневном свете лицо
его казалось
совсем детским, только на губах почему-то были поперечные складки, как у
человека пожилого,
решительного и много пережившего.
- Уважаемый Василий Тимофеевич, - старательно и бесцветно проговорил он. -
Мы все...
просим у вас прощения за вчерашнее... За вчерашний проступок. От имени трудового
десанта
обещаем...
- Что ты мямлишь? - резко спросил мужчина. - Не проступок, а преступление!
Групповое!
Хулиганство - раз! Нанесение телесных повреждений - два! Незаконное лишение
свободы - три!
- А пятно мы смоем хорошим трудом, - пробубнил упрямо рыжий. - И обещаем
впредь...
- Да ладно, не старайся! - отмахнулся Заварзин. - Все равно ведь врешь...
Ничего ты не
смоешь. Чем смывать-то будешь?
- Кровью! - откликнулся из толпы тонкогубый веенушчатый паренек. - Вы нам
дайте всем по
роже! Мы выстроимся, а вы дайте. И в расчете!
- Шлопак! - окликнул мужчина.
- Вы нас простите, - тихо сказал паренек, которого Заварзин не помнил. - С
нами что-то вчера
случилось... Что-то такое случилось...
На него зашикали. Мужчина заметил:
- А тебя, Савушкин, еще не спрашивали.
Савушкин пожал плечами, спрятался за спины и стал нервно грызть ногти.
Виноватый Тришка
подполз к ногам Заварзина и уткнулся мордой в сапоги.
- Прощать я не буду! - отрезал Заварзин. - И хозяин избы вас не простит. В
ногах валяться
станете - не простит. Вы что же, подлецы, натворили-то? Под музыку-то свою, а?
Ребята стояли понурясь, поглядывали исподлобья, чего-то ждали.
- Нам сказали, у домов в Яранке хозяев нет, - тихо произнес мужчина. - Будто
бесхозные
дома, ничьи.. Я думал, зачем их ломать, ребят мучить? Мы технику безопасности
соблюдали, избы
полосой окапывали, чтоб не перекинулось...
- Значит, если ничья, то и жечь можно? - вскипел Заварзин. - Ты-то взрослый
мужик!.. "Я
ду-умал..." Эти избы еще полвека бы простояли! И нечего их ломать. Да еще
школьников заставлять.
Он отошел и сел на бревна. Трудовой десант тоже расселся на траве, и над
головами поплыл
приглушенный разговор. Рыжий о чем-то спорил с очкариком, тихо, но яростно.
Мужчина тяжело
опустился рядом с Заварзиным.
- Сосняк-то порубили - пахать будут? - спросил Василий Тимофеевич.
- Говорят, пахать, - вымолвил мужчина. - Опытную площадь...
- Другого места не нашли? Пахари... Мы его сажали, пололи, опахивали...
Теперь ты, поди,
голову ломаешь, отчего твои ребятишки избы жгут да людей избивают?
- Я понимаю, Василий Тимофеевич, - виновато сказал мужчина. - Только я от
них не
ожидал... Отлучился на один вечер, и вот... Съездил, называется, на рыбалку...
На природе одичали,
что ли?
- Они не на природе одичали, раньше еще, - проронил Заварзин. - А ты что,
учитель?
- Физкультуры... Ну, я теперь им устрою отдых! Навек эту деревню запомнят!
- Ты мне скажи, учитель, как вы дальше жить-то собираетесь? Ведь ребятишекто
пересажают.
Не сегодня, так завтра.
- Пересажают их, как раз... - пробубнил учитель. - Скорее меня замахнут
вместо них... А
сколько хозяин за избу просит, не знаете?
- Нисколько, - бросил Заварзин и встал. - Кто ее ставил, того давно на свете
нет. Ему не
заплатишь.
- Понял, - буркнул учитель и приказал рыжему строить отряд. - Хорошо
развлеклись...
Трудовой десант побежал по дороге, сохраняя строй. Рыжий бежал по обочине,
командовал, а по
другую сторону, в одиночестве, трусил парень в очках.
Тришка помедлил, но потом сорвался следом, и гулкий его лай далеко разнесся
в вечерней
тишине.
Последним в этот день на заварзинскую пасеку приехал бывший учитель Вежин.
- Это, Тимофеич, еще не горе, что избы жгут, - сурово проговорил он. - Все
еще впереди...
Гари корчевать станут - вот беда наша. Ты же знаешь, пахать-то здесь нельзя.
- Отчего же нельзя? Канавы рой, чтоб вода отходила, и паши. Земля-то вон
какая... Была бы
техника, еще при коммуне распахали... Да не верю я что-то, долго собираются. Да
и кто пахать будет?
Нефтяники, что ли?.. Они и плуга-то не видали. А тебя не заставишь. Ты же в
колхоз не пойдешь.
- Найдут, кому пахать, не волнуйся, - сердито сказал Вежин. - Переселенцев
навезут, всяких
там вербованных, бичей, тунеядцев. Этого ты хочешь? Чтоб испоганили все,
изгадили?
- Я знаю, тебе пасеку жалко, - бросил Василий Тимофеевич. - Распашут гари,
пасеку убирать
придется. К тому же с самолетов ядом посыпать начнут...
- Да, жалко! - возмутился Вежин. - Мне нашу землю жалко! В Яранке уже пашут,
безо всяких
канав! Болото будет! Привыкли рассуждать: есть земля - паши и сей! Авось что
вырастет! А не
вырастет - земля виновата. А надо брать у нее, что она дает, что может дать!..
Ты же крестьянин,
понимаешь.
- Понимаю! - тоже рассердился Заварзин. - Но и с медом мы здесь не проживем!
Мы ведь
плохо стали жить, Петрович. Ты погляди: куда годится такая жизнь? По пасекам
разъехались, по
хуторам! А вроде в одном селе живем... Раньше выселок как огня боялись, а теперь
добровольно
пошли. Мы ведь будто горячего меду наелись, пучит нас от него.
- Да мы только что жить стали! - возразил Вежин, - Хоть от бичей да
вербованных
избавились, дышать вольготно... А вот погоди, нагонят сюда переселенцев -
воровство, поножовщина
пойдет. Вот тогда запоем лазаря. Видал, какие нынче школьники? Как они тебя? -
напирал бывший
учитель. - А что дальше будет?.. Начальству ведь канавы рыть да воду спускать
некогда, им людей
кормить надо. Им завтра хлеб и мясо нужны!
- А коли так, то ничего и не возьмут с нее, - рассудил Заварзин. - У меня
другое сомнение...
Земля-то научит, как с ней обращаться. Эта наука мордой об лавку дается. Пускай
холку-то собьют
себе, потом думать станут. И осушать, и ухаживать... Тут, Петрович, другое.
Пахать-то ее вздумали,
когда нефтяных городов настроили, когда вышло, что людей кормить нечем.
Получается-то как? Не
нашли бы нефть, так и гари не тронули. А тут для нефти еще и земля
потребовалась. Нефть, она что -
ну, тридцать, ну, даже, сто лет, и кончилась. А земля никуда не денется. Почему
же она у нас как
подсобное хозяйство у нефти, а? Ведь всегда наоборот было!.. Если так
рассуждать, кончится нефть, и
землю бросят. Она будто на подхвате стоит, как подмастерье.
- Вот почему я и хочу, чтоб не трогали ее! - воскликнул Вежин. - Чтоб
пчеловодство здесь
оставили!
- А мед-то твой, Петрович, что? Он ведь, как нефть, надолго ли? - Заварзин
поморщился. -
Еще лет десять, а потом на гарях лес подымется, кипрей заглохнет. И весь твой
мед. Ты же сам
говорил: мед - продукт дикой природы. На нем долго не протянешь. Что ж, так в
диком состоянии и
держать природу?
- Ты как-то странно рассуждаешь! - разозлился Вежин. - Тоже мне, философ...
Гари можно
окультурить. Пчеловодство - культурное производство. Я же тебе рассказывал про
пчелиную
республику? Это особые люди, со своими взглядами на жизнь. Человек возле пчел
становится добрее,
спокойнее, суеты не терпит.
- С землей одно единение - когда ее пашешь, - сказал Заварзин. - И с
природой тоже. А все
остальное - грабеж... Разве народ в Стремянке добрее стал, как по своим хуторам
разъехался? Среди
нас единения не стало, среди людей. Даже в родне нет... Вон сыновья мои и глаз
не кажут, хоть бы
внуков привезли.
- Все по себе судишь, - отмахнулся Вежин. - Мои-то сыновья ездят! И по
целому лету живут!
- Потому что у них пасеки здесь! - рубанул Заварзин. - Вот и ездят! А ты
отбери у них пчел -
и своих детей, как своих ушей, не увидишь. Похвастался, ездят к нему... Не к
тебе - на пасеку!
Вежин потемнел, сжал кулаки.
- Знаешь, Тимофеич!..
- Правда глаза колет? - взвинтился Заварзин. - А ты еще этого не понял?
Посмотри за своими
сыновьями, поспрашивай... Нам бы, Петрович, не ругаться, а вместе держаться...
- Нет уж, я с тобой держаться вместе не буду! - отрезал Вежин. - Раз ты за
то, чтоб гари
пахали, чтоб землю изуродовали... Одна просьба, Тимофеич: не путайся у меня под
ногами. А я
нефтяников вытурю отсюда!
- Поздно! - глухо проронил Заварзин. - Они теперь тут хозяева.
7.
Тимофей еще прошлой осенью написал братьям письма и просил приехать, однако
время шло, а от
них даже весточки не было. Следовало бы, конечно, самому поехать в город:
растрясти там Иону с
Сергеем, но был уже октябрь - пора на реке суровая и страдная, осетр ложился в
ямы, набивался там
многоярусными поленницами и затихал, едва шевелясь. В октябре не то что в город
- домой съездить
некогда стало. А если и заскакивал, то на полчаса - перецеловать своих девчонок,
схватить продуктов
и снова на катер или в лодку. По этой же причине и к отцу съездить не мог,
узнать, что там творится,
помочь ему затащить ульи в омшаник. А то постояльцев-то много, а на пасеке
подсобить некому. Так и
мается один... Река же выла от моторов, чуть стихая в будни; из близлежащих
городов бесконечным
потоком плыли и ехали любители утиной охоты, поскольку с первыми заморозками
пошла северная
утка. А вместе с любителями косяком шел браконьер. Чего проще добыть полуживых,
будто
окостеневших осетров на яме? А стоит единожды испытать вкус легкой добычи и
остаться
безнаказанным, как в другой раз потянет обязательно. И недавно честный человек,
уже почти без
страха и мук совести выметывал сеть, профессионально глушил осетров колотушкой
или веслом,
чтобы не дрыгались в мешке и не выдавали в случае чего.
Как тут оставишь реку, если подозревать приходится всех?
Но и работать в страдную пору следовало с оглядкой, с предосторожностями и
хитростью не
меньшей, чем у браконьера. Обычно Тимофей выезжал в рейды на катере, погрузив
моторку на корму,
а по пути сходил на берег, доставал из кустов припрятанный мопед и разъезжал
ночью по берегам,
внезапно появляясь на браконьерских станах. Когда подобная хитрость становилась
известной,
Тимофей, к примеру, выбирал из отобранных лодок самую скоростную, грузил ее на
машину и под
покровом ночи, через соседний район, ехал сухопутьем к своей же реке и делал
налет. Арсенал
хитростей все-таки исчерпывался быстро, и нужно было постоянно изобретать,
придумывать новые.
Главное, чтобы был эффект внезапности; чтобы во всем райцентре и на реке знали,
что рыбнадзор
дома, возится со своим многочисленным потомством, а он в самом деле где-нибудь
на осетровой яме
караулит браконьеров. Хоть мозги выверни наизнанку, а придумай! Если же не
придумал - тут уж
плачь или раздваивайся.
Дело в том, что на протяжении двух лет кто-то всегда вовремя предупреждал
браконьеров.
Причем способом странным, почти фантастическим. Предупреждения начинались в
самую страду:
осенью, когда осетр ложился в ямы, и весной, когда он был икряным. Едва Тимофей
вместе с Мишкой
Щекиным и двумя-тремя внештатными инспекторами рыбоохраны отчаливали от
пристани, как над
рекой прокатывался звучный гул, будто палили из главного калибра какого-нибудь
крейсера. Гул этот
слышно было километров на двадцать, особенно ночью или утром.
Попервости Тимофей не обращал на него внимания, затем решил, что где-то на
ямах глушат рыбу,
но сколько ни метался по реке, ни одного оглушенного пескаря не нашел. Грохотало
всю осень, едва он
выходил в рейд, да только весной он понял, что чудовищные эти выстрелы -
предупреждение
браконьерам. Если он ехал вверх, то гремело два раза, вниз - один. И тогда хоть
возвращайся назад.
Тимофей останавливал все лодки на реке - а они после грохота останавливались
беспрекословно, -
проверял содержимое багажников, тайников, рюкзаков и ничего не находил.
Старый начальник областной инспекции поедом ел - найди, откуда
предупреждают! Шкуру
спущу за этакий бардак на участке! Затем появился фельетон в газете, где как
хотели, так и
поиздевались над "беспомощностью" рыбнадзора Заварзина и всей инспекции. Новый
начальник -
Твердохлебов - отнесся к этим выстрелам и к беде Тимофея более сдержанно, хотя
тоже требовал
отыскать и пушку, и пушкаря. Участок Заварзина был самым дальним и, несмотря ни
на что, считался
лучшим в инспекции.
Был у Тимофея еще один проверенный способ борьбы с браконьерами, которым он
пользовался в
последнее время. Не совсем надежный, но простой - находиться на реке постоянно.
Он посылал
Щекина на катере вверх, где было больше рыбных ям, а сам в одиночку, что
запрещалось инструкцией,
патрулировал нижнюю часть реки. Поймать браконьера с поличным при такой тактике
было очень
трудно, а значит, можно вернуться из рейда без единого протокола; зато он
спугивал их с осетровых
ям, не давал покоя ни на воде, ни на земле и чувствовал себя не рыбнадзором, не
представителем
закона, а огородным пугалом.
На четвертые сутки бесконечного мотания по речным просторам и ночевок в
рыбацких избушках
у Тимофея вышли продукты и кончался бензин, а результат был небогатый: два
протокола на
браконьеров, десяток самоловов, собранных "кошкой" с речного дна, несколько
сетей и новенькое
ружье с патронами, отнятое у городского отпускника, не имеющего ни охотничьего
билета, ни
разрешения. Четверо мужчин и четыре женщины на двух машинах расположились
неподалеку от
осетровой ямы, и если бы не она, Тимофей бы и подъезжать не стал. Даже при
воющем моторе было
слышно, как в сумерках на берегу кричала музыка и человеческие тени метались
возле большого
костра - отдыхающие плясали.
Задержанные городские почему-то всегда намекали, а то и говорили в открытую
о своих высоких
связях, влиянии, грозились немедленно по приезде уволить инспектора рыбнадзора
или, того хуже,
возбудить уголовное дело за самоуправство. И если бы хоть одна угроза
исполнилась, Тимофей бы
давно уже не работал в инспекции. А он работал, и это значило, что на диком
речном берегу из
городских выходил смешной и неуместный здесь гонор, на который и внимания не
стоило обращать.
К концу следующего дня он слил одонки из всех баков в один, побултыхал его
и, решив, что до
пристани бензину хватит, помчался домой. Проезжая мимо осетровой ямы, недалеко
от которой вчера
остановились отдыхающие, он отметил, что все спокойно - ни лодок, ни машин, -
прибавил газу и
промчался мимо. Два мотора на транце несли лодку со скоростью шестьдесят
километров в час,
мелькали берега, белые теплоходы, тяжелые баржи, груженные гравием и кирпичом,
плясало за
деревьями уходящее на покой осеннее солнце. Тимофей улыбался, представляя, как
сейчас придет
домой, как облепят его девчонки, повиснут, заорут, запросят подарка, который
зайчик послал. И он
достанет из рюкзака ломоть сбереженного хлеба, зачерствевшего, подмоченного с
одной стороны,
отдающего бензином, рекой и лесом, отдаст старшей, теперь уже второкласснице,
чтобы разделила на
всех. И все пятеро, кроме последней груднячки, будут сосать кусочки этого
хлебушка, будто конфеты.
Недалеко от избушки бакенщика, стоящей на слиянии двух рек, он вдруг
вспомнил об отце. Если
бы сейчас повернуть в устье этой малой реки, то через час с такой скоростью
можно оказаться в родной
Стремянке. Подняться на берег, пройти переулками к отцовскому дому, попить воды
из колодцажуравля.
Это ведь не привычный вороток-вертушка с гремящей цепью - журавль!
Единственный во
всем селе.
А может, пилось оттого, что каждый раз возле отцовского порога он ощущал
сухость в гортани и
вдруг нахлынувшую жажду?
Избушка бакенщика уплыла назад: Тимофей в который раз уже помянул лихим
словом своих
братьев-горожан, не кажущих глаз, и в этот момент левый мотор заглох. Лодку
резко бросило в
сторону, повело к берегу. Тимофей вывернул руль, оглянулся, но второй мотор
сбросил обороты и
тоже умолк. Днище опустилось на воду, нос взбуравил пенную волну. Трясти и
проверять бак не имело
смысла; бензин кончился предательски, обидно - за поворотом, в трех километрах,
находилась
пристань.
Пока Тимофей подгребал, откуда-то выползла рваная, как ошметок осенней
грязи, туча и сразу
испортила последний вечерний миг бабьего лета. Дождь пошел несильный, но
холодный и с ветром.
Тимофей прихватил бак и полез на берег, чтобы идти на поклон к бакенщику Сажину;
благо, что не
уехал далеко. Берег был изрыт, синяя тяжелая глина, вывернутая из глубины,
мгновенно превратилась
под дождем в кусок мыла. Нефтепроводчики проложили в этом месте дюкер, обнесли
кругом
предупреждающими надписями, но траншею зарыли как попало, даже трава не растет
на этой глине...
Дождь усилился. Тимофей выбрался на бровку берега и поискал, куда бы
спрятаться и пересидеть,
пока драная тучка не свалится к горизонту. Поперек траншеи, на отторгнутой
нефтепроводом земле,
валялась толстенная, больше метра в диаметре, труба, брошенная строителями. Он
нырнул в ее черный
зев, пристроился на корточках и закурил. Нефтепровод перечеркивал пополам
широкий луг, на
котором стояли почерневшие стога, сметанные на березовых кронах. Побитая первыми
морозами отава
пожелтела, приникла к земле, и Тимофей вспомнил, что обещал жене найти гденибудь
местечко и еще
в сентябре покосить отавы. Дни стояли солнечные, успело бы высохнуть, а то опять
сена на зиму не
хватит. Теперь уже поздно - хватился поп за яйца, когда пасха прошла... В
дальнем конце луга
тарахтел трактор, мужики цепляли стог. Скотину уже не выгоняли, подваживали сено
на ферму: того и
гляди ляжет зима...
Ноги затекли. Тимофей сел на дно трубы и рукой нащупал что-то теплое и
упругое. Он поднес к
глазам найденный кругляшок и разглядел войлочный пыж, почти свежий, пахнущий
порохом. Наугад
пошарил еще, встав на колени, прополз
...Поділитися у соцмережах