Жанр: Драма
Рой
...а искрилась на солнце, как
утренняя росная паутина.
6.
Хоть и возвращался Заварзин на пасеку тем же путем, хоть и не высовывался в
Стремянку и
Артюшу не пускал (куда же с такими физиономиями!), однако весть, что неведомые
бандиты,
басурмане какие-то поймали бывшего председателя сельсовета с дурачком Артюшей,
привязали к
деревьям и измывались над ними - слух, приукрашенный страстями и подробностями,
в то же утро
облетел село.
Чуть за полдень по гарям пропылил красный "Москвич" и тормознул у
заварзинской пасеки. Эту
машину знали по всей округе, поскольку ездила на ней Катерина Сенникова. Машины
были в каждом
дворе, а то и не по одной, но за руль садились лишь две женщины - Катя да жена
Бармы. Впрочем,
Катерина села за баранку от нужды. После смерти отца хотела продать и машину,
поселившись на
Запани в казенной квартире, однако не стала, съездила в стремянский магазин раз,
другой и обвыклась.
В Запани, где река малая впадала в реку большую, стояла сама запань, вечно
забитая молевым лесом, и
пяток домиков на берегу. Ни ларька, ни лавчонки, так что иголки не купишь.
Только на лето открывали
винно-водочную точку на квартире у одной из старух. Иначе сплавщики гоняли за
спиртным в
Стремянку и там на неделю оставались в загуле. Было время, когда Катерина чутьчуть
не породнилась
с Заварзиными; старший, Иона, года два гулял с ней, уж и к свадьбе готовились,
но в последний
момент невеста взбрыкнула и поехала будто бы учиться на белошвейку. Где и чему
она училась, было
неизвестно, слыхали, сходила замуж, отец ей справил кооператив, а она вдруг
вернулась домой.
Портнихой была великолепной, но шила лишь на себя. Да как шила! Принцессой
ходила по Стремянке,
да и только! Все было на ней кружевное, вышивное и вязаное. Так и прозвали ее -
Катя Белошвейка.
Ей бы всю деревню обшивать, а она пошла работать на водомерный пост и жить
поселилась на слиянии
двух рек.
Заварзин вернулся из Яранки - все из рук падало. По дороге припомнил весь
вчерашний день,
ребяток припомнил, лицо рыжего паренька, мальчика в очках, личико девочки, и
стало ему
невыносимо печально. Он послонялся по пасеке, равнодушно проводил глазами новый
рой, который,
поклубившись над точкой, полетел в шелкопрядники, взялся было качать мед, но на
первом же улье его
ожалила пчела. В самую переносицу, во вчерашнюю рану. Заварзин, бросил дымарь,
содрал через
голову халат вместе с рубахой и сел на крыльцо.
В это время и подкатила на машине Катя Белошвейка.
- Господи! - простонала она. - Я подумала, врут люди...
Глаза от укуса успели заплыть, распух нос.
- Это пчела, - соврал Заварзин. - Потревожил - и получил.
- Вижу, какая пчела, - Катя села за руль; взвыл стартер. - Хоть бы пятак
приложил!
Едва ее "Москвич" скрылся в облаке пыли, с чердака спустился заспанный
Артюша, заулыбался
разбитыми губами.
- Бать, а что она приезжала?
- Машину ремонтировать, - бросил Заварзин. - Пойди, умойся.
Катя Белошвейка и в самом деле несколько раз притаскивала на буксире
"Москвичок", и Заварзин
чинил двигатель, менял мост и правил крыло, когда Катин "Москвичок" опрокинулся
возле мельницы.
Артюша пожмурился на солнце, сладко потянулся.
- Бать, а давай посватаемся к ней? Жениться хочу-у... Она вон какая вся бееленькая,
ровно
пенка на молоке.
- Осенью, Артемий, и посватаемся, - серьезно сказал Заварзин. - Женятся-то
когда? Осенью.
- Осенью мне идти надо, - озабоченно проговорил Артюша. - Осенью жениться не
с руки.
Осенью Артюше становилось особенно худо. Он делался молчаливым,
вдохновенным, однако
гримаса какой-то боли не сходила с его лица. Поначалу Заварзин спрашивал, не
заболел ли он, не
сводить ли его к фельдшеру, но потом привык. Артюша почти ничего не ел, не пил,
и наконец,
одевшись в парадную форму, с погонами и петлицами, уходил неведомо куда. Обычно
он возвращался
уже по снегу, беспогонный, грязный и худой. Скорее всего, он попадал в
комендатуру, где с него
снимали погоны и отправляли домой. Каждый раз он стирал форму, гладил, пришивал
новые, со
званием на ступень выше, погоны и на все расспросы отвечал, что был на учениях.
Ранним утром, возвращаясь из Яранки, Заварзин вспоминал и заново переживал
не только
вчерашний пожар и нелепую схватку возле него. В памяти неожиданным образом
всплыл случай,
чем-то очень похожий на этот, но такой давний, что теперь не было от него ни
жгучей обиды, ни ярой
жажды немедленно отомстить. Наоборот, воспоминание отдалось в сердце теплой
грустью и даже
какой-то радостью, так что приглушило сегодняшнюю ярость и обиду.
В парнях Заварзин был гармонистом, причем играть начал рано, лет в
тринадцать, так что к
шестнадцати ни одно игрище, ни одна гулянка без него не обходились. От отца
досталась ему русская
гармонь, привезенная еще из Вятской губернии, с которой ни однорядки, ни хромки
тягаться не могли,
поэтому молодежь гуртилась возле Василия. А гармонист в Стремянке всегда
считался первым парнем,
если, конечно, не зазнавался и не ломался, как худая девка. Чаще всего ему
доставалась самая красивая
невеста, первый стакан на гулянке, да и верховодил среди парней чаще всего
гармонист. Иногда
стремянские ходили ватагой в Яранку, яранские в свою очередь - к стремянским, и
тогда гармонисты
обоих сел играли до рассвета. На одном из таких игрищ Василий Заварзин и
присмотрел Дарью.
Случилось это летом, перед самой войной. Молодежь в Стремянке, словно
предчувствуя ее, веселилась
как-то азартно, взахлеб; будний ли, праздничный вечер - все равно пляски до
утра. Однако вдруг стал
пропадать гармонист. Вроде только что был, играл на берегу, говорят, спустился к
реке воды попить -
и будто в воду канул. Потом уже кто-то видел его бегущим по яранской дороге с
гармонью под
мышкой.
Два вечера Василий только и погулял с Дарьей, посидел с ней вдвоем за
околицей, потом на
скамейке у ворот, а на третий Иван Малышев скараулил Заварзина, когда тот
возвращался домой, взял
за грудки и сказал коротко:
- Увижу с Дарьюшкой - гармонь пополам!
Они были ровесниками, но Иван уже тогда выглядел мужиком: и ростом повыше, и
в плечах
пошире Василия - молотобойцем в кузнице работал. Заварзин на это сыграл ему
"Барыню", помахал
фуражечкой и на следующий вечер снова прибежал в Яранку. Он, не скрываясь,
пришел на игрище, но
Дарьюшки там не нашел. Парни и девки уже расходились по домам. Тогда он
направился к ее избе,
однако возле клуба из темноты неожиданно появился Иван Малышев. За ним, едва
различимые, стояли
два парня.
- Говорил же тебе, - сказал Иван и вдруг вырвал из рук гармонь, кинул ее
товарищам.
Василий ударил его головой под дых, успел махнуть кулаком и в следующий
момент уже был на
земле. Потом они сцепились, молотили друг друга наугад, катались, вскакивали,
барахтались, и пока
рвали рубахи - парни где-то рядом рвали гармонь. Они тянули ее, мучили, однако
крепкие хромовые
мехи не поддавались. Кто-то из них догадался пробить колом дыру в мехах...
Когда Василий в очередной раз поднялся, чтобы броситься на соперника, тот
прихватил
товарищей и скрылся в темноте. Василий погрозил кулаком, и наткнулся на половину
гармошки.
Другой половины, сколько ни искал ее, шаря руками по земле, так и не нашел.
Он бежал в Стремянку, прижимая к груди остатки гармони, плакал от ярости и
уже видел, как
завтра он соберет своих парней и поведет бить яранских. Всю ночь он не мог
уснуть, отмывал в бочке с
водой разбитое лицо, прикладывал к синякам обух топора и с жалостью смотрел на
разорванную
гармонь. С рассветом залез на сеновал, вынул из гармошки медную планку и стал
дуть в отверстия,
извлекая тихие, печальные звуки.
Наутро все стремянские уже знали про Заварзина и готовились пойти отомстить
яранским за
гармонь и гармониста. Готовились тихо, чтобы не будоражить старшую часть
населения, но весело и
азартно. Успокаивали Василия:
- Контрибуцию возьмем водкой и гармонями. Все до одной твои будут! А Ванька
Малышев
попляшет!
- Я его наголо, наголо остригу! - кричал Барма и щелкал овечьими ножницами.
- Три года не
точены!
Чем бы тогда все кончилось? Давненько вятские стенка на стенку не сходились,
память об этом
лишь в разговорах осталась да в шрамах на лицах мужиков. Ярились стремянские,
подогревали друг
друга и чуяли, что замышляют дело суровое, кровавое. В иную минуту оторопь
брала, но пути-то назад
уже не было...
Чем бы кончилась та последняя кулачная битва, если бы черные тарелки
динамиков в избах вдруг
не заговорили густо и разом - война, война! война!!
Поздно вечером того же дня в Стремянку пришла Дарьюшка. Она отыскала Василия
и развязала
перед ним узел из черного платка, где была вторая половина гармошки - басы и
кусок мехов...
Вот так в тот раз война примирила, а что же нынче делать? Ведь и обида не
та, и мстить-то вроде
некому! Этим парням, что ли? В суд подать, чтобы по закону разобрались и
наказали - да ему,
депутату, стыдно с пацанами судиться!
А они между тем лесопосадки, рубят, избы жгут.
Но ведь не учили их этому!.. "А почему не учили? - вдруг ухватился Заварзин.
- Лес-то рубить,
тот, что когда-то ребячьими руками посажен, - разве это не наука? Да еще какая
наука!.. Скорее всего,
их не учили ценить чужой труд... Не успели научить..."
Отправив Катю Белошвейку, Заварзин все-таки стал качать мед. Пчелы
разлетались по всей
пасеке, набивались в избушку, где стояла медогонка, поэтому Артюша, как всегда,
спрятался на
чердаке. Натаскав медовых рамок, Заварзин запустил мотор электростанции, включил
медогонку и в
работе чуть отошел от грустных размышлений. Но не прошло и часа, как на проселке
запылила новая,
но уже побитая и помятая "Волга" Гоши Сиротина. Крышу у кабины Гоша срезал
автогеном и на зиму
привинчивал ее болтами.
- Благодать, благодать, - говорил он. - Крышу снял, обдувает, обдувает.
С детства Гоша носил прозвище Барма и настолько привык к нему, что и сам
называл себя Бармой
и так же расписывался.
Считали, что ему поразительно везет. Огромная его пасека была запущена,
стояла полудикая,
неухоженная. Весной он выкидывал ульи из омшаника, ставил их на чурки, на старые
магазины, а то и
вовсе на крышу; чтобы не возиться с роями, кидал десяток пустых ульев, все лето
качал мед, встречал и
провожал толпы гостей, гулял с ними; осенью, без всякой подкормки и проверки,
пихал пчел в
омшаник; если не влезали, оставлял на точке, притрусив сеном, и зиму снова
гулял. И ни тебе мора, ни
поноса, ни прочей напасти, что случались на других пасеках.
- Пчелы, пчелы у меня - во! - говорил он и показывал вытянутый большой
палец. - С ведром
летают, с ведром! Они у меня закаленные, я их тренирую, тренирую.
Единственное, что он делал для пасеки, - каждый год распахивал гектара три
гари и сеял
гречиху. В каком-то леспромхозе он сумел купить старый трелевочный трактор, в
колхозе выменял на
мед плуг и пахал. Потом брал дедовское, лукошко, разувался и сеял.
- Благодать! - радовался, он, ступая босыми ногами по черной земле. -
Шшикотно, шшикотното
как!
Всю зиму стаи мелких пичуг, слетаясь со всей округи, расклевывали несжатый
урожай.
... Барма подрулил к избе, лихо тормознув у ворот, встал, облокотившись на
ветровое стекло.
- Во, разуделали! - закричал он. - Они так нас поодиночке-то всех
перехлешшут! Только волю
дай, волю! Давай соберемся все да пойдем. У меня ребята есть, ребята шустрые!
Натравлю, натравлю
- вмиг хари начистят!
- Там чистить некому, - сказал Заварзин. - Ребятишки...
- Они нынче зубастые все! К пожилым никакого уважения.
- Слушай, Георгий Семенович, а зачем они посадки рубят?
- Дурость, дурость, - отмахнулся Барма. - Пахать-то - другого места прорва,
любую гарь.
Паши да сей. Работу, работу потрудней ищут. Чтоб интерес был. Счас так: чем
трудней, тем больше,
больше интересу. Романтика. Характер закаляют. Закалят и бросят.
- Избы жгут, - вздохнул Заварзин. - Вчера Ивана Малышева избу спалили... А
такая изба.
Что, и жгут для закалки?
- Всё, всё так. Мы в нужде, в нужде закалялись. Они теперь сами, сами нужду
ищут. В огонь - в
воду, в огонь - в воду. Вот и закалка, вот и интерес.
Заварзин сел на пустой ящик, свесил руки между колен.
- Не горюй, не горюй! - приободрил Барма. - Только слово скажи - мои ребята
так
уработают...
- Ничего я не хочу... Сыновья не едут. Тимка частенько заскакивал, и того
нет.
- Тимка браконьеров, браконьеров душит, - захохотал Барма. - Правда - нет:
его баба
шестого родила?
- Родила, - вздохнул Василий Тимофеевич. - Съездил познакомился. Понянчиться
хотел, да
тут пасека, ребятишки эти...
- Опять девка?
- Девка...
Барма захохотал еще громче. С чердака высунулся Артюша.
- Семеныч, а ты мне ружье обещался купить! - напомнил он.
- Ружье-то? Куплю, куплю, - посулил Барма. - Я те хошь ружье, хошь автомат
куплю.
- Автоматы не продаются, - сказал Артюша. - Мне ружье надо, оборотня
стрелять.
- Какого калибра тебе?
- Чтоб пуговка лезла! - обрадовался Артюша, соскочил с чердака. - На вот,
для мерки!
Примерь и покупай!
Он подал Барме пуговицу. Тот спрятал ее в карман. Заварзин исподтишка
показал ему кулак.
- Чего, чего ты? Пускай парень тешится. Хоть ружье будет... Вы оба тут
сидите, морды
порасквасили. Ойда ко мне! Ойда! Мои ребята телевизор привезли, а с ним это,
это... Кино показывать!
Магнитофон! Из самой Японии!
- Видал я, - отмахнулся Заварзин. - У Вежина смотрел.
- Дак у меня кино, кино! - Он наклонился к Заварзину: - Баб голых
показывают! Голых-голых!
В чем мама родила!.. И это самое...
- Батя! - вскочил Артюша. - Поехали, глянем? Баб голых?
- Женишься - и посмотришь, - буркнул Заварзин. - На живую...
Артюша поскучнел. Барма засобирался, попросил Артюшу крутнуть рукоятку.
Когда "Волга"
завелась, он зачем-то посигналил и, разворачиваясь, сказал:
- А я теперь каждый день, каждый день гляжу. Шшикотно! Баба моя орет:
утоплю, утоплю!
Тась-Тась, грю, не топи. Ребятам скажу, про голых мужиков кино привезут!
Он засмеялся и поехал и на ходу, оборачиваясь, все еще что-то рассказывал и
хохотал. Машина
виляла по проселку, прыгала на валежнике и дребезжала, как немазаная телега.
Заварзин посидел возле ворот, и ему стало еще печальней.
"А к Вежину-то сыновья наверняка приехали, - ревниво подумал он. - Сидят,
поди, с отцом, за
пасекой ходят..."
И, вспомнив о сыновьях Вежина, которые каждое лето приезжали на два месяца,
Заварзин тут же
вспомнил Сергея. Тоже ведь ученый, преподавателем работает, и отпуск у него
двухмесячный, а не
едет. Хоть бы на недельку завернул... И вдруг застучалась обидчивая мыслишка:
небось когда
кооперативные квартиры двум старшим строил, а потом всем трем по машине справил,
- нужен был
батя. Каждую неделю ездили, на пасеке помогали, тряпье всякое возили, ковры. А
кому теперь все это?
На что?.. В стремянском доме Заварзин жил только зимой, а с ранней весны до
поздней осени
переселялся на пасеку и наведывался в деревню разве что за продуктами. А чаще
Артюшу посылал, на
велосипеде. И "Волга", купленная одновременно с Барминой, стояла неезженая в
гараже. Может, и не
купил бы никогда машину, мотоциклом обошелся, да на сей раз чуть ли не силком
заставили. Дело в
том, что талон на покупку "Волги" пришел как премия за перевыполнение плана по
сдаче меда.
Перевыполнял всегда, но талон был впервые, к тому же выяснилось, что на его имя
приходило уже
четыре машины, да их в районе кому-то продали. Тогда и вмешалась прокуратура,
началось
разбирательство, шум. Приехал председатель райпо, сгрузил "Волгу" возле
заварзинского двора -
злой, обиженный кем-то - в избе даже шапки не снял.
Как-то большак Иона приехал, говорит: давай, батя, махнемся на "Жигули"?
Иона к тому времени
в большие начальники вышел, директором лесокомбината стал; ему бы на "Волге" как
раз было, но сел
Заварзин в сыновью машину, принюхался, ощупал ее, и вдруг показалось ему, что
своя-то "Волга" то
ль роднее, то ль уже привык, хотя сидел в ней раза два всего. Не поменялся,
отказал. Единственный
раз. И так - всё им.
И вот теперь обида ныла пчелиным ожогом. Жалко не денег, а тех отношений,
которые когда-то
были в их семье, еще при живой матери. Да и после ее смерти все еще казалось
хорошо. Ребята
приезжали, привозили своих первенцев, жен, друзей; собирали застолье. Хоть и
хватало места всем в
старой избе, однако, по совету сыновей и особенно невесток, Заварзин затеял
строить новый дом,
двухэтажный, какими с начала пчеловодства постепенно зарастала Стремянка. Нанял
плотников, купил
лес, и за год отгрохали домину - глянуть страшно! Шапка валится! Под железной
крышей, с
верандами, круговым гульбищем по-старинному, резными наличниками. Всем
семейством справили
новоселье, после чего стали собираться еще чаще. Каждый раз, провожая сыновей,
снох и внуков,
Заварзин рассовывал по багажникам подарки, денег давал и выходил на середину
улицы - помахать
рукой. Махал и чуть не плакал от счастья.
Однако с каждым разом он начинал чувствовать нечто подобное тому
неуловимому, витающему
чувству, которое было при несостоявшемся обмене машин. Жизнь в новом доме
чужела. И
случилось это потому, как решил Заварзин, что изба-то уж слишком велика. В
старой, строенной еще
дедом-переселенцем, все были на глазах, все в одной куче. Один внук ревет,
другой смеется; одна
сноха мужа пилит, другая тут же со своим обнимается. Здесь, в новых хоромах, как
разбредутся по
своим комнатам - не сыщешь. А что уж вообще происходит в доме в сию секунду,
вовек не узнаешь.
Стены прочные, капитальные - ни звука. Заварзин не раз в шутку говорил, дескать,
к следующему
приезду сделаю из всей избы только две комнаты: одну на первом, другую на втором
этаже, чтобы как
в коммуне было.
По-прежнему часто ездил младший сын Тимофей. Жил ближе всех, в райцентре, да
и работа на
воде, мимо бати не проедешь. Но сейчас, когда заныла обида в сердце, Василий
Тимофеевич
неожиданно с болью предположил другую причину его верности отцовскому дому.
Вернее, факт под
нее подогнал. Как-то уж сложилось, что на рождение каждого внука Заварзин давал
тысячу,
преподносил вроде премии за перевыполнение плана. Потом на каждые именины -
подарок, а к школе
- еще по пятьсот рублей. Это не считая всяких неожиданных расходов: кого в
больницу положили,
кому срочно что-то купить...
Пасека же - вот она, что ни год - тысячи чистыми приносит. Это ведь надо еще
придумать, что
делать с этакими деньжищами! Всю жизнь Заварзин тянулся, копейки считал, на
зарплате жил, а здесь
валятся тысячи, и чувство такое, будто они чужие. Приехал как-то Иона - на
машине перевернулся,
спасал какого-то пешехода и отвернул под откос. Дал на ремонт. Примчался
младший: казенный
снегоход ему никак не давали, здесь же в магазин привезли, надо брать. Зимой за
браконьерами много
не набегаешься, они все на "Буранах", только рыбнадзор на старом мерине. Святое
дело - купили.
Старшенький произвел на свет единственного внука - получил все причитающиеся
вознаграждения,
взял аванс под следующего, но не оправдал. Потом еще раза два брал, все говорил:
"Катя беременная
(жену его звали так же, как и Белошвейку), а вы'носить не может". Тогда Заварзин
дал денег, чтоб на
курорт ее свозить, полечить - и это не помогло. Средний, Сергей, тоже родил
одну, внучку ВикуВикторию
и закончил на этом продолжение рода. Тот не просил авансов, но Заварзин
сам посылал, на
музыкальную школу: талант оказался у внучки. Зато младший старался один за всех.
Что ни год, то
прибавление. Жена у него, Валя, женщина деревенская, крепкая, как с куста девок
снимает. Тимофею
же все сын нужен, не дождется никак. Ему двадцать девять лет, а семья - девять
душ, девять ртов
прокормить надо. Теща колхозную пенсию получает - копейки, Валя не работает. У
поскребыша
зарплата - сто двадцать рублей. Поэтому, как ни заедет Тимофей, две-три сотни
увозит. Сначала,
заехав, помочь старался - с пасекой, с дровами, суетился что-то, потом стал
просто брать и уезжать,
мол, прости, батя, некогда, браконьеры одолевают, как ни говори, один на весь
район. И ладно бы, но
Заварзину-то хотелось, чтобы он посидел с ним, поговорил, пожил бы в родном
доме. А сын пару
сигарет выкурит одну за одной, сунет окурки под заворотье болотного сапога, чтоб
не сорить, и -
бегом на реку. Сколько его просил - привези внучек, тех, что постарше, пускай на
пасеке поживут, на
пчел поглядят, между делом бы и с ними управился. Но Тимофей ни в какую:
дескать, пусть матери
помогают. Лето, огород, покос - хлопот по горло. Тут уж не до отдыха. В большой
семье некогда
скучать и от скуки на отдых ездить. А то, поглядишь, едут сами на море и чадо
везут. Чадо ломается,
как копеечный пряник, - этого не хочу, то мне не надо. У Ионы с Сергеем по
одному, так
избалованные - верхом сядут и ноги свесят. Что из них вырастет?
Старшие, Иона с Сергеем, последние два года вообще не показываются. Правда,
Иона в прошлом
году заскочил, когда машину хотел сменять, но стоило Заварзину отказать - уехал
и даже не ночевал.
И почувствовал Василий Тимофеевич в его разговоре обиду: мол, Тимофей что ни
попросит - все ему
есть, а остальным ничего. Понятно, дескать, поскребыш, любимчик.
И тогда Зазарзина прорвало. Потом покаялся, но в тот момент не удержался:
- А вы рожайте! Рожайте! И вам дам! Тимке даю, потому что семьища у него!
Кормить надо!
Ваши бабы не рожать хотят, а жить, как сыр в масле! Королевами ходят,
расфуфырились!.. Валя
Тимкина, видал, в чем одета? Потому что ребятишки и по хозяйству ломит, две
коровы - шутка?
- Да брось ты, батя, - отмахнулся большак. - Тоже мне, борец за рождаемость!
Нашел чем
стимулировать...
Хлопнул дверью и упылил на своем "Жигуленке".
Сергея Заварзин все в отпуск ждал. В письмах-то обещался приехать, время
называл и не ехал.
Вместо него вдруг пожаловали сват со сватьей, которых Заварзин и не видывал
сроду. Жили они в
Новосибирске, оба тоже научные работники, на свадьбу почему-то не приезжали, да
и свадьба-то у
Сергея была - ни к селу ни к городу. Заварзин приехал с гармонью, думал
погулять, поплясать, как
раньше бывало, а они вечеринку собрали на какой-то квартире (тогда еще
кооператива не было),
выставили на стол сыр с чесноком, свеклу с чесноком и селедку с чесноком. Потом
еще жареную
курицу принесли, одну на всех, и тоже с чесноком. Да бутылку шампанского
выставили. Вот тебе и
весь свадебный стол. Заварзин на это дело тысячу рублей посылал, а поставили -
на десятку. Люди
собрались, сидят - стыд и позор перед людьми. К тому же Заварзин чеснок терпеть
не мог, и вышло,
что на свадьбе ни выпить, ни закусить. Отозвал он Сергея, дал сотню - беги в
магазин, хоть
что-нибудь купи, неудобно перед гостями. Но сын засмеялся и заверил, что в этом
доме так
принято. Заварзин плечами пожал: в чужой монастырь со своим уставом не ходят.
Сидел в уголке и
слушал, о чем люди говорят. А они о женихе с невестой словно забыли, ни разу
"горько" не крикнули,
все о каких-то людях говорили, какие они хорошие, умные и если надо - всегда
помогут. И Сергей
тоже сидел и все слушал, только глазами с одного говорящего на другого
переводил. Заварзин
тосковал, щупал у гармошки пуговички и ждал, когда кончатся разговоры и попросят
сыграть. Но его
не просили, И вдруг Василию Тимофеевичу стало жаль Сергея. Больно уж непонятная
семья была, куда
он попал, и люди непривычные. На следующий день, когда остались они вдвоем,
Заварзин начал было
высказывать свои сомнения, но Сергей попросил его поиграть на гармошке. И он
играл, глядя в окно, и
игра была печальная, несвадебная...
Чем больше мучил Заварзин свою память, тем сильнее ощущал какую-то
неловкость и стыд. В
иной момент аж уши горели. За все сразу было стыдно, хотя умом-то понимал, что
нет такой причины.
Его избили, даже потешались над ним - а стыдно ему. За Ощепкина стыдно, что он
видел все и даже
пальцем не шевельнул, чтоб помочь, чтоб за яранские избы постоять, за
лесопосадки. И что сыновья
все больше чужеют, от родного дома отбиваются - опять ему стыдно. Куда ни кинь -
везде он,
Заварзин, виноват. А, видно, все потому, что жизнь с давних пор и в Стремянке, и
в своей семье словно
роилась вокруг него, как пчелы роятся вокруг матки. Так бы и дальше всегда
казалось Василию
Тимофеевичу, не случить этого пожара в Яранке...
Тем временем Катя Белошвейка остановилась недалеко от Яранки, около сосновых
лесопосадок, и
вышла из машины. Трудовой десант рубил деревья. Мальчики работали увлеченно и
даже
самозабвенно. Посередине вырубки дымилась и никак не хотела гореть куча сырого
сосняка.
- Кто старший? - спросила Катя.
Рыжий не спеша подошел к ней, играя топором и на ходу делая замечания
ребятам.
- Ну, я, - сощурился он. - В чем дело?
- А постарше тебя есть кто?
- Учитель в деревне...
- Так, - сказала Катя. - Сейчас вы у меня помотаете сопли на кулак... Кто
вчера наших
мужиков бил?
Ребята молча подтягивались к ним, переглядывались, вытирали потные лица.
Рыжий усмехнулся,
справившись с замешательством, и приказал:
- Чего столпились? Всем работать!
- Стоять! - отрезала Катя звонким голосом. - Вы хоть знаете, кого били? Вы
своими куриными
мозгами соображали - нет?.. Все по тюрьмам пойдете! Наплачутся ваши матери,
нахлебаются слез!
Не медля больше, она круто развернулась и пошла на дорогу, села в машину.
Десант остался среди
вырубки, стоял, опустив руки с топорами, и боялся моргнуть, словно перед
объективом фотоаппарата.
А Катя Белошвейка остановилась возле заброшенного яранского клуба, глянула
на свежий пепел
сгоревшей избы, на черную от копоти печь, торчащую среди пожарища, и направилась
к брезентовому
навесу. Девочка в белом халатике и таком же колпаке хлопотала около кастрюль на
летней печи, а
мальчик в очках колол дрова.
- Ага! - сказала Катя громка - Теперь все ясно. Ты одна в этой банде?
- Одна, - вымолвила девочка.
- Значит, из-за тебя сыр-бор? Это они перед тобой турнир устроили и наших
мужиков били? А
ну, иди сюда!
Она смахнула колпак с головы девочки и ловко схватила за волосы. Девочка
завизжала, а мальчик
бросил топор и побежал в клуб.
- Тетенька-а! Я не виновата! Они сами...
- Я тебе покажу, как парней баламутить; - пригов
...Поділитися у соцмережах