Жанр: Драма
Рой
...ко
младшенькая
агукала и тянула бабушку за волосы.
- Значит, так, - приказным тоном заключил Твердохлебов. - Ружье в милицию не
сдавай,
подержи у себя. Я пришлю хозяина; он заберет. Ты нарушил инструкцию, был в рейде
один.
Свидетелей у тебя нет. Нам в это дело лучше не впутываться. Пойми, я тебя
выручаю.
- Свидетелей? - неожиданно разозлился Тимофей. - А что, без свидетелей мне
верить уже
нельзя? За каким тогда хреном... Мы что как малахольные: у нас пакостят, а мы...
Кто хозяева, а кто
гости?
- Не горячись, Тимофей, - урезонил начальник. - По телефону всего говорить
нельзя, но есть
обстоятельства...
Тимофей со стуком опустил трубку на аппарат и сказал кому-то дерзко и зло:
- Во! По телефону уже говорить всего нельзя! Дожили, в душу... Как в стане
врагов живем!
Обложили нас, неводом обтянули, как осетров на яме!
Поправил фуражку и вышел, глядя в пол.
Может, послушаться Валентину да бросить все к чертовой матери? Или
злополучное ружье
хозяину вернуть?
Тимофей с силой, по брови, насадил на голову фуражку и взмахнул колуном над
черной,
запревшей чуркой. Ничего, будет и на эту крапиву мороз...
8.
К стремянскому парому они добрались в полдень 9 Мая. Праздничными выглядели
не только
люди в селах, мимо которых они проезжали; после долгого ненастья в глубоком и
прозрачном небе
сияло солнце, будто из сундука вынутая и начищенная медаль. Отвыкшая от таких
наград земля еще
щурилась на солнышко, и вместе с ней щурились пожилые мужики, косясь на свою
грудь и пошире
распахивая по привычке надетые пальто, фуфайки и дождевики.
Ехали они втроем. Рядом с Сергеем сидел принаряженный Иона, а на заднем
сиденье, развалясь во
всю длину, лежал Джим и провожал настороженным взглядом пляшущие за окном леса и
перелески.
Сергей больше молчал в дороге. Закручивая в спираль первую весеннюю пыль, на
большой
скорости проносились мимо легковые машины. Был как раз сезон весенней охоты на
уток, и из многих
машин выглядывали собачьи морды, пузатые рюкзаки и мужчины в брезентовых
башлыках.
Иона всю дорогу был возбужден, иногда начинал даже гневаться и, распалив
себя гневом, много
говорил и пристукивал кулаком по колену. Дело в том, что перед самой поездкой в
Стремянку они
случайно узнали новость: оказывается, отец зимой был в городе - приезжал в
больницу за Артюшей
- и ни к кому не заехал. А еще дошел слух, что с самой осени у него живет зачемто
Алешка Забелин;
и будто теперь отец собирается брать в свой дом всех стариков, старух и всяких
бродяг-дармоедов.
- Значит, так, ученый ты наш, - в который раз брался составлять план Иона. -
Приезжаем в
Стремянку и ждем Тимку. Дома не показываемся. А приедет Тимка - все трое сразу
зайдем,
потолкуем с отцом. Надо же! Артюша ему дороже, чем сыновья и внуки...
Сергей про себя даже радовался, что отец не заехал, не увидел того бедлама,
который с самой
осени царил в доме. Они сразу не развелись с Ирмой, только разбежались по разным
комнатам, и эта
тягомотная жизнь длилась всю зиму и весну. К тому же Ирма неожиданно взялась за
ремонт. Она
привела из театра художника-декоратора, чтобы оформить квартиру по последней
моде. Декоратор
натащил из театра досок, мела и алебастра, привез формы для отливки каких-то
вензелей, а потом
бросил все и исчез, изобразив декорацию стройплощадки. Отец - мужик сметливый,
ему не скажешь,
что идет ремонт, когда все материалы уже пересохли, залежались и пропылились,
перед ним не
оправдаешься, что это не твоя затея. Наоборот, скажет, дожил сынок, жена
ремонтом занимается. А ты
в семье на что?.. Ему не объяснишь, какие теперь у них отношения. Не поймет.
Сергей даже Иону не
хотел лишний раз звать к себе, поэтому в Стремянку они поехали от магазина, где
договорились
встретиться.
И вот теперь за стеклами кабины тянулись родные места...
Когда впереди мелькнул паром на реке, а за рекой на какой-то миг блеснули
сквозь голые кроны
деревьев стремянские крыши, на Иону снизошла благодать.
- Вот и край наш, - неожиданно печально заговорил он. - Люблю подъезжать к
нему! Первое
прикосновение... Это, знаешь, все равно что утром выйдешь на улицу, и как-то
остро чувствуется...
Ну, запахи всякие, солнышко, воздух. Потом принюхаешься - и все пропадает...
Каждый раз думаю:
ох как заживу сейчас, как заживу!..
Он так же внезапно оборвал свою речь и отвернулся. Дог за спиной зычно
гавкнул.
Пустой паром стоял на той стороне и отчего-то оседал на один бок, держась за
трос, а возле грубо
сколоченного припаромка торчал хвост из шести легковушек. Мужчины в штормовках и
робах
суетились у воды и махали руками - похоже, просили переправы. Сергей встал в
очередь, но Иона
запротестовал, дескать, обгоняй и становись первым, паром-то по три машины
берет. А они подождут:
все равно где отдыхать. Сергей послушался и начал объезжать колонну по самой
бровке дороги, однако
усатый парень в пуховике бросился навстречу, поднял руки, заругался.
- В чем дело? - строго спросил Иона и вышел из машины.
- Куда без очереди лезешь? - закричал парень. К нему подскочили еще двое, и
оставшиеся на
берегу обернулись.
- Спокойно, - не глядя, бросил Иона и махнул Сергею рукой. - Проезжай!
Пропустите
машину!
- Но, ты, начальник, не дергайся! - парень качнулся к Ионе. - В бане все
равны, понял?
Среди брезентовых курток Иону легко было принять за начальника; костюмтройка,
небрежно
повязанный галстук, сверкающие туфли... Сергей включил заднюю скорость, однако
брат, наливаясь
гневом, скомандовал вперед. На него теперь обрушились трое охотников, не менее
разгневанных и
обозленных, - видно, долго ждали парома, но Иона их словно не видел, прошел
мимо, кивнув Сергею.
Кто-то схватил Иону за рукав, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не
подошел пожилой
мужчина в охотничьей куртке. Сергей услышал негромко брошенные слова:
- Они за мной... По дороге отстали, жду...
Охотники нехотя отступили, а брат вдруг обнялся с мужчиной, оба засмеялись.
Сергей проехал
мимо них, поравнялся с передней машиной. Навстречу молодцеватой походкой шагал
бывший учитель
Сергей Петрович Вежин, шагал и улыбался, раскинув руки для объятий.
- Дорогой мой профессор, - радостно сказал он таким до боли знакомым
говорком. - Вот ты
наконец и пожаловал. Заждались.
Он похлопал Сергея по спине, заглянул в глаза: и морщинки у прищуренных глаз
были те же,
новых не добавилось, словно не старел Сергей Петрович. Мужики у припаромка
косились в их
сторону, сплевывали в мутную полую воду, с надеждой глядя на кособокий паром.
Кто-то из них
кричал, потрясая кулаком другому берегу.
- Я загадал по дороге, - признался Сергей. - Если первая встреча будет
приятной - все
обойдется.
Сергей Петрович насторожился, а дог высунул голову из кабины и гулко
пролаял, роняя слюну.
- Твой? - бывший учитель похлопал дога. - Хорош теленок... А я себе двух
боксеров заводил,
так одного медведь порвал.
Они сели в машину Вежина. Иона вышел на припаромок и, смело встав среди
мужиков, махнул
кому-то на другой стороне.
- Неудобно получилось с очередью-то, - замялся Сергей.
- Ничего! - отрезал Сергей Петрович. - В родной дом едешь, и в очереди
стоять...
Ему хотелось что-то добавить, Сергей чувствовал это, но бывший учитель,
видимо, ждал удобного
случая. Сергей спросил об отце. Вежин покивал головой, соглашаясь с какими-то
своими мыслями, и
обернулся.
- Что с твоим отцом? Плохо... Собирает вокруг себя... Вроде дома убогих. А
что в Стремянке
творится - ему наплевать. Забыл, что и депутат. Ты, профессор, извини.. Но уже
терпенья не хватает.
Беда-то не только его - наша... Слыхал, гари пахать собирались?
- Слыхал.
- Так вот уже начали. - Вежин пристукнул кулаком по рулю. - Ударная стройка
нефтяников.
Хотят два совхоза строить. Один в Яранке, другой у нас, в Стремянке. В Яранку уж
техники нагнали,
материалы везут, а здесь хотят мост поставить... Но гари-то пахать -
преступление! Даже хуже -
вредительство! В прошлом году десять гектаров вспахали, озимой пшеницей засеяли
- нынче вон уже
болото стоит. Если к середине лета просохнет - хорошо... А хотят десять тысяч
под плуг! С другого
конца мелиорация шелкопрядник корчует, хотят травы сеять. У них с нефтяниками
вроде
соревнования: кто больше гарей захватит... Здесь, Сережа, надо пасеки разводить.
Целую
пчеловодческую республику создавать. Место-то благодатное.
- А что мой отец? - спросил Сергей. - Он что, против?
- В том-то и дело! - Вежин резко мотнул головой. - Пускай, говорит, сеют,
пашут. Дескать,
наконец-то вятские настоящей земли дождались... А кому она нужна, такая земля? Я
его нынче зимой
хотел с собой в Москву взять... Все-таки депутат райсовета. Ни в какую. Пришлось
одному ехать.
Кое-чего я добился. Уже решение есть организовать крупный пчеловодческий совхоз
на гарях. Да
нефтяники не уходят. У них свой интерес - подсобное хозяйство. И мелиораторы
торчат... Да,
профессор, теперь стремянские дела в столице решают...
Мужики все-таки докричались до того берега. Какой-то паренек взошел на паром
и погнал его,
вытягивая провисший трос. Водители засуетились, побежали к своим машинам. Иона
сел в "Жигули"
Сергея, вплотную подъехал к воде, вякнул сиреной. Вежин загнал свою машину на
паром, за ним
скользнули Иона и какие-то охотники на "Ниве". Один из них пнул колесо
"Жигулей".
- Вылазь, начальничек, паром тянуть!
Иона даже не возразил, вышел и спокойно встал к тросу. Сергей и Вежин
последовали за ним.
- А попробуй вытури их! - продолжал бывший учитель. - Теперь вышло - у всех
свой
интерес. Надо всей Стремянке нынче в стремя и гнать этих вредителей в шею! Пока
гари не изгадили.
Ведь здесь не просто пчеловодческий совхоз будет - племенное хозяйство. Наших
пчел и маток по
всей Сибири повезут, потому что никаких заболеваний нет. Кругом нозематоз,
варроатоз, а у нас
чистота. Ты сам подумай, профессор. Стремянка только-только жить стала. Мало мы
здесь
намытарились то с пахотой, то с леспромхозами?... А твой отец, Сережа, письмо в
газету написал.
Дескать, пчеловодство - дело ненадежное, а земля на гарях хорошая. Я знаю, кто
его научил.
Нефтяники, больше некому... Земля-то хорошая, да чтоб ее пахать, сначала
миллионы надо вложить в
мелиорацию. А пасеки ставь и заливайся медом. Чувствуешь выгоду, профессор? Если
чувствуешь,
убеди ты отца или хотя бы уйми его, чтобы нам не мешал.
- Мне так сразу трудно понять, - проронил Сергей, всматриваясь в
противоположный берег. -
Я давно не был...
- Вот и плохо, что не был! - отрезал Вежин. - Совсем от дома отбились. На
Стремянку вам
чихать. Ты хоть и профессор, а не забывай, где родился и вырос! Больно уж скоро
родину поменяли...
Чаще бы ездили, так и Василий Тимофеич, может, не такой был. Ладно, не обижайся.
Я твой учитель и
имею право сказать.
- Я не обижаюсь, - Сергей машинально перебирал трос. - Мы виноваты, что
говорить... Мне,
правда, трудно разобраться. Вот потолкую с отцом...
- Обязательно спроси, кто его письмо в газету писать научил. Фамилию спроси.
Сергей поглядел на затылок Вежина, на его руки: он всегда был таким -
сильным, уверенным и
прямым. И если ставил "двойку", значит, было за что. На Сергея Петровича не
обижались, при нем
робели...
- Я тебя потом с одним парнем здесь познакомлю, - пообещал Вежин. - Недавно
в Стремянку
приехал. Тебе с ним интересно будет.
Паром ткнулся в берег, мужики набросили чалки.
- Так ты понял меня, профессор? - Вежин приобнял Сергея. - Поговори с отцом.
- Хорошо, - буркнул Сергей, - только я, Сергей Петрович...
- Ну, кто так отвечает? Хорошо... Ты что такой квелый-то приехал? На родину
вернулся. Домой!
Тебе плясать надо, профессор!
- Я не профессор, - тихо сказал Сергей.
- Как это? А я слышал, ты нынче защитил докторскую...
- Нет... Долго рассказывать, - Сергей побежал к своей машине - сзади сердито
сигналила
"Нива". - Потом!
Вежин пожал плечами и забрался в свою машину.
9.
На День Победы с самого утра Заварзин ждал в гости Ивана Малышева. Накануне
встретил его в
Стремянке, возле старухи Солякиной. У Ивана никак не заводился мотоцикл, поэтому
избежать
Заварзина ему не удалось. В последнее время что-то случилось с Иваном: вроде и
не ссорились, не
обижали друг друга, но Малышев все норовил проскочить мимо. Кивнет на ходу,
отвернется - и
прочь. Однажды Заварзин специально остановился, поджидая Ивана на дороге,
замахал ему рукой, а
тот проскочил мимо, будто не заметил. И так был неразговорчивый, тут же вообще
замолк,
посматривает виновато и часто-часто моргает, словно слезы смаргивает. Когда
Заварзин прихватил его
у мотоцикла, Ивану просто деваться некуда было, кое-как разговорился. Да и то
нехотя, через силу.
Оказывается, никуда он больше не ездил и не писал по поводу сожженной избы, и
ничего не хочет.
Пускай, мол, все будет, как есть. Что теперь старое ворошить и этих ребятишек
дергать. На все божья
воля... Последняя его фраза насторожила Василия Тимофеевича, поскольку стояли
они возле двора
старухи Солякиной, набожной и уединившейся в своей избушке. Но Заварзин
промолчал тогда и
пригласил его в гости на День Победы - все-таки воевали вместе. Иван так же
нехотя согласился, но
вот уже дело к обеду, все готово и на стол собрано, а его нет.
Заварзин не вытерпел и поехал в Стремянку. Ездил он теперь на "Волге",
поскольку старца
Забелина, который теперь жил у Василия Тимофеевича, на мотоцикле не повезешь, и
уже привыкал к
ней, как привыкают к молодому, только что объезженному коню. К тому же дорога
еще не просохла,
машину кидало и заносило на поворотах. Заварзин выехал на стремянскую улицу и
сразу заметил
мотоцикл Ивана. Он опять стоял около Солячихи, и стоял давно - грязь успела
высохнуть, прикипеть
к металлу. Это лишь усилило подозрения. Лет десять назад Солячиха ушла от сына,
вернее, осталась в
старой избе, когда сын построил новый дом на задах своей усадьбы. И к ней со
всего села потянулись
старухи и стареющие женщины. Собирались будто на посиделки-беседы, впрочем, так
оно и было, но
по религиозным праздникам молились. В свою председательскую бытность Заварзин,
составляя
справки и отчеты, указывал, что на территории его сельсовета всего пять-шесть
верующих
православных и еще кержак Ощепкин. Так что никаких хлопот с атеистическими
беседами никогда не
было. Старушки молились каждая сама по себе, по своим избам, и только с
уединением Солячихи с
Заварзина потребовали в райисполкоме, чтобы он поставил ее избу на учет как
молельный дом.
- Да нет у меня молельных домов! - доказывал Василий Тимофеевич. - У нее не
молятся.
Собираются, разговаривают, сам проверял.
Стремянские старушки ходили молиться в другое место - к старой, обгоревшей
церкви. Если
была хорошая погода, они собирались на солнцепеке под стеной, рассаживались на
пустые винные
ящики, ставили на полочку икону, зажигали свечки, а все остальное, было похоже
на обыкновенные
посиделки. Вспоминали ранешную жизнь, давно умерших односельчан, предавали
анафеме Алешку
Забелина и поругивали нынешнее беспутство.
Заварзин постучался к Солячихе, шагнул под низкий, по-старинному, дверной
проем.
- С праздничком, - сказал он и снял кепку.
Иван сидел за столом и на холстинке раскатывал восковую свечу. Он ничуть не
смутился, что его
застали за таким необычным делом, подрезал ножом кончик свечки, попробовал, как
она стоит.
Солячиха поставила на полку блюдо с крашеными яйцами, накрыла полотенцем и както
нехотя подала
табурет.
- Садись, Василий...
- Я не рассиживаться пришел! - весело сказал Заварзин. - Хочу вот гостенька
твоего к себе
позвать. Обещался он ко мне заехать, да, видно, ты, Николаевна, крепко его
приголубила!
И засмеялся, погрозив пальцем.
- Меня приголубливать не надо, - сказал Иван хмуро.
- Ты же сулился, Иван...
- Праздник нынче, - пояснила Солячиха. - В церковь пойдем.
- Так сегодня еще День Победы! - напомнил Заварзин. - Ты что, Иван, забыл?
- Ничего я не забыл, - буркнул Иван и взялся за другую свечу. - Все помню...
Не поеду я.
Заварзин пожал плечами, тронул скобку двери.
- На нет - и суда нет. Бывайте здоровы.
Обида взяла за горло, свело скулы. Иван догнал его во дворе, остановился,
привалившись к
воротному столбу.
- Не обижайся, Тимофеич... Надо же и мне к какому-то берегу подгребать.
- Слушай, Иван, переезжай ко мне жить? - вдруг предложил Заварзин. - Места
хватит. Не твой
это берег, куда ты подгреб-то...
- Я здесь не со старухами, - многозначительно сказал он. - Мне сейчас лучше
стало... Ты уж
не обессудь.
- Я ведь не осуждаю тебя, Иван... Думал, мы с тобой и избой твоей повязаны
были, и войной, да
и...
Иван согнул шею, сжал огромные кулаки.
- Мне, Тимофеич, веры не хватает... Все есть, а веры нет, и избы своей нет.
Я уже себя боюсь,
Тимофеич! - оправдывался Иван.
Заварзин поехал, а Иван сделал несколько шагов следом, замахал руками и
замер, широко
расставив ноги. Василий Тимофеевич гнал машину вперед и долго еще ощущал спиной
его тяжелый
взгляд и удерживал себя от желания оглянуться.
Всевозможные комиссии и проверки наезжали теперь в Стремянку чуть ли не
каждую неделю.
Вежин съездил в Москву, помотался по начальству в области и словно муравейник
расшевелил. К тому
же и сам Заварзин этому помог. Еще в апреле приезжал человек из газеты, в Яранке
у нефтяников был,
потом к Заварзину пришел, дескать, ты депутат, расскажи-ка, что ты про свою
землю думаешь.
Василий Тимофеевич все и рассказал. А потом статья вышла в газете - с подписью -
"В. Заварзин,
депутат райсовета". И после этого все приезжающие по делам люди обязательно
заходили к Заварзину,
расспрашивали, уточняли, словно сомневались в статье, или, наоборот, жали руку и
благодарили. А в
Яранке всю весну постоянно работали ученые, смотрели гари, копали землю, летали
над
шелкопрядниками на вертолетах и ходили пешком по дворам, спрашивая о цветах, о
медосборах и
урожайных годах. Пасечники в свою очередь тоже спрашивали, беспокоились за свои
пасеки, но
ученые еще и сами не знали, что станут делать со стремянскими гарями, - то ли
осушать их, то ли
сразу пахать или, может быть, разводить пчел.
Всю обратную дорогу Иван Малышев не выходил из головы у Заварзина. Он хорошо
помнил их
последний разговор и даже вину свою чувствовал за то, что помочь не смог.
Состоялся он через месяц
после яранского события, когда Иван приехал к нему аж черный.
- Заявление в суд подал, а рассматривать отказались, - объяснил он. -
Говорят, изба много лет
без присмотра стояла, обветшала и сгнила. Материальной ценности не представляет.
Они в суде только
материальные ценности могут рассматривать...
- Как - сгнила? - удивился Заварзин. - Я могу подтвердить!
- А так!.. Семьдесят пять лет отстояла, значит, сгнить ей положено. Попробуй
докажи теперь,
избы-то нету!.. Этим ублюдкам десятку штрафа выписали, на всех. За нарушение
пожарной
безопасности. Я тем и умылся... И то школа платить будет.
Иван помолчал немного и вдруг закричал:
- Все! Мы уже здесь не хозяева! Они - хозяева! Кто приедет - тот и хозяин!..
А ты, Тимофеич,
пожалел их, в суд не подал!
- Я не из жалости в суд не подал, - сказал Заварзин. - Они приводили
прощения просить, я не
простил... Думал, пускай под страхом походят. Они страху-то не знали еще,
Иван... А потом, в драке и
я виноват. Я музыку ихнюю чуть не разбил, когда они плясали там. Вышло, я первый
начал...
- А вообще правильно сделал, что не подал, - Малышев сплюнул. - Я вот подал
и только
расстроился.
- Давай прокурору напишем?
- Что напишем? - опять взъярился Иван. - Для них изба ценности не
представляет. Сейчас все
на рубль взвешивают... Стал в суде говорить, так сказали: я - нервный... На кого
писать? Ну набросят
еще десятку штрафа, чтоб от меня отвязаться. Да еще кляузник, скажут! За гнилую
избу - три шкуры
дерет... А мне денег не надо, судить хотел, по закону...
Заварзин не знал, что посоветовать, сам за голову брался, хотя был депутатом
и в законах
разбирался.
- Если бы твою избу спалили, ты как? Тоже без нервов? - продолжал Малышев. -
В
Белоруссии у меня никого, в этом райцентре я так и не прижился, как будто не в
своей квартире - у
чужих ночую... Ни дома, выходит, ни родни... Куда мне? Куда, Тимофеич?! Ведь это
же срам, к
старости без своего родного угла...
И никто не смог успокоить его в Стремянке. А вот старухи утешили,
приголубили... Или подался
к ним, потому что своей горячности боялся? Не хотел на зло отвечать злом,
поскольку, видно, по уши
нахлебался этого зла в жизни, нагляделся на него в оккупации. Но кто его не
хлебал-то? Взять Алешку
Забелина. Не пошел ведь к старухам. А жизнь-то прожил соленую и ржавую, как
бросовая селедка.
Только говорят в Стремянке, мол, не пахал, не сеял - легко жил. Потому до сих
пор и зовут - не
величают, Алешка да Алешка. Но кто знает, как он страдал и как мучился?
Может, у Ивана от жизни такой вся вера в нее кончилась? Может, и вера
изнашивается, как
единственная, сопревшая на плечах рубаха? И тогда человека тянет к богу, к вере
в жизнь призрачную,
неземную?..
Перед праздниками Тимофей рассчитывал отправить катер с Мишкой Щекиным вверх
по реке, а
самому пойти вниз, чтобы заскочить к отцу домой, куда обещали приехать Иона с
Сергеем. Однако
звонок Твердохлебова спутал все планы. Начальник инспекции распорядился
встретить двух
уполномоченных из Москвы и сопровождать их по реке. Последнее время отношения с
Твердохлебовым испортились, и причиной тому была все та же проклятая труба...
Тимофей прикинул, как все это объяснить жене, поскольку обещал свозить ее на
моторке за
колбой в выходные, и пошел к милиции, куда должны были подъехать эти двое
уполномоченных.
Ладно, жене еще объяснить можно, а что сказать братьям? Скажут, сам затеял
аврал, собрал всех, и в
кусты... Неожиданные гости наверняка опять заинтересовались делом, связанным с
трубой. С той
поры, как Тимофей нашел ее и задержал "звонаря", прошло более полугода, но шум
вокруг не утихал.
Труба, давно ржавела на дне, отпущенный под расписку Сажин больше не стрелял, а
эхо все еще
разносилось не только над рекой - больше над сушей, и, бывало, "громыхало" так,
что "закладывало
уши".
На следующий же день после обнаружения браконьерской "царь-пушки" Тимофей с
милицией
выехал искать и ликвидировать тайную перевалочную базу, которая оказалась вполне
легальной базой
отдыха нефтепромысловиков. На берегу стояли небольшие, словно игрушечные,
коттеджи со
спортивными площадками, каруселями для ребятишек, двумя банями - русской и
сауной, сараями, где
хранились прогулочные лодки, велосипеды и парусно-моторная яхта. Все это было
огорожено высоким
забором, охранялось двумя цепными овчарками и четырьмя здоровыми мужиками, двое
из которых
числились прачками, один сторожем и один - старшим оператором
нефтеперекачивающей станции.
Тут же была и спецмашина с красной полосой, на которой сейсморазведочная
экспедиция возила
обычно взрывчатку.
Всяких видел Тимофей, но такие наглые граждане встречались очень редко.
Любой браконьер
храбрился, пока чувствовал волю и оружие в руках. Стоило ему прижать хвост, как
он тут же сдавался,
раскаивался и готов был землю жрать. Эти же мужики, увидев, что окружены
милицией и
сопротивление бессмысленно, все-таки похватали ружья и два карабина, забрались
на крыши и
заявили, что никого на территорию базы не впустят до тех пор, пока не приедет их
начальник, что они
все тут охраняют государственный объект, а вы-де не милиция - переодетые
хулиганы-налетчики.
Пришлось вызывать прокурора, но и ему заявили, что не впустят, поскольку
подчиняются только
своему начальству. И лишь когда растерявшийся было прокурор дал санкцию
применить оружие и
взять базу штурмом, мужички кое-как сдались. При обыске нашли более тонны
соленой, вяленой и
копченой осетрины, центнер черной икры, мороженые туши лосей, мешки с сетями и
самоловами.
Бакенщик Сажин опознал в мужиках тех самых людей, что заставляли его подавать
сигналы, однако
мужики напрочь отказались и от икры, и от осетрины и сохатины. Не наше, и все
тут. А чье - не
знаем.
Следствие было долгим и нудным, как ночная зубная боль. Припертые к стенке
браконьеры стали
потом клясться, что все это добывали себе и ни с кем не связаны. Вели они себя
по-прежнему нагло, и
Тимофей чувствовал, что за ними стоит такая сила, которую местным следователям
не переломить.
Сажин теперь был главным свидетелем и почти героем; его возили на всякие
следственные
эксперименты, опознания и очные ставки даже в город. Силу эту Тимофей ощутил,
когда начальник
инспекции стал хвататься за голову. Бывшего начальника арестовали и теперь
грозились арестовать и
нового за попустительство и беспечность. Но в результате, когда дело о
браконьерстве передали в
областную прокуратуру, чуть-чуть не арестовали Тимофея.
- На кой черт ты трогал эту трубу! - в отчаянии спрашивал Твердохлебов. - Ты
сидишь тут и
ничего не понимаешь! Ничего! Для тебя все это розовые картинки, кино!
Тимофея до конца следствия временно отстранили от работы и чуть ли не под
домашний арест
посадили.
- Достукался, - корила Валентина. - Довыслуживался, дурак! Погоди, тебе
такое еще пришьют
- в тюрьме насидишься. Детей осиротишь, по миру пустишь...
Тимофей кряхтел, но терпел и помалкивал. Что уж тут скажешь, если пока все
так и выходит.
Начальнику милиции вкатили служебное несоответствие должности, прокурору -
выговор, за то, что
он якобы нарушил законность, когда задерживали тех мужиков.
Всю зиму Тимофей просидел дома в каком-то отупении.
- Из меня же ваньку делали, - жаловался он начальнику милиции, с которым
сдружился, как с
товарищем по несчастью. - А я-то, дурак, бегал, задерживал, протоколы писал...
- Ничего, мы с тобой еще этим гадам навешаем, - уныло подбадривал начальник.
- Мы их
выведем на чистую воду!
И рассказывал о последних новостях в следствии. Хоть и запирались взятые с
боем мужички, но в
областной прокуратуре попался толковый следователь, который раскручивал виток за
витком весь этот
браконьерский трест, набрасывал петли на шеи вельможных "нефтяных королей".
Когда оставалось
лишь затянуть ловчую сеть и выбрать улов, "нефтяные корол
...Поділитися у соцмережах