Жанр: Драма

Рой

сторінка №9

ко
младшенькая
агукала и тянула бабушку за волосы.
- Значит, так, - приказным тоном заключил Твердохлебов. - Ружье в милицию не
сдавай,
подержи у себя. Я пришлю хозяина; он заберет. Ты нарушил инструкцию, был в рейде
один.
Свидетелей у тебя нет. Нам в это дело лучше не впутываться. Пойми, я тебя
выручаю.
- Свидетелей? - неожиданно разозлился Тимофей. - А что, без свидетелей мне
верить уже
нельзя? За каким тогда хреном... Мы что как малахольные: у нас пакостят, а мы...
Кто хозяева, а кто
гости?
- Не горячись, Тимофей, - урезонил начальник. - По телефону всего говорить
нельзя, но есть
обстоятельства...
Тимофей со стуком опустил трубку на аппарат и сказал кому-то дерзко и зло:
- Во! По телефону уже говорить всего нельзя! Дожили, в душу... Как в стане
врагов живем!
Обложили нас, неводом обтянули, как осетров на яме!
Поправил фуражку и вышел, глядя в пол.
Может, послушаться Валентину да бросить все к чертовой матери? Или
злополучное ружье
хозяину вернуть?
Тимофей с силой, по брови, насадил на голову фуражку и взмахнул колуном над
черной,
запревшей чуркой. Ничего, будет и на эту крапиву мороз...
8.
К стремянскому парому они добрались в полдень 9 Мая. Праздничными выглядели
не только
люди в селах, мимо которых они проезжали; после долгого ненастья в глубоком и
прозрачном небе
сияло солнце, будто из сундука вынутая и начищенная медаль. Отвыкшая от таких
наград земля еще
щурилась на солнышко, и вместе с ней щурились пожилые мужики, косясь на свою
грудь и пошире
распахивая по привычке надетые пальто, фуфайки и дождевики.
Ехали они втроем. Рядом с Сергеем сидел принаряженный Иона, а на заднем
сиденье, развалясь во
всю длину, лежал Джим и провожал настороженным взглядом пляшущие за окном леса и
перелески.
Сергей больше молчал в дороге. Закручивая в спираль первую весеннюю пыль, на
большой
скорости проносились мимо легковые машины. Был как раз сезон весенней охоты на
уток, и из многих
машин выглядывали собачьи морды, пузатые рюкзаки и мужчины в брезентовых
башлыках.
Иона всю дорогу был возбужден, иногда начинал даже гневаться и, распалив
себя гневом, много
говорил и пристукивал кулаком по колену. Дело в том, что перед самой поездкой в
Стремянку они
случайно узнали новость: оказывается, отец зимой был в городе - приезжал в
больницу за Артюшей
- и ни к кому не заехал. А еще дошел слух, что с самой осени у него живет зачемто
Алешка Забелин;
и будто теперь отец собирается брать в свой дом всех стариков, старух и всяких
бродяг-дармоедов.
- Значит, так, ученый ты наш, - в который раз брался составлять план Иона. -
Приезжаем в
Стремянку и ждем Тимку. Дома не показываемся. А приедет Тимка - все трое сразу
зайдем,
потолкуем с отцом. Надо же! Артюша ему дороже, чем сыновья и внуки...
Сергей про себя даже радовался, что отец не заехал, не увидел того бедлама,
который с самой
осени царил в доме. Они сразу не развелись с Ирмой, только разбежались по разным
комнатам, и эта
тягомотная жизнь длилась всю зиму и весну. К тому же Ирма неожиданно взялась за
ремонт. Она
привела из театра художника-декоратора, чтобы оформить квартиру по последней
моде. Декоратор
натащил из театра досок, мела и алебастра, привез формы для отливки каких-то
вензелей, а потом
бросил все и исчез, изобразив декорацию стройплощадки. Отец - мужик сметливый,
ему не скажешь,
что идет ремонт, когда все материалы уже пересохли, залежались и пропылились,
перед ним не
оправдаешься, что это не твоя затея. Наоборот, скажет, дожил сынок, жена
ремонтом занимается. А ты
в семье на что?.. Ему не объяснишь, какие теперь у них отношения. Не поймет.

Сергей даже Иону не
хотел лишний раз звать к себе, поэтому в Стремянку они поехали от магазина, где
договорились
встретиться.
И вот теперь за стеклами кабины тянулись родные места...
Когда впереди мелькнул паром на реке, а за рекой на какой-то миг блеснули
сквозь голые кроны
деревьев стремянские крыши, на Иону снизошла благодать.
- Вот и край наш, - неожиданно печально заговорил он. - Люблю подъезжать к
нему! Первое
прикосновение... Это, знаешь, все равно что утром выйдешь на улицу, и как-то
остро чувствуется...
Ну, запахи всякие, солнышко, воздух. Потом принюхаешься - и все пропадает...
Каждый раз думаю:
ох как заживу сейчас, как заживу!..
Он так же внезапно оборвал свою речь и отвернулся. Дог за спиной зычно
гавкнул.
Пустой паром стоял на той стороне и отчего-то оседал на один бок, держась за
трос, а возле грубо
сколоченного припаромка торчал хвост из шести легковушек. Мужчины в штормовках и
робах
суетились у воды и махали руками - похоже, просили переправы. Сергей встал в
очередь, но Иона
запротестовал, дескать, обгоняй и становись первым, паром-то по три машины
берет. А они подождут:
все равно где отдыхать. Сергей послушался и начал объезжать колонну по самой
бровке дороги, однако
усатый парень в пуховике бросился навстречу, поднял руки, заругался.
- В чем дело? - строго спросил Иона и вышел из машины.
- Куда без очереди лезешь? - закричал парень. К нему подскочили еще двое, и
оставшиеся на
берегу обернулись.
- Спокойно, - не глядя, бросил Иона и махнул Сергею рукой. - Проезжай!
Пропустите
машину!
- Но, ты, начальник, не дергайся! - парень качнулся к Ионе. - В бане все
равны, понял?
Среди брезентовых курток Иону легко было принять за начальника; костюмтройка,
небрежно
повязанный галстук, сверкающие туфли... Сергей включил заднюю скорость, однако
брат, наливаясь
гневом, скомандовал вперед. На него теперь обрушились трое охотников, не менее
разгневанных и
обозленных, - видно, долго ждали парома, но Иона их словно не видел, прошел
мимо, кивнув Сергею.
Кто-то схватил Иону за рукав, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не
подошел пожилой
мужчина в охотничьей куртке. Сергей услышал негромко брошенные слова:
- Они за мной... По дороге отстали, жду...
Охотники нехотя отступили, а брат вдруг обнялся с мужчиной, оба засмеялись.
Сергей проехал
мимо них, поравнялся с передней машиной. Навстречу молодцеватой походкой шагал
бывший учитель
Сергей Петрович Вежин, шагал и улыбался, раскинув руки для объятий.
- Дорогой мой профессор, - радостно сказал он таким до боли знакомым
говорком. - Вот ты
наконец и пожаловал. Заждались.
Он похлопал Сергея по спине, заглянул в глаза: и морщинки у прищуренных глаз
были те же,
новых не добавилось, словно не старел Сергей Петрович. Мужики у припаромка
косились в их
сторону, сплевывали в мутную полую воду, с надеждой глядя на кособокий паром.
Кто-то из них
кричал, потрясая кулаком другому берегу.
- Я загадал по дороге, - признался Сергей. - Если первая встреча будет
приятной - все
обойдется.
Сергей Петрович насторожился, а дог высунул голову из кабины и гулко
пролаял, роняя слюну.
- Твой? - бывший учитель похлопал дога. - Хорош теленок... А я себе двух
боксеров заводил,
так одного медведь порвал.
Они сели в машину Вежина. Иона вышел на припаромок и, смело встав среди
мужиков, махнул
кому-то на другой стороне.

- Неудобно получилось с очередью-то, - замялся Сергей.
- Ничего! - отрезал Сергей Петрович. - В родной дом едешь, и в очереди
стоять...
Ему хотелось что-то добавить, Сергей чувствовал это, но бывший учитель,
видимо, ждал удобного
случая. Сергей спросил об отце. Вежин покивал головой, соглашаясь с какими-то
своими мыслями, и
обернулся.
- Что с твоим отцом? Плохо... Собирает вокруг себя... Вроде дома убогих. А
что в Стремянке
творится - ему наплевать. Забыл, что и депутат. Ты, профессор, извини.. Но уже
терпенья не хватает.
Беда-то не только его - наша... Слыхал, гари пахать собирались?
- Слыхал.
- Так вот уже начали. - Вежин пристукнул кулаком по рулю. - Ударная стройка
нефтяников.
Хотят два совхоза строить. Один в Яранке, другой у нас, в Стремянке. В Яранку уж
техники нагнали,
материалы везут, а здесь хотят мост поставить... Но гари-то пахать -
преступление! Даже хуже -
вредительство! В прошлом году десять гектаров вспахали, озимой пшеницей засеяли
- нынче вон уже
болото стоит. Если к середине лета просохнет - хорошо... А хотят десять тысяч
под плуг! С другого
конца мелиорация шелкопрядник корчует, хотят травы сеять. У них с нефтяниками
вроде
соревнования: кто больше гарей захватит... Здесь, Сережа, надо пасеки разводить.
Целую
пчеловодческую республику создавать. Место-то благодатное.
- А что мой отец? - спросил Сергей. - Он что, против?
- В том-то и дело! - Вежин резко мотнул головой. - Пускай, говорит, сеют,
пашут. Дескать,
наконец-то вятские настоящей земли дождались... А кому она нужна, такая земля? Я
его нынче зимой
хотел с собой в Москву взять... Все-таки депутат райсовета. Ни в какую. Пришлось
одному ехать.
Кое-чего я добился. Уже решение есть организовать крупный пчеловодческий совхоз
на гарях. Да
нефтяники не уходят. У них свой интерес - подсобное хозяйство. И мелиораторы
торчат... Да,
профессор, теперь стремянские дела в столице решают...
Мужики все-таки докричались до того берега. Какой-то паренек взошел на паром
и погнал его,
вытягивая провисший трос. Водители засуетились, побежали к своим машинам. Иона
сел в "Жигули"
Сергея, вплотную подъехал к воде, вякнул сиреной. Вежин загнал свою машину на
паром, за ним
скользнули Иона и какие-то охотники на "Ниве". Один из них пнул колесо
"Жигулей".
- Вылазь, начальничек, паром тянуть!
Иона даже не возразил, вышел и спокойно встал к тросу. Сергей и Вежин
последовали за ним.
- А попробуй вытури их! - продолжал бывший учитель. - Теперь вышло - у всех
свой
интерес. Надо всей Стремянке нынче в стремя и гнать этих вредителей в шею! Пока
гари не изгадили.
Ведь здесь не просто пчеловодческий совхоз будет - племенное хозяйство. Наших
пчел и маток по
всей Сибири повезут, потому что никаких заболеваний нет. Кругом нозематоз,
варроатоз, а у нас
чистота. Ты сам подумай, профессор. Стремянка только-только жить стала. Мало мы
здесь
намытарились то с пахотой, то с леспромхозами?... А твой отец, Сережа, письмо в
газету написал.
Дескать, пчеловодство - дело ненадежное, а земля на гарях хорошая. Я знаю, кто
его научил.
Нефтяники, больше некому... Земля-то хорошая, да чтоб ее пахать, сначала
миллионы надо вложить в
мелиорацию. А пасеки ставь и заливайся медом. Чувствуешь выгоду, профессор? Если
чувствуешь,
убеди ты отца или хотя бы уйми его, чтобы нам не мешал.
- Мне так сразу трудно понять, - проронил Сергей, всматриваясь в
противоположный берег. -
Я давно не был...
- Вот и плохо, что не был! - отрезал Вежин. - Совсем от дома отбились. На
Стремянку вам
чихать. Ты хоть и профессор, а не забывай, где родился и вырос! Больно уж скоро
родину поменяли...

Чаще бы ездили, так и Василий Тимофеич, может, не такой был. Ладно, не обижайся.
Я твой учитель и
имею право сказать.
- Я не обижаюсь, - Сергей машинально перебирал трос. - Мы виноваты, что
говорить... Мне,
правда, трудно разобраться. Вот потолкую с отцом...
- Обязательно спроси, кто его письмо в газету писать научил. Фамилию спроси.
Сергей поглядел на затылок Вежина, на его руки: он всегда был таким -
сильным, уверенным и
прямым. И если ставил "двойку", значит, было за что. На Сергея Петровича не
обижались, при нем
робели...
- Я тебя потом с одним парнем здесь познакомлю, - пообещал Вежин. - Недавно
в Стремянку
приехал. Тебе с ним интересно будет.
Паром ткнулся в берег, мужики набросили чалки.
- Так ты понял меня, профессор? - Вежин приобнял Сергея. - Поговори с отцом.
- Хорошо, - буркнул Сергей, - только я, Сергей Петрович...
- Ну, кто так отвечает? Хорошо... Ты что такой квелый-то приехал? На родину
вернулся. Домой!
Тебе плясать надо, профессор!
- Я не профессор, - тихо сказал Сергей.
- Как это? А я слышал, ты нынче защитил докторскую...
- Нет... Долго рассказывать, - Сергей побежал к своей машине - сзади сердито
сигналила
"Нива". - Потом!
Вежин пожал плечами и забрался в свою машину.
9.
На День Победы с самого утра Заварзин ждал в гости Ивана Малышева. Накануне
встретил его в
Стремянке, возле старухи Солякиной. У Ивана никак не заводился мотоцикл, поэтому
избежать
Заварзина ему не удалось. В последнее время что-то случилось с Иваном: вроде и
не ссорились, не
обижали друг друга, но Малышев все норовил проскочить мимо. Кивнет на ходу,
отвернется - и
прочь. Однажды Заварзин специально остановился, поджидая Ивана на дороге,
замахал ему рукой, а
тот проскочил мимо, будто не заметил. И так был неразговорчивый, тут же вообще
замолк,
посматривает виновато и часто-часто моргает, словно слезы смаргивает. Когда
Заварзин прихватил его
у мотоцикла, Ивану просто деваться некуда было, кое-как разговорился. Да и то
нехотя, через силу.
Оказывается, никуда он больше не ездил и не писал по поводу сожженной избы, и
ничего не хочет.
Пускай, мол, все будет, как есть. Что теперь старое ворошить и этих ребятишек
дергать. На все божья
воля... Последняя его фраза насторожила Василия Тимофеевича, поскольку стояли
они возле двора
старухи Солякиной, набожной и уединившейся в своей избушке. Но Заварзин
промолчал тогда и
пригласил его в гости на День Победы - все-таки воевали вместе. Иван так же
нехотя согласился, но
вот уже дело к обеду, все готово и на стол собрано, а его нет.
Заварзин не вытерпел и поехал в Стремянку. Ездил он теперь на "Волге",
поскольку старца
Забелина, который теперь жил у Василия Тимофеевича, на мотоцикле не повезешь, и
уже привыкал к
ней, как привыкают к молодому, только что объезженному коню. К тому же дорога
еще не просохла,
машину кидало и заносило на поворотах. Заварзин выехал на стремянскую улицу и
сразу заметил
мотоцикл Ивана. Он опять стоял около Солячихи, и стоял давно - грязь успела
высохнуть, прикипеть
к металлу. Это лишь усилило подозрения. Лет десять назад Солячиха ушла от сына,
вернее, осталась в
старой избе, когда сын построил новый дом на задах своей усадьбы. И к ней со
всего села потянулись
старухи и стареющие женщины. Собирались будто на посиделки-беседы, впрочем, так
оно и было, но
по религиозным праздникам молились. В свою председательскую бытность Заварзин,
составляя
справки и отчеты, указывал, что на территории его сельсовета всего пять-шесть
верующих
православных и еще кержак Ощепкин. Так что никаких хлопот с атеистическими
беседами никогда не
было. Старушки молились каждая сама по себе, по своим избам, и только с
уединением Солячихи с
Заварзина потребовали в райисполкоме, чтобы он поставил ее избу на учет как
молельный дом.

- Да нет у меня молельных домов! - доказывал Василий Тимофеевич. - У нее не
молятся.
Собираются, разговаривают, сам проверял.
Стремянские старушки ходили молиться в другое место - к старой, обгоревшей
церкви. Если
была хорошая погода, они собирались на солнцепеке под стеной, рассаживались на
пустые винные
ящики, ставили на полочку икону, зажигали свечки, а все остальное, было похоже
на обыкновенные
посиделки. Вспоминали ранешную жизнь, давно умерших односельчан, предавали
анафеме Алешку
Забелина и поругивали нынешнее беспутство.
Заварзин постучался к Солячихе, шагнул под низкий, по-старинному, дверной
проем.
- С праздничком, - сказал он и снял кепку.
Иван сидел за столом и на холстинке раскатывал восковую свечу. Он ничуть не
смутился, что его
застали за таким необычным делом, подрезал ножом кончик свечки, попробовал, как
она стоит.
Солячиха поставила на полку блюдо с крашеными яйцами, накрыла полотенцем и както
нехотя подала
табурет.
- Садись, Василий...
- Я не рассиживаться пришел! - весело сказал Заварзин. - Хочу вот гостенька
твоего к себе
позвать. Обещался он ко мне заехать, да, видно, ты, Николаевна, крепко его
приголубила!
И засмеялся, погрозив пальцем.
- Меня приголубливать не надо, - сказал Иван хмуро.
- Ты же сулился, Иван...
- Праздник нынче, - пояснила Солячиха. - В церковь пойдем.
- Так сегодня еще День Победы! - напомнил Заварзин. - Ты что, Иван, забыл?
- Ничего я не забыл, - буркнул Иван и взялся за другую свечу. - Все помню...
Не поеду я.
Заварзин пожал плечами, тронул скобку двери.
- На нет - и суда нет. Бывайте здоровы.
Обида взяла за горло, свело скулы. Иван догнал его во дворе, остановился,
привалившись к
воротному столбу.
- Не обижайся, Тимофеич... Надо же и мне к какому-то берегу подгребать.
- Слушай, Иван, переезжай ко мне жить? - вдруг предложил Заварзин. - Места
хватит. Не твой
это берег, куда ты подгреб-то...
- Я здесь не со старухами, - многозначительно сказал он. - Мне сейчас лучше
стало... Ты уж
не обессудь.
- Я ведь не осуждаю тебя, Иван... Думал, мы с тобой и избой твоей повязаны
были, и войной, да
и...
Иван согнул шею, сжал огромные кулаки.
- Мне, Тимофеич, веры не хватает... Все есть, а веры нет, и избы своей нет.
Я уже себя боюсь,
Тимофеич! - оправдывался Иван.
Заварзин поехал, а Иван сделал несколько шагов следом, замахал руками и
замер, широко
расставив ноги. Василий Тимофеевич гнал машину вперед и долго еще ощущал спиной
его тяжелый
взгляд и удерживал себя от желания оглянуться.
Всевозможные комиссии и проверки наезжали теперь в Стремянку чуть ли не
каждую неделю.
Вежин съездил в Москву, помотался по начальству в области и словно муравейник
расшевелил. К тому
же и сам Заварзин этому помог. Еще в апреле приезжал человек из газеты, в Яранке
у нефтяников был,
потом к Заварзину пришел, дескать, ты депутат, расскажи-ка, что ты про свою
землю думаешь.
Василий Тимофеевич все и рассказал. А потом статья вышла в газете - с подписью -
"В. Заварзин,
депутат райсовета". И после этого все приезжающие по делам люди обязательно
заходили к Заварзину,
расспрашивали, уточняли, словно сомневались в статье, или, наоборот, жали руку и
благодарили. А в
Яранке всю весну постоянно работали ученые, смотрели гари, копали землю, летали
над
шелкопрядниками на вертолетах и ходили пешком по дворам, спрашивая о цветах, о
медосборах и
урожайных годах. Пасечники в свою очередь тоже спрашивали, беспокоились за свои
пасеки, но
ученые еще и сами не знали, что станут делать со стремянскими гарями, - то ли
осушать их, то ли
сразу пахать или, может быть, разводить пчел.

Всю обратную дорогу Иван Малышев не выходил из головы у Заварзина. Он хорошо
помнил их
последний разговор и даже вину свою чувствовал за то, что помочь не смог.
Состоялся он через месяц
после яранского события, когда Иван приехал к нему аж черный.
- Заявление в суд подал, а рассматривать отказались, - объяснил он. -
Говорят, изба много лет
без присмотра стояла, обветшала и сгнила. Материальной ценности не представляет.
Они в суде только
материальные ценности могут рассматривать...
- Как - сгнила? - удивился Заварзин. - Я могу подтвердить!
- А так!.. Семьдесят пять лет отстояла, значит, сгнить ей положено. Попробуй
докажи теперь,
избы-то нету!.. Этим ублюдкам десятку штрафа выписали, на всех. За нарушение
пожарной
безопасности. Я тем и умылся... И то школа платить будет.
Иван помолчал немного и вдруг закричал:
- Все! Мы уже здесь не хозяева! Они - хозяева! Кто приедет - тот и хозяин!..
А ты, Тимофеич,
пожалел их, в суд не подал!
- Я не из жалости в суд не подал, - сказал Заварзин. - Они приводили
прощения просить, я не
простил... Думал, пускай под страхом походят. Они страху-то не знали еще,
Иван... А потом, в драке и
я виноват. Я музыку ихнюю чуть не разбил, когда они плясали там. Вышло, я первый
начал...
- А вообще правильно сделал, что не подал, - Малышев сплюнул. - Я вот подал
и только
расстроился.
- Давай прокурору напишем?
- Что напишем? - опять взъярился Иван. - Для них изба ценности не
представляет. Сейчас все
на рубль взвешивают... Стал в суде говорить, так сказали: я - нервный... На кого
писать? Ну набросят
еще десятку штрафа, чтоб от меня отвязаться. Да еще кляузник, скажут! За гнилую
избу - три шкуры
дерет... А мне денег не надо, судить хотел, по закону...
Заварзин не знал, что посоветовать, сам за голову брался, хотя был депутатом
и в законах
разбирался.
- Если бы твою избу спалили, ты как? Тоже без нервов? - продолжал Малышев. -
В
Белоруссии у меня никого, в этом райцентре я так и не прижился, как будто не в
своей квартире - у
чужих ночую... Ни дома, выходит, ни родни... Куда мне? Куда, Тимофеич?! Ведь это
же срам, к
старости без своего родного угла...
И никто не смог успокоить его в Стремянке. А вот старухи утешили,
приголубили... Или подался
к ним, потому что своей горячности боялся? Не хотел на зло отвечать злом,
поскольку, видно, по уши
нахлебался этого зла в жизни, нагляделся на него в оккупации. Но кто его не
хлебал-то? Взять Алешку
Забелина. Не пошел ведь к старухам. А жизнь-то прожил соленую и ржавую, как
бросовая селедка.
Только говорят в Стремянке, мол, не пахал, не сеял - легко жил. Потому до сих
пор и зовут - не
величают, Алешка да Алешка. Но кто знает, как он страдал и как мучился?
Может, у Ивана от жизни такой вся вера в нее кончилась? Может, и вера
изнашивается, как
единственная, сопревшая на плечах рубаха? И тогда человека тянет к богу, к вере
в жизнь призрачную,
неземную?..
Перед праздниками Тимофей рассчитывал отправить катер с Мишкой Щекиным вверх
по реке, а
самому пойти вниз, чтобы заскочить к отцу домой, куда обещали приехать Иона с
Сергеем. Однако
звонок Твердохлебова спутал все планы. Начальник инспекции распорядился
встретить двух
уполномоченных из Москвы и сопровождать их по реке. Последнее время отношения с
Твердохлебовым испортились, и причиной тому была все та же проклятая труба...
Тимофей прикинул, как все это объяснить жене, поскольку обещал свозить ее на
моторке за
колбой в выходные, и пошел к милиции, куда должны были подъехать эти двое
уполномоченных.

Ладно, жене еще объяснить можно, а что сказать братьям? Скажут, сам затеял
аврал, собрал всех, и в
кусты... Неожиданные гости наверняка опять заинтересовались делом, связанным с
трубой. С той
поры, как Тимофей нашел ее и задержал "звонаря", прошло более полугода, но шум
вокруг не утихал.
Труба, давно ржавела на дне, отпущенный под расписку Сажин больше не стрелял, а
эхо все еще
разносилось не только над рекой - больше над сушей, и, бывало, "громыхало" так,
что "закладывало
уши".
На следующий же день после обнаружения браконьерской "царь-пушки" Тимофей с
милицией
выехал искать и ликвидировать тайную перевалочную базу, которая оказалась вполне
легальной базой
отдыха нефтепромысловиков. На берегу стояли небольшие, словно игрушечные,
коттеджи со
спортивными площадками, каруселями для ребятишек, двумя банями - русской и
сауной, сараями, где
хранились прогулочные лодки, велосипеды и парусно-моторная яхта. Все это было
огорожено высоким
забором, охранялось двумя цепными овчарками и четырьмя здоровыми мужиками, двое
из которых
числились прачками, один сторожем и один - старшим оператором
нефтеперекачивающей станции.
Тут же была и спецмашина с красной полосой, на которой сейсморазведочная
экспедиция возила
обычно взрывчатку.
Всяких видел Тимофей, но такие наглые граждане встречались очень редко.
Любой браконьер
храбрился, пока чувствовал волю и оружие в руках. Стоило ему прижать хвост, как
он тут же сдавался,
раскаивался и готов был землю жрать. Эти же мужики, увидев, что окружены
милицией и
сопротивление бессмысленно, все-таки похватали ружья и два карабина, забрались
на крыши и
заявили, что никого на территорию базы не впустят до тех пор, пока не приедет их
начальник, что они
все тут охраняют государственный объект, а вы-де не милиция - переодетые
хулиганы-налетчики.
Пришлось вызывать прокурора, но и ему заявили, что не впустят, поскольку
подчиняются только
своему начальству. И лишь когда растерявшийся было прокурор дал санкцию
применить оружие и
взять базу штурмом, мужички кое-как сдались. При обыске нашли более тонны
соленой, вяленой и
копченой осетрины, центнер черной икры, мороженые туши лосей, мешки с сетями и
самоловами.
Бакенщик Сажин опознал в мужиках тех самых людей, что заставляли его подавать
сигналы, однако
мужики напрочь отказались и от икры, и от осетрины и сохатины. Не наше, и все
тут. А чье - не
знаем.
Следствие было долгим и нудным, как ночная зубная боль. Припертые к стенке
браконьеры стали
потом клясться, что все это добывали себе и ни с кем не связаны. Вели они себя
по-прежнему нагло, и
Тимофей чувствовал, что за ними стоит такая сила, которую местным следователям
не переломить.
Сажин теперь был главным свидетелем и почти героем; его возили на всякие
следственные
эксперименты, опознания и очные ставки даже в город. Силу эту Тимофей ощутил,
когда начальник
инспекции стал хвататься за голову. Бывшего начальника арестовали и теперь
грозились арестовать и
нового за попустительство и беспечность. Но в результате, когда дело о
браконьерстве передали в
областную прокуратуру, чуть-чуть не арестовали Тимофея.
- На кой черт ты трогал эту трубу! - в отчаянии спрашивал Твердохлебов. - Ты
сидишь тут и
ничего не понимаешь! Ничего! Для тебя все это розовые картинки, кино!
Тимофея до конца следствия временно отстранили от работы и чуть ли не под
домашний арест
посадили.
- Достукался, - корила Валентина. - Довыслуживался, дурак! Погоди, тебе
такое еще пришьют
- в тюрьме насидишься. Детей осиротишь, по миру пустишь...

Тимофей кряхтел, но терпел и помалкивал. Что уж тут скажешь, если пока все
так и выходит.
Начальнику милиции вкатили служебное несоответствие должности, прокурору -
выговор, за то, что
он якобы нарушил законность, когда задерживали тех мужиков.
Всю зиму Тимофей просидел дома в каком-то отупении.
- Из меня же ваньку делали, - жаловался он начальнику милиции, с которым
сдружился, как с
товарищем по несчастью. - А я-то, дурак, бегал, задерживал, протоколы писал...
- Ничего, мы с тобой еще этим гадам навешаем, - уныло подбадривал начальник.
- Мы их
выведем на чистую воду!
И рассказывал о последних новостях в следствии. Хоть и запирались взятые с
боем мужички, но в
областной прокуратуре попался толковый следователь, который раскручивал виток за
витком весь этот
браконьерский трест, набрасывал петли на шеи вельможных "нефтяных королей".
Когда оставалось
лишь затянуть ловчую сеть и выбрать улов, "нефтяные корол

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.