Жанр: Драма
Рой
... по трубе и нагреб целую горсть пыжей и
картонных прокладок.
В следующую секунду, озаренный догадкой, он выскочил из трубы и огляделся.
Затем, скользя по
откосу, спустился, к лодке, схватил изъятое ружье, патроны и вскарабкался на
берег. Труба была
длинная, метров двадцать, и одним концом смотрела вдоль речной излучины. Он
зарядил ружье и,
вставив ствол в черное жерло, спустил курок. Мощный гул пронесся над рекой,
отзываясь раскатистым
эхом в лесах на другой стороне. Вдруг стервенея, он пальнул из другого ствола и
сел у трубы,
прочищая пальцами звенящие уши. Мужики у стога выпрямились, насторожились, о
чем-то
заговорили, но оглушенный Тимофей не расслышал. Он вскочил и побежал к трактору.
Дождь
кончился незаметно, рваный лоскут тучи снесло на юг, и у самого горизонта
забагровело солнце.
Мужики оказались знакомыми и, похоже, догадались, в чем дело: о загадочной
природе грохота
рассуждали по всей округе. Без долгих разговоров, под удивленные восклицания,
они отцепили стог и
поехали за Тимофеем. Однако тракторист, увидев, что труба лежит в запретной
зоне, заезжать на нее
отказался наотрез. На табличках возле нефтепровода указывалась круглая сумма
штрафа. Тогда
Тимофей сам сел за фрикционы, въехал в запретную зону и, упершись передком
трактора, покатил
трубу в реку. Он морщился от напряжения и ярости, будто не трактором - руками
сваливал
ненавистную железяку. Труба с грохотом обрушилась под берег и сгинула навеки в
холодной осенней
воде.
Тимофей закурил, постоял на берегу, ощущая радостное облегчение, и спросил у
мужиков
бензина. Те развели руками и заторопились ехать, сгорая от желания поведать
разгадку браконьерской
пушки. Когда трактор вернулся к стогу, Тимофей осмотрел место, где лежала труба,
прошелся по
испохабленной, заваленной железом и обрывками тросов отторгнутой земле и здесь,
под жестяной
крышей раздавленного гусеницами вагончика, обнаружил тяжелый полиэтиленовый
сверток. То, что
было в нем, угадывалось сразу - одностволка с обрезанным прикладом. Он вернулся
к обрыву и сел
на пустой бак. Теперь можно доложить Твердохлебову, что "царь-пушки" на участке
больше не
существует, а значит, приходит конец "царь-браконьерам".
Он не успел додумать эту приятную мысль, потому что следующая вдруг ожгла
сознание. Он аж
застонал от злости и досады. Да будь он хоть на каплю умнее, можно было взять с
поличным и
пушкаря! Устроить засаду у трубы - и он в руках!
Надо же было сдуру, не обдумав, столкнуть эту трубу! Да если бы чуть вовремя
шевельнуть
мозгами, можно было такую игру с браконьерами затеять - все бы в один день
вляпались! Пальнуть
разок самому и поджидать потом любителей осетринки на ямах вверху реки. Так
сказать, ложный
сигнал - и бери их голыми руками. А теперь ни сигнальщика, ни игры...
- Здорово, Тимофей, - вдруг услышал он за спиной голос бакенщика Сажина. -
Ты чего
горюешь?
- А, мать их за ногу... - ругнулся Тимофей и, обернувшись, замолк. Сажин-то
на выстрел
пришел! А раз пришел, значит, знал, откуда грохот! И наверняка не первый раз
приходил...
Но ведь когда бесполезно искал, откуда бьет "царь-пушка", спрашивал у
Сажина! Еще и
посмотреть просил, послушать - все-таки целыми днями у воды и на воде. Сажин не
сказал, пожал
плечами, мол, сам диву даюсь. А знал. Зная! Даже видеть мог: до избушки
полкилометра.
- Да вот, бензин кончился, - сдерживаясь, проронил Тимофей. - Не одолжишь до
дому
дотянуть?
- Почему не одолжить, - степенно сказал Сажин. - Налей... А что здесь на
тракторе делали?
Ишь, на полосу отчуждения заехали... Ну, а если б нефтепровод порвали?.. Эти
заезжали? - Он
кивнул на трактор со стогом.
- Эти, - сказал Тимофей и встал. - А ты не слышал, сейчас вроде грохотало?
Два раза?
- Вроде слышал, - сказал Сажин. - Я как раз в избе был, дождь пошел...
Придется протокол
составить и штрафануть. Пойдем остановим, свидетелем будешь.
- Погоди, Сажин, - Тимофей подошел к нему в упор. - Это я на нефтепровод
заезжал. Трубу
спихнул. Ты трубу здесь видел?
- Да вроде была труба, - пожал плечами Сажин. - Что ж тогда, на тебя
протокол писать? Я же
за дюкер отвечаю, охранять поручено. Что ж ты, рыбнадзор, реку-то пакостишь?
Трубу свалил... А
если бы порвал...
- А если бы да кабы! - отрезал Тимофей. - Кто здесь в трубу стрелял? Ну?
Только не ври!
- Откуда же мне знать? - удивился бакенщик. - Тут народу бывает... Сам
знаешь.
- Я-то знаю. - Тимофей показал одностволку. - Чья игрушка?.. Сажин,
предупреждаю: говори
как на духу. Ты мой характер знаешь, так что не крутись. Твоя работа?
- Чтоб я этим гадам сигналы подавал?.. Они меня и так затуркали: накорми,
дай табаку, ночевать
пусти... Проходной двор.
Тимофей знал Сажина лет восемь, с тех пор, как стал работать в инспекции.
Был даже случай,
когда Тимофей выдал ему удостоверение внештатника: все равно на реке торчит,
хоть попугивать
будет. Но Сажин никого не попугивал, поскольку мужик был смирный, медлительный,
молчаливый!
Жил он там же, в избушке, держал небольшую пасеку и, кажется, собирался на
пенсию. Удостоверение
пришлось отобрать, хуже того, одно время Тимофей стал подозревать его в
браконьерстве. Ямы ему
все ведомы, причина, по которой он на реке от ледохода до ледостава, -
серьезная, рыбу сбывать
очень просто: к любому теплоходу причалил на ходу, продал и отвалил. Однако,
последив за ним,
Тимофей отмел все подозрения. Бакенщик все свободное время торчал на пасеке.
- Ладно, - сказал Тимофей. - Поедешь со мной в милицию.
- С какой стати? - буркнул бакенщик. - У меня дел хватает.
Тимофей принес бинокль из лодки, посмотрел в сторону пристани и сквозь
прибрежный тальник в
излучине четко различил катера и лодки у причала. Напрямую от дюкера до
райцентра было не больше
полутора километров.
- Поедешь, - сказал он, - теперь уж точно поедешь. Пушкарь!
Бакенщик подумал, покосился на сверток с одностволкой, огляделся по
сторонам, словно
поджидая кого, и нехотя согласился ехать. Они сходили за бензином, и пока
Тимофей подключал бак к
моторам, накачивал помпой горючее, Сажин все вертелся, ерзал на сиденье,
вскакивал, стараясь чем-то
помочь, лазил по лодке взад-вперед.
- Не дергайся, - предупредил Тимофей. - Ты мне мешаешь.
И стал заводить первый мотор. Дернул шнур стартера раз, другой, третий и,
когда двигатель за
бурчал, выбросив из воды дымное облако, на какой-то миг, краем глаза, увидел,
как бакенщик
поднимает над бортом сверток с найденным ружьем. Тимофей наугад бросился на
Сажина, успел
перехватить сверток и сшиб попутчика с сиденья.
- Сволочь! - процедил Тимофей, прижимая Сажина стволом ружья к полу. - Что,
улика глаза
мозолит? Отпечаточки пальцев-то твои! Твои! А я думаю, что ты вертишься, как
вошь на гребешке.
Не запуская второго мотора, Тимофей сел за руль, положил сверток рядом и
включил скорость.
Подъезжая в сумерках к пристани, Тимофей осмотрелся: рыбнадзоровского катера
не было,
значит, еще не вернулся Мишка Щекин. А Тимофею очень хотелось немедленно
рассказать, как он
взял и "расколол" браконьерского звонаря, как вывел на чистую воду смирного,
ничем не замаранного
бакенщика. Для Щекина это будет не очень-то весело, поскольку он сам характером
отчасти напоминал
Сажина - молчун и тихоня, мухи во рту спят. Капитан рыбнадзоровского катера хоть
и имел
удостоверение вместе с правом составлять протоколы, однако хорош был только за
штурвалом. С
браконьерами же становился каким-то мягким и нерешительным. Случалось, что после
шумной
стычки, когда у задержанных браконьеров были отобраны уже и сети, и улов, и
мотолодки, и когда
Тимофей садился писать протокол, Мишка отзывал его в сторону и начинал
уговаривать, чтобы отдать
мужикам рыбу. Дескать, мужики ехали в такую даль, мерзли, мокли; у них теперь и
так неприятностей
по уши, да плюс штраф за каждый хвост. Это не считая конфискованной в пользу
государства лодки с
мотором. Пускай хоть рыбешки домой привезут, бабам и ребятишкам. А то ведь на
них и бабы
ополчатся, а городские бабы жесткие, больше никогда на рыбалку не пустят.
- Вот и хорошо! - отвечал Тимофей, - Наука будет!
- Но ведь нельзя же, чтобы так вот, в один раз человека по горло в землю
загнать, - протестовал
капитан. - Как-то больно уж лихо, не по-человечески...
Тимофей на уговоры не поддавался и поначалу грозился написать докладную в
инспекцию, чтобы
капитана уволили, как непригодного к работе, но не писал, и потом стал в какойто
степени ценить
Мишку Щекина. Тот создавал ему своеобразный противовес, иначе, разгоряченный
погоней и азартом
задержания, Тимофей давно бы остервенился и крошил всех налево и направо,
одинаково наказывал и
старых, и молодых, и начинающих браконьеров от соблазна, и прожженных наглых
хапуг. Браконьеры,
как и люди вообще, были разные.
На уговоры он не поддавался, однако проходила горячность, и от Мишкиных
рассуждений
светлел разум. Уже потом, дома, вспоминая эпизоды задержания, вспоминал лица
нарушителей и часто
соглашался со своим капитаном.
Уличенный бакенщик, просидев всю дорогу в задумчивости, возле пристани
оживился, завертел
головой. Тимофей причалил, примкнул лодку и, заперев багажник с изъятыми
снастями, взял под
мышку сверток с ружьем. На берегу, почему-то жалея Сажина, он посоветовал:
- Ты только расскажи там все, как на исповеди. Кто просил стрелять, фамилии.
А может, тебя
заставляли? Может, силой вынудили?
- Что - заставляли? - насторожился Сажин.
- Да оповещать-то, что я в рейд въезжаю.
- А я никого не оповещал, - пожал он плечами. - Я еду протокол на тебя
составить.
Тимофея от такой наглости аж подбросило:
- Ух т-ты... И ружье ты за борт не выбрасывал?!
- Нет, - бакенщик повертел головой. - Ты что? Никто же не видел. Я тебя
застукал с
трактором на нефтепроводе, мужики видели, подтвердят. А ты со зла меня
оговариваешь.
Стиснув зубы, Тимофей выдвинул кирзовую наганную кобуру со спины на живот и
скомандовал:
- Шагай вперед. И не дергайся.
Бакенщик пошел. Тимофей увидел его морщинистую, дряблую шею, грязноватый
ворот рубахи,
узкую, сутулую от сидения в лодке спину - жалкая была спина. Сажин считался
застаревшим
бобылем, хотя летом у него жила какая-то женщина, будто приезжая жена: говорят,
есть теперь и
такие...
- А побегу, неужто стрелять будешь? - спросил бакенщик, не оборачиваясь. -
Неужто рука
подымется?
- Давай попробуем, - хмуро буркнул Тимофей. - Беги.
Сажин усмехнулся и, заложив руки за спину, побрел вдоль улицы.
Тимофей прекрасно знал, что не сможет выстрелить и что наган, положенный ему
для
самообороны, не больше чем украшение или пугало. Однажды он задержал двух
браконьеров с мясом
лося, взял с поличным. Браконьеры похватали ружья и попятились к кустам, держа
его на прицеле. А в
кустах побежали. Тимофей вынул револьвер и ринулся догонять. Едва он достиг
кустов, как оттуда
ударил выстрел и картечь посекла ветки над головой. Волна ярости и какого-то
безрассудства окатила
голову. Он пригнулся и пошел прямо на невидимого стреляющего. Но браконьеров в
кустах уже не
было, они вырвались на луговину и убегали к реке. Ружья были в руках, причем
один постоянно
оглядывался и вскидывал стволы - то ли припугивал, то ли в самом деле хотел
выстрелить..
И нервы не выдержали. В очередной раз, когда браконьер поднял ружье, Тимофей
упал на колени,
вскинул револьвер и поймал его на мушку. Оставалось лишь надавить на спуск, но
именно в этот миг,
когда отчетливо увидел человека, вернее, его грудь, перечеркнутую мушкой, и
каким-то неведомым
чувством понял, что если выстрелит, то обязательно попадет, причем уложит
наповал, - именно в это
мгновение он понял, что не сможет стрелять, потому что убьет.
И в других ситуациях, когда было необходимо применить оружие, в памяти тут
же возникала
человеческая грудь, поднятая на мушку. Подчиняясь неуправляемому инстинкту,
Тимофей палил в
воздух. Даже когда выстрелом в упор ему продырявили полу дождевика и борт лодки,
он не смог
подавить этот инстинкт. Рука поднялась, но только в воздух, и револьверный
барабан опустел в
мгновение ока, избавляя его от искушения.
Ни одна живая душа не знала об этом. Он скрыл ту историю с погоней, даже
своей жене не
рассказал.
Тимофей сдал бакенщика дежурному, рассказал ему о трубе и обо всем, что
произошло.
Дежурный посадил Сажина в "телевизор" - комнату шириной в решетчатую дверь - и
стал
названивать начальнику милиции, чтобы вызвать следствие и сообщить радостную
весть...
Дома Тимофея ждал хор: пять дочерей ревели в один голос, сидя и стоя в
разных углах квартиры,
и только младшенькая, груднячка, вертела головенкой и лупала синими глазами.
- Что за шум, а драки нет? - весело спросил Тимофей и встал посередине избы.
- На кого
протокол составить?
И рев мгновенно смолк, словно выключился. Дочери бросились к отцу, облепили
со всех сторон, а
старшая, восьмилетняя, невеста уже - как он ласково думал о ней, - с разбега
бросилась на шею и,
повиснув, потянула к полу.
Но зато с места в карьер заревела младшенькая.
- Ребенка напугал! - взметнулась жена. - Чего орешь, протоколыцик?
Тимофей понял, что Валентина не в духе. Он потрепал, пощекотал небритым
подбородком своих
девок, достал из рюкзака горбушку, которая тут же была поделена с веселым
гвалтом.
Жена хмыкнула, расстегнула пуговицы на кофте и дала ребенку грудь. Дочь
мгновенно умолкла,
надув щеки и поглядывая на отца плутовскими глазенками. Тимофей, не разматывая
портянок,
подошел к ней и потрепал за носик-пуговку.
- Чуть заревела - грудь суешь, - сказал нарочито ворчливо. - Потом ночами
спать не будет, и
сама с ней...
- Я и так не сплю! - бросила жена. - На тебя бы такую ораву навесить...
Воспитатель нашелся.
Бродяга...
Девчонки лакомились хлебушком, посланным зайчиком, глядели весело, лезли к
отцу. Тимофей
сел на табурет, раскрутил портянки и вдруг подумал, что жизнь у него - как этот
кусок хлеба. И
радости, и сладости-то в ней - лишь наскучавшиеся дети; остальное же все
пропахло бензином,
речной тиной, дымом, провоняло чужой рыбой и пoтом. Он, как всегда, пожалел, что
нет у него сына.
Сейчас бы посадил на колени, дал бы револьвер посмотреть, пощелкать курком, или
бы пошел с ним
колоть дрова: чурки валялись с весны, почернели, запрели - колуном не
возьмешь...
- Дай поесть, - попросил он. - С утра голодный...
- Где был, там и проси, - буркнула жена.
Старшая дочка кинулась к печи, загремела посудой; вторая стала резать хлеб,
третья достала
ложку, прибор с перцем и горчицей - отца после рейдов всегда кормили всем миром.
- Я раньше никак не мог, - виновато сказал Тимофей. - Между прочим, трубу
нашел. И
пушкаря. Знаешь, кто стрелял?
- Не мог он! - передразнила жена. - А я могу? Одна с оравой? Они вон тебя
каждый вечер
ждут!.. Дрова не колоты, сена не хватит... Ты накосил отавы? Накосил?
- Накосил, - соврал Тимофей. - Стожок поставил воза на два.
- Хоть бы не врал-то, - отмахнулась Валентина. - Коса, грабли дома лежат -
накосил...
В сенцах длинно заскрипели половицы: видно, теща откуда-то пришла и теперь
стоит под дверью,
слушает.
- Ну чего ты разворчалась? - добродушно спросил Тимофей. - Я говорю, трубу
нашел, из
которой сигнал подавали, и ружье... А дрова я переколю. Поем вот и махом, до
ночи!
- Во как сыта! - жена показала на горло. - Только и слышу посулы... А
ребятишки без отца
растут! Где ты шатаешься?
- На работе был...
- Я не знаю: на работе, по бабам ли, - жена дернула головой. - Настрогал
ребятишек полну
избу, а сам болтаешься!
Тимофей понюхал наваристый борщ, зажмурился и взял ложку. Девчушки расселись
вокруг стола,
глядели - наглядеться не могли.
- Мы с тобой еще одного строганем. Сына! - сказал Тимофей и подмигнул жене.
- Чтобы
мужик в доме был.
- Хватит! Спасибо! Под ружьем не заставишь! - Валентина отняла дочь от
груди, унесла в
спальню.
Теща умышленно громко затопала ногами, прихлопнула сеночную дверь и вошла.
- Ох, умаялась, - сказала она и села, растопырив грязные руки. - Ботву
собирала... У всех
огороды-то убраны, токо у нас стоит... У свата был?
- Не был, - буркнул Тимофей.
Теща побултыхала руки под умывальником, пошла к внучке в спальню,
заворковала оттуда:
- Ах ты, моя голубушка. Глазоньки-то какие светлые, а личико румяное, а
губки-то розовые...
- Ишь, дети-то, глядят как на диковину на батю своего., - сказала жена. -
Глядите-глядите, а
то сейчас опять хвост трубой и...
- И побегу! - рассердился Тимофей. - У меня работа такая, служба! Мне деньги
платит
государство!
Он хлебанул несколько ложек, зажевал огурцом, чтобы унять пожар во рту, и
увидел сопливый
нос третьей по счету дочери.
- Опять? - строго спросил он и поймал ее за нос. - Ну?
- Больсе не будю-у! - пропищала дочка, но глаза сияли. Тимофей вытер пальцы
штаны и взял
ложку.
- Смотри, Марья, - предупредил он. - Сопливую-то замуж не возьмут.
- Не Марья она - Наташа, - поправила жена.
- Я - Натаса, - сказала дочь и показала на сестренку: - Она - Малья.
- Дожился, папаша, - не отступалась Валентина. - Забыл, как детей зовут.
- Да где ж их упомнить? - засмеялся Тимофей. - Ты и сама путаешь... Слышь, а
стрелял-то
Сажин. Помнишь, заезжали как-то?.. Он, стервец... В милицию сдал... От бати тоже
ничего? Слышь, с
батей плохо у нас. Надо ехать к нему, разобраться.
- Вечно у вас так, - отмахнулась жена. - Вы, Заварзины, хорошо-то жили
когда? Как люди?
Путаники... Порода у вас такая.
- Ах ты, солнышко наше ясное, - доносилось из спальни. - Лебедица ты белая!
Ишь, вся в
мамочку родимую, как две капли воды...
Теща безбожно врала: все шестеро дочерей, одна к одной, были похожи на
Тимофея. Материного
и в помине не было, и это всегда радовало Тимофея. По старой примете дочки,
похожие на отца,
должны быть счастливыми. Впрочем, это и Валентину радовало, но только в мирные
времена.
Они были ровесниками, но Валентина казалась Тимофею старше - по бабьему
рассудку, по
заботливости и предусмотрительности. Но случалось днем, когда между ними
проскакивала искра,
Валентина менялась, как небо в грозу. Она носилась по квартире, гремела мебелью,
ведрами, хлопала
дверями, и если под ноги в этот момент кто-то попадал и, отлетев, начинал реветь
- а как правило
солисту тут же дружно подтягивал хор, - Валенина в отчаянии вздымала руки:
- Да чтоб вы попередохли, заварзинское отродье! Навязались вы на мою душу,
ироды горластые,
напасти на вас нету!
Горластые ревели еще пуще, и вместе с ними начинала плакать теща, потом сама
Валентина.
Тимофею в такие минуты тоже хотелось уйти куда-нибудь и пореветь. Однако
Валентина вытирала
слезы и принималась успокаивать ребятишек.
- Ну-ка, тихо! Я кому сказала? Сейчас папке скажу - протокол составит.
И улыбалась при этом - тепло, ласково, долгожданно, словно солнышко после
дождя.
- Ты бы хоть съездила когда со мной, - сказал Тимофей, доедая борщ: девчонки
подставляли
тушеную картошку. - Посмотрела бы сама, что творится.
- Еще чего - съездила! - огрызнулась жена. - Мало тебя одного там... Хоть бы
раз за
клюквой свозил! Бабы вон ведрами прут, а у нас опять ни ягодки.
- Клюквы я наберу! - отрезал Тимофей. - Брусники же привез? Привез. И
смородину
привозил.
Тимофей достал сигареты и сгорбился у печи, скрючив босые ноги. Дарьюшка
забралась на
колени и попросила показать на пальцах зайчика. Он показал, и все дети
засмеялись.
- Сил нету, - вздохнула Валентина. - Хоть пойди и удавись...
- А как я вас ростила? - неожиданно сердито спросила теща. - Без отца-то вон
как досталось...
Бабье дело такое: рожать да ростить. Ишь, сил у нее нету... Так бы все взяли да
и удавились!
Она тяжело прошла через кухню и скрылась в своей боковушке. И тут же до
Тимофея донеслось
ее пришептывание: то ли тетешкала на руках младенца, то ли молилась у икон...
Тесть Тимофея, в средних летах еще, поехал в нефтеразведку на заработки и
убился, сорвавшись с
вышки.
- В ранешное время за такие б слова о-ох бы и досталось тебе от мужика! -
вплела теща в
молитву. - Неделю б на заднице-то не сидела...
Тимофей подтянул к себе сапоги и, не поднимая глаз от пола, стал наматывать
мокрые портянки.
Валентина молча сдернула с печи чистые, сухие, бросила к ногам мужа. В этот
момент зазвонил
телефон. Теща оборвала молитву и, придерживая внучку у груди, кинулась к
аппарату:
- Квартера Заварзиных.
Она положила трубку рядом с телефоном и глянула на Тимофея. Тимофей, обутый
в один сапог,
подошел к аппарату.
- Здорово, Заварзин, - сказал начальник милиции. - Спишь, паразит?
- Да нет, - отмахнулся Тимофей. - Дрова собираюсь колоть. Чурки запрели...
- Ты уж сегодня дров наломал, - пробасил начальник. - Зачем трубу в реку
скатил? И зачем ты
Сажина трогал? Суешься не в свое дело. Нашел - и ко мне бы скорей. А мы бы все
сделали как надо.
- Как - не в свое дело? - напыжился Тимофей. - Труба-то меня касалась...
Зато я
одностволку не разворачивал и не прикасался.
- И на том спасибо, - проворчал начальник милиции. - Догадался... А пыжи?
Пыжи ты мог
собрать? Из трубы? Как я теперь ружье к трубе привяжу?
Тимофей бросил трубку и кинулся к вешалке, вывернул карманы фуфайки, вытряс
табак и с
радостью вернулся.
- Есть пыж! Я его машинально в карман сунул!
- Завтра принесешь, - буркнул начальник милиции. - Трубы-то все равно нет.
Мне
следственный эксперимент проводить, где я такую же трубу возьму.
- Это ваша забота, - засмеялся Тимофей. - Что Сажин-то говорит?
- Что говорит... Говорит, заставляли, грозились избу сжечь или бакена
переставить, чтоб авария
случилась. Завтра придешь с утра - поедем ихнюю перевалбазу ликвидировать, -
продолжал
ворчливо начальник милиции. - Может, кого прищучим.
- Значит, Сажин признался? - перебил Тимофей.
- Не признавался, на тебя трубу катил, - довольно сказал начальник. - Да мы
тоже не лаптем
щи хлебаем... Кстати, и мед из Стремянки твоей точно так же уходит. Браконьеры у
спекулянтов опыт
переняли. Развел, понимаешь, трест браконьерский. 3а что тебе зарплату дают?
- Сам удивляюсь! - засмеялся Тимофей. - Думаю вот в милицию перейти. Те же
тресты, те же
уголовники, а платят побольше. Если еще рыбнадзор будет мне преступников брать и
приводить -
вообще красота!
- Но-но! - сурово заметил начальник и положил трубку.
Тимофей потянул сапог.
- А знаешь, Сажин-то разговорился! - сказал он весело. - Только тихо! Пока
на улице ни
звука.
- Брось ты эту работу, Тимофей, - попросила Валентина решительным тоном. -
Сколько ж
можно?.. Или я пойду и всех браконьеров вместе с твоим начальством в один день
изведу!
- Иди, спасибо скажу, - Тимофей раздумывал: колоть дрова или нет.
- Ну брось, Тима.
- А куда я пойду работать, подумала?
- Господи! - она всплеснула руками, в глазах мелькнул огонек надежды. - Да
капитаном на
лесосплав! На лесопилку! Там мужики по три сотни зарабатывают.
- Это все не то, - бросил Тимофей.
- Тут, слыхала, какую-то колонию организовывают, - спохватилась жена. -
Мелиорация
какая-то в Стремянке будет, гари пахать. На бульдозерах-то по тыще в месяц...
Поехали бы в
Стремянку, дом пустой стоит. Девки наши растут, глядишь, кого замуж, кого в
институт. Везде денег
надо...
- Ладно, пойду! - отрезал Тимофей. - Брошу инспекцию и пойду. Но только
запомни: пить
буду!
- Как пить-то? - не поняла Валентина.
- Как пьют? Стаканами, ведрами!.. Буду пить и вас обеих гонять, - он
покосился на тещу - та
отвернулась, тетешкая младшенькую с обиженным видом. - Согласны так - нет?
- Но почему пить-то? Почему?
- По кочану.
- Отступись ты, Валь, - сказала теща. - Что с ним говорить? Весь в свата -
батю родимого.
Тот всю жизнь в председателях ходил, Стремянкой командовал, и этому командование
подавай.
- Да какое же командование? - изумился Тимофей. - У меня же работа как у
свадебной
лошади: голова в цветах, а задница в мыле.
- Ла-адно, - пропела теща. - Люди-то говорят... Токо бы с наганьями ходили
да народ пугали.
- А ну вас, - Тимофей пощупал локтем кобуру на поясе.
Он вышел в сени, сунулся в угол и стал шарить руками, отыскивая колун.
Засветил спичку: колун
оказался заткнутым под застреху. Тимофей выругался про себя. Только бабе в
голову придет сунуть его
на такую высоту. Видно, от ребятишек припрятала, чтобы не ушиблись, но если он
оттуда слетит?! Он
вытащил колун и в это время услышал голос тещи, громкий, как у всех глуховатых:
- Квартера Заварзиных!
Пришлось вернуться в избу.
- Как министр, - не вытерпела Валентина. - Чуть в дом - звонят, звонят...
А звонил новый начальник инспекции Твердохлебов. Он пришел год назад из
бассейнового
управления, где, говорят, занимался наукой - прудовым хозяйством. И дело заметно
оживилось; по
крайней мере, перестали исчезать протоколы, направленные рыбнадзорами в
инспекцию для
наложения штрафа. А было так: инспектор выслеживал, догонял, задерживал
браконьера, не ел, не пил,
ночей не спал, на рожон лез, уж не считая такой мелочи, как трата казенного
бензина, - но
составленный по всем правилам протокол испарялся бесследно. Новый начальник
сразу же объехал все
участки, работников порасспросил, Тимофею на катере двигатель заменил, "Вихрь"
новый
распорядился выдать и еще обещал, вездеход выделить, узнав о мытарствах со
снегоходом. Тимофей к
отцу его завез, тот медовухой угостил, медом в сотах, гостинец послал, хотя
Твердохлебов
отнекивался.
Звонок был неожиданным - уж скоро ночь на дворе. Тимофей угадывал в этом
какую-то
опасность и решил о найденной трубе пока помолчать.
Твердохлебов для порядка расспросил о рейде, о составленных протоколах, о
детишках и даже
про отца не забыл. Тимофей ждал.
- Тут жалоба на тебя поступила, - сказал начальник. - Серьезная жалоба.
Параллельно в
прокуратуру.
Жалоб на Тимофея приходило в инспекцию, пожалуй, побольше, чем составленных
им
протоколов.
- Ты у кого там вчера ружье отнял? - спросил Твердохлебов.
- Были такие, - бросил Тимофей. - Отпускники, видно.
- А сегодня он пришел с документами, - объяснил начальник. - И говорит, что
тебе показывал,
но ты все равно забрал.
- Провокация, - сказал Тимофей. - Это уже бывало...
Жена и теща слушали внимательно, переглядывались. Дети присмирели, и толь
...Поділитися у соцмережах