Жанр: Драма
Рой
...и" в один голос
отреклись от каких-либо
связей с мужичками-браконьерами. Мол, они сами ловили рыбу, били лосей,
поскольку это нечестные
люди. Отношения к ним не имеем. А про склады деликатесов на базе знать не знаем,
и если б узнали -
немедленно возмутились бы и сообщили куда следует. И в самом деле возмущались,
дескать, их,
мужичков, приняли на работу, обслуживать базу отдыха, а они там браконьерство
развели! Куда только
рыбоохрана и милиция смотрят! Словом, наплели с три короба - даже толковый
следователь с ними
не мог сладить. Но зато, почуяв такой поворот, мужички все враз разговорились и
заявили, что они -
штатные браконьеры, что никто из них сроду не стирал постельного белья, не
сторожил базу и не качал
нефть. "Короли" приезжали на отдых и делали заказы на рыбу, на икру и мясо, за
что мужички и
получали зарплату. Да кто же поверит этакому оговору?
Наконец вынесли обвинительное заключение, дело отправили в суд, а Тимофею на
время нереста
разрешили выйти на работу.
- Только не нарывайся, пока все не уладится, - предупредил начальник
инспекции. - Мы с
тобой оба на волоске висим.
- Тогда увольняйте! - отрубил Тимофей. - Хватит дурака валять. Мне семью
надо кормить.
- Погоди не горячись, - отрезвил Твердохлебов. - От тебя сейчас только и
ждут, что ты
глупость сделаешь или ошибку какую. Понял?
- Кто ждет? Кто ждет-то?
- Ты совсем ничего не понимаешь? - вопросом ответил начальник. - С луны
свалился?..
Запомни: все по инструкции. Ни шагу от нее!
...Тимофей встретил уполномоченных, проводил на катер. Он думал, что его
опять начнут
спрашивать, как он нашел трубу и все остальное, но приезжие интересовались
только спецификой
работы. А потому как браконьеры носа не высовывали, все пришлось объяснять на
пальцах. Тимофей
поначалу осторожничал. Зачем они допытываются, как он задерживает, как
составляет протокол, где
берет понятых, а самое главное, как ведут себя при этом задержанные. "Яму роют,
- думал Тимофей.
- Ошибки ищут, глядят, за что зацепиться и снять". Рассказывал он без всякой
охоты, скупо, и
приезжие все перепробовали, чтобы его разговорить. Даже фляжку со спиртом
достали, но Тимофей и
на это не клюнул.
- Нам в инспекции объяснили, что ты, Тимофей Васильевич, - самый боевой
инспектор, -
сказал тогда пожилой уполномоченный. - Потому к тебе и послали. А ты нас
боишься. Давай, крой
всю правду-матку, говори, что наболело. Мы ищем новые способы борьбы с
браконьерством и
слышали, ты его изжил у себя на участке.
- Вы тому в шары наплюйте, от кого слышали, - буркнул Тимофей, - А изжить
его ни мне, ни
вам не доведется...
И тут Тимофея прорвало. Он рассказал о трубе, о базе отдыха, о проверках на
реке, о схватках со
стрельбой в упор, об "утерянных" протоколах и безнаказанности. О том, что
инспектор хоть и с
удостоверением в кармане и наганом в кобуре, но самый бесправный человек на
реке. Протокол без
подписи понятых недействителен, косвенные улики не в счет, а если на твоих
глазах выбросили в воду
мешок рыбы и ловушки, короче, избавились от вещественных доказательств, то ты
хоть наизнанку
вывернись, ничего не докажешь. Твоим словам ни один судья не поверит, потому что
нет улик.
Браконьеры об этом прекрасно знают и всегда пользуются. А попробуй, изыми лодку
или легковую
машину за браконьерство! Если ты один - так лучше не связываться, если с тобой
есть люди, то
обычно на берегу начинается сражение, кулачный бой, весельные атаки. Сразу не
изымешь - потом ни
следователь, ни суд этой лодки уже не найдет. А если по каждому бою на берегу
бегать с заявлениями
по судам, требовать наказания за каждый синяк - работать станет некогда. На
милиционера подымают
руку только отпетые уголовники; на инспектора рыбоохраны может любой и чаще
всего безнаказанно.
Вроде защищаешь государственные интересы, охраняешь государственное добро, но
себя можно
защищать лишь как частное лицо.
Уполномоченные слушали, часто кивали, а Тимофей договорился до того, что
рыбнадзор меньше
охраняет и больше вредит. Сколько рыбы браконьерами потоплено - камень к мешку и
в воду? Даже
если отобрал рыбу - куда ее? Солить некогда и некому, пока до столовой довез -
кишки полезли.
Опять все за борт летит... Каждый год по тысяче сетей Тимофей складывал в копну,
обливал бензином
и сжигал. Девать некуда! Гослов не берет, потому что неводами рыбачит, через
комиссионку продавать
нельзя - у тех же браконьеров очутятся, в инспекции склады ими переполнены, не
знают, куда
сбагрить. Приказывают - жги! Сердце кровью обливается - нитки-то какие! А труда
сколько!.. Или
взять тот же Гослов. Отлавливать молодых осетров - "рашпилей" и стерлядьмаломерку
запрещено.
Тимофей должен за каждый хвост штрафовать рыбаков. Но ведь рыба-то об этом не
знает! И
попадается всякая. Стерляжьей мелочи в крылья неводов набивается иной раз
больше, чем хорошей
рыбы в мотню. Есть приказ выпускать ее, и рыбаки добросовестно выпускают. Однако
тяжелой делью
ее так помнет, так исковеркает, что она уже не жилец. Это ерш или карась бы
выжили, а стерлядка хоть
и прочная на вид, но нежная, и после каждой тони гибнет ее бессчетное
количество. А не видать,
потому что осетровые не всплывают, пока не закиснут и не раздуются под водой.
Попробовал
бы кто из уполномоченных пройти босиком по дну, когда из невода выберут рыбу и
"выпустят"
маломерку! Как по битому стеклу, идешь по колючим рыбьим хребтам! И опять: ни
себе, ни людям...
Оба уполномоченных кивать перестали, слушали.
- Самый главный браконьер на реке - инспекция рыбоохраны, - заключил
Тимофей. - Со
мной надо бороться сначала, против меня новые способы искать. Кто наши
инструкции сочинял -
рыбу только в аквариуме видел, да еще на столе под соусом... Раньше столько
запретов не было,
рыбоохраны не было и браконьерства не было. В нашей Стремянке невод общественный
был, говорят,
и участок на реке. Раз в год рыбачили, ну два, если весной голод. Поймали -
разделили, а лишнюю
сдали. Зато целый год реку охраняют. Ни своего без времени не пустят, ни тем
более чужого. Осенью
на осетровых ямах сторож сидел. Не с инспектором, не со сторожем дело будешь
иметь - со всем
селом, с обществом! А теперь выходит, я один против всех... Раньше был один
хозяин на реке - тот,
кто возле нее жил. А я вот сейчас даже не могу сосчитать, сколько нынче хозяев.
- Как ты работаешь с таким настроением? - перебил молодой уполномоченный. -
Еще и в
передовиках ходишь.
- А все, наработался, - сказал Тимофей. - Не могу, брошу.
Сказал и впервые поверил, что действительно бросит. Такое настроение бывало
не раз, считай,
после каждой неудачи, но сейчас, выметав этим двум незнакомым людям все, что
наболело, он будто
одним духом осмыслил и осознал бесполезность того, что делал всегда со страстью
и ревностью.
Просто раньше отдельные куски его - как ему теперь казалось - напрасного труда
складывались в
единую цепь и создавалось впечатление нужности. К тому же срабатывала природная
настырность.
Кого? Тимку Заварзина одолели? Только через мой труп! Но если рассудить без
горячки и гонора, то
выходит, что он, побеждая, обязательно проигрывает. И нет конца этой обманчивой
гонке...
- Уйду, - добавил он. - Теперь уж точно уйду.
- Если передовые инспектора побегут, кто работать станет? - упрекнул
пожилой. - Да тебя
после этой трубы вся область знает. От одного имени браконьеры уже в панике. Ты
еще не понимаешь,
как прекрасно работает на тебя авторитет. Теперь его поддерживать надо,
понимаешь? Надо знать
психологию людей...
Тимофей слушал, соглашался, однако уверенность, что он бросит инспекцию,
только крепла.
... Мишка Щекин заплывал в протоки, гнал катер по самым рыбным местам, пока
Тимофей не
скомандовал причалить к полузатопленному острову.
- Ну, Михаил, готовься в рыбнадзоры, - сказал он. - Все.
- Сняли? - ахнул капитан.
- Сам снялся, - буркнул Тимофей и расстелил в рубке спальный мешок. - Все,
ночку посплю
на реке, и больше ни ногой!
Рано утром, когда уполномоченные из столицы еще спали, Тимофей спустил
моторку с кормы,
помахал рукой Мишке и помчался в Стремянку.
10.
Сергей ходил по пустому, однако чисто убранному дому, заглядывал в комнаты,
сидел в креслах,
на стульях, на ступенях лестницы между этажами, и его не оставляло чувство, уже
испытанное в
российской Стремянке. От печали перехватывало горло. Надо же было строить эти
хоромы,
натаскивать сюда столько мебели, ковров, дорожек, чтобы потом бросить все, так и
не обжив эти
комнаты, коридоры, уголки. Что испытывает здесь отец, когда остается один?
Видно, не от какой-то
блажи, не от прихоти собирает к себе всех, кому жить негде, - от тоски, от
одиночества, которое
можно испытать лишь в пустом доме. Несколько раз Сергей заходил и сидел в
комнате, которая была
"его": широкая деревянная кровать, застланная мохнатым покрывалом, платяной
шкаф, тумбочки -
все для того, чтобы жить здесь, нежиться в этой постели, просыпаясь утром от
петушиного крика.
Налево от кровати - смежная комната-кабинет с двухтумбовым письменным столом,
направо -
детская с кроваткой на вырост, но Вика в ней почти не спала, а за столом Сергей
почти не работал... Да
и когда просыпался он от петушиного крика?
Между тем время приближалось к вечеру, а Ионы все не было. Пошел к Забелиным
узнать про
старца, наказав ждать Тимофея, и пропал. Сергей раздвинул шторы, пооткрывал все
окна в доме и
вышел на улицу. По двору бродила курица, ковырялась в земле, косила глазом на
чистое небо, и Сергей
вспомнил, что после смерти матери у Заварзиных перестали водиться петухи. То
собака помнет, то
вдруг зачахнет и сдохнет, а то в гнезде у наседки одни курочки вылупятся - отец
как-то жаловался.
Так что не было по утрам петушиного крика... Калитка стукнула неожиданно и
резко, Сергей
вздрогнул и обернулся.
Во дворе, широко расставив ноги, стоял Михаил Солякин - одноклассник и сын
бывшего
директора леспромхоза. Сразу после школы они вместе уезжали в город, только
Солякин поступил на
архитектурное отделение строительного института.
Солякин пьяно покачивался, глядел на Сергея в упор красными глазами и
вытирал сильно
потеющие залысины заскорузлой от бетона рукой. Был он в рабочей спецовке, такой
же заскорузлой,
измазанной раствором, известью и кирпичной пылью.
- Во! - сказал он наконец. - Богато жить будешь... Обознался.
Михаил взял руку Сергея, стиснул ее до хруста, прижал к своему животу и, не
выпуская,
заглядывал в глаза, дышал тяжело.
- А я тоже, приехал в отпуск и остался! - вдруг сказал он. - Навсегда!
Понял? Фундамент
заложил, обмывали... Отец твой где?
- На пасеке, - сказал Сергей, пытаясь освободить руку. Однако Михаил подвел
его к крыльцу,
посадил рядом и, показалось, на минуту забылся, глядя перед собой.
- Мне с ним один вопрос решить, - спохватился он. - Портик выдается на метр
семьдесят.
Красную линию нарушил. Согласовать надо с депутатом... Серега, а ты дерьмо!
Несмотря, что доктор.
- Спасибо, - бросил Сергей и вырвал наконец руку из его объятий. - Еще что
скажешь?
Дог выбежал из-за сарая, обнюхал гостя и лег возле забора, навострив уши.
Михаил расхохотался.
- Погляди ты, с собакой приехал! С породистой!.. Сам, что ли, породистый
стал, а? - и вдруг
похлопал Сергея по спине. - Да ты без обиды!.. Пошли ко мне. Там ребята гуляют,
я фундамент
заложил, пошли. Дом покажу! Вот это будет дом!
- Тимофея жду, к отцу поедем, - в сторону сказал Сергей.
- Да, ты же профессор! - снова засмеялся Михаил. - Что тебе с работягами...
Первый
стремянский профессор! Умора!
- Это ты работяга?
- А что? Я из вашей касты выбыл, на родной земле живу, работаю. И счастлив,
понял? Все
своими руками сделаю, вот этими! - он сжал кулаки. - Я на чужом хребте не
привык... Хоть один
каменный дом будет в Стремянке, настоящий, не эти ваши избы.
Михаил вскочил, шагнул было к калитке, но тут же снова опустился на
ступеньку.
- Знаю, что ты про меня подумал... Только ты не очень-то. Я и о тебе все
знаю! Мне не надо -
ля-ля. В Стремянке говори что хочешь, а мне не надо, - он неожиданно протрезвел,
только глаза
остались красными, тяжелыми. - Знаю, как ты защищался, как профессора получил...
Не думал, что
ты такой... Поглядеть на тебя - рубаха-парень, святой. А как ты нос-то по ветру,
а? Как ты ловко
освоился!..
Сергей чувствовал, как закипает и бьет в голову горячая кровь. Он сжимал
кулаки, сдерживая
раздражение; дог, угадывая состояние хозяина, приподнял голову и угрожающе
зарычал.
- Лежать! - приказал Сергей сквозь зубы.
- Вообще я тебя давно ждал, - признался Михаил. - Думаю, как ты передо мной
крутиться
будешь? На других-то я насмотрелся. А самообладание у тебя в порядке. И охрана
не спит, - он
кивнул на Джима. - Если тебе по морде дать - ведь набросится?
- Горло порвет, - бросил Сергей. - Тебе что надо? Что ты нарываешься? Иди-ка
проспись.
- А вот спросить хочу, как ты на своей жене в науку въехал? - он дыхнул
Сергею в лицо. -
Только не ври, что сам... Не ври! Я таких ловкачей видал, на ходу подметки
режут... И тебе не
противно было? Тебя не тошнило по ночам?
Сергей вскочил, принес из дома поводок и накрепко привязал Джима к забору.
Михаил Солякин
стоял.
- Меня и сейчас тошнит, но это не твое дело! - Сергей взял его за грудки. -
Убирайся отсюда
от греха... Прошу тебя!
- Помнишь, как мы из Стремянки уезжали? - вдруг спросил Михаил тихо и
расслабленно. -
Барма нас на телеге вез... А мы по грязи бежали, помнишь? Грязь такая теплая
была, чистая. Я тогда
еще подумал, что вернусь домой.
Дог метался на привязи, взлаивал, давился на ошейнике, а Сергей выпустил
лацканы куртки
Михаила и отошел к воротам.
- Слушай, а зачем мы тогда поехали? - Солякин поморщился, будто вспоминая,
отер ладонью
лицо. - Что поступать - помню... Да, мы же тогда в Стремянке сыночками
считались. Я -
директора, ты - председателя сельсовета. Так сказать, сыночки местных
интеллигентов... Господи,
умора! Вятская интеллигенция! В люди, слышь, в люди нас выводили!
Он захохотал, мотая головой и шлепая себя по лбу:
- В люди! Добра нам хотели!.. Чтобы мы в леспромхозе не ломили. А ума-то,
ума не было...
Ух... Ведь и тебе услугу оказали, подтолкнули... А ты и рад! Вылез, вырвался за
красную черту.
- Уходи, - выдавил Сергей. - Уматывай!
Михаил подошел к Джиму, свирепеющему от злости, подразнил его рукой,
заворчал, оскалил зубы
и, натешившись, поплелся со двора. За калиткой обернулся:
- Знать бы все наперед!.. А я только чувствовал, и то вполдуши...
Сергей притворил калитку и сел на землю возле дога, обнял его, помял уши.
Почему-то опять вспомнилась раскисшая после ливня дорога, по которой они
бежали с Михаилом
босые. Грязь летела из-под ног, брызгала на новые, купленные для учебы костюмы,
а беглецы будто не
замечали этого, неслись впереди подводы. И теперь уже точно не вспомнить те
чувства: то ли скорее
спешили к тракту, выдирались из стремянской грязи, то ли впрямь убегали от своих
мыслей, что все
равно когда-нибудь придется вернуться домой по этой же дороге? Ведь признался же
сейчас Михаил,
что еще тогда думал об этом! И вернулся...
Сергей отвязал Джима и пошел к машине искать нитроглицерин. Упершись
коленями в сиденье,
он согнулся и стал шарить рукой в "бардачке". Попадались какие-то бумажки,
сломанные авторучки,
пустые спичечные коробки, запчасти. И когда он все-таки нашел пенал с
лекарством, кто-то вдруг
схватил его сзади и легко вытащил из машины. Сергей развернулся и угодил в
объятья Тимофея.
- Серега! Явился, разбойник!
Он весело и возбужденно смеялся, тискал брата и норовил побороть, свалить
его на землю. От
него пахло табаком, бензином и речным песком. Сергей сопротивлялся, барахтался и
чувствовал, что
поскребышек много сильнее его, ухватистей, подвижней. Фуражка с крабом слетела с
головы,
укатилась в подсыхающую лужу.
Тимофей выпустил брата, сел на крыльцо и достал сигареты.
- Ты один?
- Нет, с большаком, - мрачно сказал Сергей. - Да вот исчез, лешак...
- А! - догадливо протянул Тимофей. - Ясно! К Кате Белошвейке намылился!
Старая любовь!
Сергей отряхнул фуражку Тимофея, подал ему. Однако Тимофей покрутил ее в
руках и
неожиданно с силой запустил в огород.
- Я от нее, заразы, лысеть начал! - засмеялся он. - Знаешь, как в анекдоте:
один служивый
помер, ему череп вскрыли, а там на мозгах одна извилина, и та прямая, и,
оказывается, от фуражки!
Фуражкой нарезало! А чего такой хмурый?
- Гость тут был, - махнул рукой Сергей. - Мишка Солякин... Чуть не
подрались.
- Но! - засмеялся Тимофей. - Вы ж друзья были... Да ты на него внимания не
обращай. Он
давно с ума сходит - сойти не может. Дерганый какой-то...
Тимофей только сейчас заметил нитроглицерин у брата, усмехнулся, забрал
пенал и спрятал себе в
карман.
- Потерпишь! Привыкли, чуть кольнуло - химию, лекарства. Так надо лечиться,
без таблеток.
Сергей пожал плечами, спрятал руки в карманы и съежился.
- Отчего все это?.. Почему?
- Что? Болезни-то?
- Да нет, отчего в Стремянке невесело стало.
- Это уж я не знаю, - сказал Тимофей. - У вас, ученых, спросить надо. Вы
всякие явления
изучаете, а мы только по вашим рекомендациям живем. Походи, изучи... Ко мне тут
два ученых
приехали, опыт обобщать, как с браконьерами бороться... А ну их!.. - он
прикурил, сплюнул
приставший к губам табак. - Отчего?... Наш батя говорит, падевого меда наелись.
Он вообще все на
мед сваливает, на сладость. Пчелам вот если падевый мед попадет на зиму - у них
понос, болеют,
пропадают. Наверное, и у людей понос от меда. В переносном смысле, конечно.
- А зачем Мишка дом строит? Я вот ходил, наши хоромы смотрел - печальная
картина.
Брошенный корабль...
- Ничего, Серега! - брат стукнул кулаком по крыльцу. - Обживем! Ты знаешь, я
ведь службу
бросаю. Хватит, набегался, наигрался! Перееду в Стремянку! А что? Домище такой и
пустой стоит.
Места будет ребятишкам!.. Ты как, не против?
- Что я, - засмеялся Сергей. - Я этому дому не хозяин.
- Ну как же, ты себе там апартаменты делал, баба твоя хлопотала.
- Баба, - Сергей погрустнел. - Мы с ней, Тимоха, разбежались. Пока по разным
комнатам.
- Но? - подскочил Тимофей. - А вроде жили душа в душу?
- Это все, брат, дипломатия, - вздохнул Сергей. - Для окружающих. А для себя
- кошка с
собакой.
- Ну, - отмахнулся Тимофей. - Что, поехали, заберем Иону - и к бате?
Запань оживала только весной, когда начинался молевой сплав. В поселке
открывался магазин и
столовая, наезжал какой-то народ, собранный со всего света, набивал лес в кошели
и вечерами гудел в
длинном бараке, именуемом в народе просто - "бичарня". Осенью Запань снова
замирала, и не было
места в округе красивее, чем здесь, на слиянии рек. Даже пустая бичарня словно
прихорашивалась,
глядясь окнами в тихую воду. С крутого мыса открывалась даль на десятки
километров, и можно было
видеть не один горизонт, а сразу несколько, составленных ступеньками один к
другому. Даже эхо было
здесь непривычно громким. Говоришь шепотом, и шепот твой отдается и множится в
горизонтах.
В начале мая здесь было тихо: лес только подходил в запань, но уже
ремонтировали бичарню и в
магазин завозили нехитрый товар. Катя жила в брусовом домике с антенной на
крыше, у самого берега,
и от ее порога начинались деревянные ступеньки к воде. На ее домик с антенной и
на эту лестницу,
будто на маяк или створ, плыли все суда, проходившие мимо. А с земли все лето,
пока гудела бичарня,
к ней "плыли" одичавшие без женщин сплавщики. Наверное, туго бы ей пришлось,
если бы каждую
весну не приезжал в Запань и не становился на постой к Катерине пожилой
милиционер дядя Саша
Глазырин, стремянский родом.
Иона с дядей Сашей сидели на скамейке у ворот, о чем-то разговаривали и
громко хохотали...
Заметив машину, Иона распрощался с милиционером и побежал к братьям.
- Ты приходи, Василич! - вслед ему крикнул Глазырин. - Дома не будет, дак я
с удочкой
внизу! Твою невесту сторожу!
Иона втиснулся в машину, задышал тяжело, отодвинул дога.
- Во, и тут нашли, черти!.. Ну чего, поехали к бате?
Сергей развернулся и погнал машину в Стремянку: Тимофей сунул кулаком в бок
Ионе, обнял его,
похлопал по шее.
- Худеешь все, братуха! Шея-то как спичка стала!
- Я начальник, - мне положено! - захохотал Иона.
И глянул на Сергея. Тот невозмутимо крутил баранку.
- Шел я сегодня по лесу, - продолжал Иона. - Красота-то какая! Тепло, травка
лезет, птицы
поют... И знаете, что подумал, мужики? Чего мы в город заперлись? Чего мы там
забыли? Не-ет, надо
жить там, где тебе пуп резали! Да... И вот подумал: а что мне в Стремянку не
перебраться? Женюсь на
Катерине и перееду!
Сергей с Тимофеем засмеялись, переглядываясь.
- Что вы ржете-то? В самом деле! - посерьезнел Иона. - Хватит маяться с
большим
коллективом, покомандовал. Здесь вон начальника запани сняли, заворовался,
подлец. Теперь ищут
нового. Должность подходящая, с бичами я ладить умею. У отца дом пустой!
- То никого, то все разом, - сказал Сергей. - Только ты опоздал, Иона
Василич, поскребыш к
отцу переезжает.
- Нам места с поскребышком хватит! - Иона обнял Тимофея. - Верно, братуха!
Каждому по
этажу! Батю я к тебе возьму. Катерина - женщина умная, покладистая, с твоей
Валентиной, поди,
сживется. Нет, я на полном серьезе!
- Тогда и я с вами, - Сергей оглянулся на братьев. - Мне комнатушку на
одного дадите? Угол?
Мишка вернулся, и я тоже...
- А ты не рыпайся, ученый, - серьезно сказал Иона. - В Стремянке еще
университета не
открыли, тебе здесь делать нечего. Ты у нас для науки создан, мы тебя выучили
всей семьей.
- Я в школу пойду, - нашелся Сергей. - Тимкиных девчонок учить.
- Да, - недовольно протянул Иона. - Твою бабу только в этот дом пусти - все
вверх ногами
будет. Грязюку разведет...
- Говорю же, одного возьмите, без жены.
- Возьмем, Серега! Давай! - загорелся Тимофей. - В самом деле! Большак? Вот
бы зажили, а?
- Могу и в старую избу, - сказал Сергей. - Даже лучше...
Иона ссутулился, сжимая кулаки на коленях, глянул исподлобья вперед.
Притиснутый к дверце
дог никак не мог умоститься, ворчал.
- Погодите, размечтались, - сурово произнес Иона. - У бати квартирантов
полно... Куда их
денете? Еще с этим надо разобраться.
Ожившая зеленая муха билась на ветровом стекле, и ее назойливый неприятный
звон казался
громче моторного гула...
На пасеке Джим выпрыгнул из машины и побежал обнюхиваться с кобелем Тришкой.
Что-то ему
не понравилось в хозяине, и не успели братья выйти из машины, как собаки
спутались в клубок,
вгрызлись друг в друга.
На шум выскочил отец, за ним Артюша; опираясь на костыль, с фонарем в руке,
показался старец
Алешка.
- Батюшки! - ахнул Заварзин. - Это как же вы надумали-то? Да все сразу! А я
сон сегодня
видел... Вот гости так гости!
Василий Тимофеевич обнимал сыновей, тискал, таскал за уши, стукал их
головами. И от этой
веселой семейной возни Артюша со старцем как-то потускнели, ждали чего-то в
стороне. Собаки,
насторожившись, водили ушами.
- Как же вы надумали? - воскликнул Заварзин. - И под праздничек подгадали!
Они гурьбой вошли в избу, Василий Тимофеевич захлопотал, начал усаживать за
стол, накрытый с
обеда, но так и не тронутый - лишь бутылка была откупорена, Барму угощал...
Артюша включил
газовую плиту, поставил разогревать жаровню с мясом, и только старец не
суетился. Поздоровался
по-старинному, с поклоном, сел на свое место, где раньше считался красный угол,
и замер, постукивая
костяшками пальцев. Его фонарь стоял на окне рядом и помаргивал кособоким
клинышком огня.
Иона прошелся по избе, заглянул в углы, на печь, расстегнул пиджак.
- Да не суетись ты, отец! - сказал он и грузно уселся.
- Ладно, давайте к столу, - усмехнулся Василий Тимофеевич. - Ну-ка, дед
Алексей, ты у нас
самый старый, скажи слово.
- Со свиданьицем, - осторожно сказал старец и поднял стопку. - Вишь,
Тимофеич, какое
счастье тебе привалило.
- Я не пью, - заявил Иона и отодвинул стопку. - И вам не советую. Только
встретились, и
сразу зашибать.
- Ты у нас как кержак стал! - засмеялся отец, чокнулся с сыновьями, со
старцем. - Мы же по
обычаю, и праздник сегодня.
Артюша не пил вообще, но глядел на застолье с восхищением.
- Во-во, сначала по обычаю, по праздникам, - проворчал Иона. - Потом с
устатку, с похмела...
А там - крышка.
Сергей толкнул Иону, в бок. Тот замолчал и, достав соленый огурец, начал
есть.
- Ну дела! - протянул Тимофей. - Как же мы с тобой под одной крышей жить
станем? Ты же
меня хуже бабы запилишь.
- Запилю, - хмыкнул Иона. - Семьищу завел и пить?..
- Ну, рассказывайте, - произнес отец, - как живете, как там мои внуки. Хоть
бы привезли
глянуть, лешаки.
- Что к тебе возить. - Иона вздохнул. - У тебя народу полная изба, некогда
внуков нянчить.
- А ты вези, я место найду! - отец потеребил Иону за волосы. - Чего ты не в
духе-то? Сидишь
как сыч... Постарел, что ли? Седеешь... С бабой-то, с Катериной твоей как?
- Он на другой Катерине женится! - брякнул Тимофей. - Сегодня едва оторвали!
Женюсь,
кричит!
- Помолчи, Тимофей, - оборвал его отец.
Старец пригубил стопку и сидел истуканом, барабаня по столу.
- Hy, хватит рассусоливать! - Иона пристукнул по столу и встал. - Вы что,
пить сюда
приехали? Я так и думал: Тимофей воду взмутит, а разбираться опять мне! Чего
расселись?
- Иона, сядь! - прикрикнул Тимофей. - Не гони лошадей...
- Верно, большачок, - поддержал Сергей. - Приехали к отцу - давайте посидим,
поговорим.
Со временем все и...
- А вы мне рот не затыкайте! - отрезал Иона. - Вашего отца бьют, смеются над
ним, а вы?..
Посидим!.. Батя, ты почему против этих сопляков дело не возбудил? Добренький,
простил, да?
- Если бы на пользу - простил, - проронил отец ссутулившись. - Видно, пользы
от моего
прощения мало...
- Ну, ты как баптист! - возмутился Иона. - А нам каково? Когда батю родного
бьют? Будто
защитить некому. Один ты, сирота...
- Я-то еще не сирота... А вас вот жалко.
- Батя, ты себя пожалей, не нас, - вставил Тимофей. - Мы на ногах стоим.
- А я от стыда горю! - закричал Иона на Тимофея. - Кончать надо весь этот...
- Вы что же, - тихо спросил отец, - приехали
...Поділитися у соцмережах