Жанр: Драма

Рой

сторінка №17


что у автора еще полностью не сложилась концепция. Сергей приготовился ответить,
однако
следующий выступающий полностью опроверг доводы доцента. Тут же было предложено
кое-что
подправить и издать диссертацию как монографию.
Дева, кроме официального представления работы своего ученика, ничего больше
не сказал. Он
пересел в глубь зала, так что Сергей не мог разглядеть его лица, хотя часто
смотрел в его сторону.
После защиты профессор поймал Сергея в коридоре, поздравил, спросил о щенке,
посоветовал, чем
лучше кормить, и отказался пойти на банкет, сославшись на то, что его псарня
целый день без хозяина.
- Смотри, кормить не забывай, - еще раз напомнил он. - Живая душа всетаки...

После банкета, уже ночью, Сергей вернулся домой и нашел в двери телеграмму
от тестя, который
поздравлял с защитой. Сначала он не обратил на нее внимания, пока телеграмма
второй раз не попала
на глаза. Текст был прост, смысл ясен, однако он несколько раз перечитал ее
прежде, чем понял. Дело в
том, что Сергей никому не сообщил о дне защиты и тесть не мог знать срока. Но
даже если бы каким-то
образом узнал, то почему так скоро поздравил? Телеграмма принята в шесть вечера,
когда лишь
кончилась процедура защиты, значит, отправлена была много раньше. Сергей
попытался разобраться в
цифрах перед текстом, но, так и не разобравшись, позвонил на телеграф.
Оказалось, что поздравление
послано не позже двух часов дня - в тот момент, когда заседание ученого совета
только началось...
В ушах еще стоял гул голосов на банкете, обрывки тостов, поздравлений.
Банкеты уже были
запрещены, поэтому собрались полулегально, в основном друзья, близкие знакомые,
товарищи с
факультета, рецензенты, оппоненты. Тут же почему-то оказались люди из
пединститута и тот доцентфилософ,
хотя Сергей не помнил, приглашал его или нет. Теперь это было не важно,
гуляйте себе на
здоровье! Все равно сборище после первой рюмки разбилось по кучкам, по возрастам
и интересам.
Однако доцент и здесь не выдержал: когда расходились и разъезжались на такси по
домам, он поймал
Сергея, дурачась, оттащил к стене, подальше от людей и сказал на сей раз прямо в
лицо:
- Самореализация у тебя на уровне! Только диссер - недоносок. Выкидыш, да!
Но скажи ты мне
- жизнеспособный!
И эти его слова сейчас стучали в мозгу вместе с разгоряченной кровью. Можно
было успокоить
себя: мало ли завистников? Как говорил отец: встал на ноги - есть друзья и есть
враги. Но перед
глазами маячила телеграмма от тестя, от ангела-хранителя, который ничуть не
сомневался в успешной
защите.
Сергей взял Джима вместе с коробкой и подстилкой, снес в машину, затем запер
дверь и сел за
руль. Он ни разу не ездил выпившим, но сейчас решил, что случай особый, к тому
же ночь на дворе и
улицы пусты. Он и побаивался ехать, и одновременно испытывал желание, чтобы его
остановило ГАИ,
чтоб завелась какая-нибудь канитель, неприятность - отобрали права, оштрафовали
- хоть так быть
наказанным! Как назло (или на счастье) его не остановили, зато неподалеку от
цели он остановился
сам, вдруг сообразив, что уже поздно и Дева наверняка спит, а они не в таких
отношениях, чтобы
врываться в дом по ночам. "Если света в окнах нет - вернусь, - решил он и тут же
загадал: - А если
есть - то все обойдется, все будет хорошо".
В двух крайних окнах дома Девы горел свет, а одно окно было открыто и
затянуто марлей, чтобы
не налетали ночные бабочки. Сергей оставил машину возле стройки и осторожно
подошел к открытому
окну. Палисадник перед домом уже сломали, на его месте лежали железобетонные
перекрытия. Сквозь
марлю хорошо было видно, что делается в доме: Дева связывал книги. Работал
неторопливо, иногда
открывал какой-нибудь том, листал, вчитывался, и сероватое лицо его светлело.

Минут двадцать
Сергей торчал перед окном и все не решался постучать. Казалось, шевельнись, и
Дева вздрогнет,
испугается, застигнутый врасплох. Следовало как-то осторожно привлечь внимание,
чтобы не
нарушить его спокойного состояния. Сергей вернулся к машине, запустил мотор и
подъехал к дому с
включенными подфарниками. И в тот же миг под навесом крыльца вспыхнул свет.
Сергей хотел
постучаться, но услышал неторопливую речь Девы:
- Заходи, заходи, именинник...
Он вошел в прихожую, заставленную связками книг, и сел на табурет. Дева,
стоя спиной к нему,
резал шпагат.
- Это ты под окном был? - вдруг спросил он, не оборачиваясь.
- Я, - не сразу признал Сергей.
- Ну как, на гулянке обошлось без ЧП? Все тихо? Завтра на кафедру телегу не
прикатят?
Сергей молчал так, что Дева обернулся.
- Если не считать этого, - Сергей подал ему телеграмму.
Дева долго читал ее, тер ладонью рябые щеки, наконец отложил и снова взялся
за шпагат.
- Я не просил его, - вымолвил Сергей. - У нас даже разговора не было!.. Я
сам хотел,
понимаете? Сам, без него!
- Плохо хотел! - с горячностью сказал Дева и отбросил нож. - Тебя вели, как
бычка на
веревочке!.. Сам...
- Я тестя не просил! - отрезал Сергей, возбуждаясь. - И когда в аспирантуру
зачисляли, и
сейчас.
- Ах ты, святая простота, - Дева всплеснул руками. - Ах ты, наивный
паренечек... Где только
глаза твои были? Голова где была?.. Или когда надо, ты слепнешь? Глохнешь? И
провалы в памяти,
когда надо?
- Но если я бездарь, если я в науке ноль, за каким чертом он меня тащит? Он
же профессор!
Потому, что я зять его?
Дева смерил Сергея взглядом:
- На комплимент напросился... Нет, ты не бездарь. Иначе бы и в зятья не
попал. Дураков и
впрямь тяжело тащить, однако и дураков тащат. А тебя-то что... Подсаживай
только, с полу на печь, с
печи на полати... Потом и ты станешь кого-нибудь подсаживать. Куда денешься?
Рыльце-то в пушку...
Божья помощь называется! Так с божьей помощью и сыты, и пьяны, и нос в табаке. А
наука все
стерпит. Тем более литературоведение.
Сергей молчал, закусил губу. Перед глазами стояла тугая связка томов
Достоевского, накрепко
опутанная суровым шпагатом. Книги были потертые, изработавшиеся, так что слетела
краска с
корешков и тисненое имя автора, казалось, написано углем. Дева свои лекции у
первокурсников
начинал с рассказа, как он парнишкой рвал уголь в шахтах Кузнецкого бассейна,
как ходил на
четвереньках по лавам с крепежным лесом на горбу и как потом, выбив из носа
куски спекшейся
угольной пыли, читал при свете горняцкого фонаря пронесенные в забой книги.
Глядя на иссеченное
лицо Девы, первокурсники ждали какой-нибудь героической истории, а он им два
часа кряду объяснял,
что такое штреки, квершлаги и спуски, как закладывать взрывчатку в шахтах,
опасных по газу и пыли,
и как оттирать кирпичом распаренные в душе мозоли на коленях и локтях, чтобы
потом не трескались
и не болели. Он наверняка знал, что над этими его лекциями посмеиваются, считают
их чудачеством
стареющего человека военной поры, однако, несмотря ни на что, гордился
шахтерством и утверждал,
что все научные работы он задумывал под землей на глубине пятьсот метров, а в
науку ворвался с
отбойным молотком.
Уж не эти ли книги носил Дева в забой?..

Сергей пошевелился и глубоко, с неожиданным всхлипом, вздохнул, будто
наревевшийся ребенок.
- Что теперь делать? - тихо спросил он.
Дева пожал плечами, хотя взгляд был напряжен и задумчив.
- Тебя вон поздравили, на докторскую благословили... А ты хотел совета
спросить?
- Хотел... Хотел спросить вообще, как дальше...
- Ну, выбор небольшой у тебя, - усмехнулся Дева. - Либо жди, когда еще
подсадят, либо...
тащи корову на баню, по-вятски. Как ты там вывел формулу-то? Самореализация
через страдания?
- Может, не посылать документы в ВАК?
- Ишь ты! Это все картина! - опять усмехнулся Дева. - Глядите, я какой!..
Уголек надо
добывать... Ложись-ка спать, утро вечера...
- Я домой поеду! - заторопился Сергей.
- Отберут права - что станешь делать?.. Как соску ведь отберут... - он
захлопнул створки
окна, звякнул шпингалетом;. - И вообще, гляжу на тебя - ты как этот... Ездишь,
бегаешь, носишься.
Фигаро, а не аспирант... У тебя что, аккумулятор потек? Знаешь, когда в забое
аккумулятор потечет -
на месте не устоишь. Он ведь на спине висит, а щелочь ниже спины течет...
Дева раскинул диван и начал стелить постель.
- А меня выселяют отсюда, - вдруг пожаловался он. - Сказали, завтра
бульдозер придет... На
шестой этаж поеду... Глядел уж с балкона - люди ма-аленькие ходят.
... С Ирмой он познакомился в ночной электричке, - когда был уже на третьем
курсе и когда
помаленьку осваивал "московскую" речь. Однако все равно сидел напротив нее
полтора часа, молча
переглядывался с ней и едва решился проводить.
Жизнь в городе у него началась с тихого мотовства, когда он за неделю
вступительных экзаменов
проел на мороженом четырнадцать рублей - сумму по тем временам не малую. Спас
его тогда Мишка
Солякин, дав взаймы три рубля на билет, - а то бы и до дома не доехал. Потом он
без оглядки
проматывал все свободное время, когда не вылезал из научной библиотеки. И в
любви было то же
самое безжалостное и стремительное мотовство, словно ее накопилось столько, что
можно
растрачивать, как перед концом света. Потом она говорила, что с детства ее
учили, как вести себя с
парнем, по каким словам и признакам определять, серьезные ли у него намеренья, и
еще многому из
того, что Ирме не пригодилось. Говорила и смеялась над собой, что он, вятский
лапоть, взял ее без
всякой науки, по-крестьянски, и она счастлива от этого (в то время она бредила
образами из стихов
Есенина). На четвертом курсе Сергей сделал ей предложение, после чего они и
отправились в
Новосибирск, показаться родителям.
Приехали наугад, без предупреждения, и оказались в пустой квартире. Будущие
тесть с тещей
улетели в Ленинград к родственникам. Сергей, переступив порог их квартиры,
попросту ошалел: на
стенах - от прихожей и до самой дальней комнаты - висели картины в золоченых
рамах, сквозь
темное стекло старинных книжных шкафов чуть просвечивали переплеты изданий
прошлого века,
новые книги заполняли огромные стеллажи от пола до потолка в круглой комнатекабинете.
Мебель,
которую Сергей видел только в краеведческом музее, стояла здесь привычно и
неотъемлемо, как
ухваты за печью в стремянской избе. Но больше всего поразила коллекция картин и
бронзового литья.
Статуэтки, подсвечники, канделябры, вазы, сплетенные из бронзовых листьев,
виноградных лоз и
гроздьев, птицы и львы-пепельницы, парящие орлы и ангелы - все это стояло на
шкафах, полках и
даже на крышке рояля.
Ирме вначале было интересно показывать достопримечательности своего дома.
Она водила
Сергея по комнатам с высокими потолками - квартира была в солидном здании,
построенном в
сталинское время, - показывала полотна Айвазовского, Поленова, Корина, каких-то
неизвестных
крепостных художников, писавших портреты своих барынь, акварели и графические
миниатюры. Илья
Борисович был известен как собиратель живописи, Сергей не раз слышал об этом от
Ирмы, но и
представить не мог, насколько его коллекция значительна.

- Вот здесь я родилась и выросла, - говорила Ирма задумчиво. - И в детстве
почему-то боялась
этих картин и бронзы, особенно в сумерках...
Потом ей надоело водить экскурсию, и она попыталась вытянуть Сергея на
лодочную станцию,
где у нее был знакомый лодочник, чтобы покататься по реке, но Сергей будто
прилип к дому. Глаза
уже не разбегались, хотелось теперь все пощупать руками. Тогда, в первый приезд,
ему казалось, что в
этом профессорском доме все пропитано знанием, что в воздухе комнат витает дух
высокой и
настоящей культуры; ее свет будто исходил от картин, от бронзы, отлитой руками
безвестных русских
мастеров. Даже темная от времени мебель, казалось, светится, потому что не
выстрогана, а как бы
слеплена из дерева или тоже отлита.
Рассматривая бронзу, что была в шкафах, Сергей и нашел там предмет
совершенно неожиданный
- сапожную лапу, исклеванную гвоздями и наверняка сработанную в какой-нибудь
деревенской кузне.
- Лапа зачем-то здесь, - сказал он, не зная, положить ли ее на место или
выставить.
Однако Ирма сказала положить, поскольку лапа принадлежала ее деду, когда-то
известному в
городе сапожнику, который шил модельную женскую обувь.
На следующий день Ирма вдруг забеспокоилась:
- Езжай, а я подожду родителей и сама с ними поговорю.
Он уехал, но и без него оказалось все испорченным: родители Ирмы были против
брака. И
слышать не хотели о каком-то стремянском парне, грозились немедленно забрать
дочь в Новосибирск,
чтобы не наделала глупостей. Это известие сначала оглушило Сергея, но потом
разозлило.
- Да пошли твои!.. - ярился он. - Сами проживем, без них, не маленькие. Если
что - уедем в
Стремянку.
На его решительные возгласы Ирма отмалчивалась, но однажды заявила, что не
может отрываться
от своей семьи, у них так не принято и правило это священно. Начались долгие
телефонные
переговоры, поездки Ирмы в Новосибирск на каждый выходной - лед тронулся лишь
через полгода.
Ирма повезла Сергея на смотрины, убедив, что все это теперь - чистая
формальность, причуда
щепетильных стариков, которых хлебом не корми - дай только соблюсти обряд.
Второй раз Сергей появился в профессорском доме, когда тот был наполнен
людьми -
родственниками и друзьями семьи, чьих имен и запомнить-то сразу было нельзя. Они
казались Сергею
все на одно лицо, потому что говорили одинаково учтиво, смотрели без
любопытства, как на старого
знакомого, и почти ничего не спрашивали. Выделялись разве что дед Ирмы -
сутулый, обрюзгший
старичок в безрукавке, сам профессор, глава семейства, да молодой пьяный парень
Дима. Наверное, из
стеснения перед женихом, все внимание родни было приковано к этому Диме.
- Дима, - говорили ему. - Тебе совсем нельзя пить.
Дима только морщился, уходил на лестницу курить.
Скорее всего, от обилия народа в квартире картины, книги и бронза отошли как
бы на задний
план, по крайней мере, не бросались так в глаза, как в первый приезд. Улучив
минуту, Сергей глядел на
полотна, вновь ощущая излучаемый ими свет, но каждый раз кто-нибудь мешал,
появляясь рядом.
Чаще всего дед, бывший сапожник, или сумрачный странный Дима. Потом они долго
разговаривали с
будущим тестем в его кабинете, и профессор показался Сергею мягким и добрым
человеком; даже не
верилось, что он когда-то был против его брака с Ирмой. Заметив интерес к
живописи, Илья Борисович
сообщил, что устраивает выставку своего собрания в городской картинной галерее,
и даже показал
афишу. И пожаловался, как ему несколько лет пришлось пробивать это дело, потому
что в народе
любовь к искусству постепенно утрачивается и остается очень мало настоящих
ценителей живописи и
особенно литья. Так что приходится собирать бронзу и хранить в частных
коллекциях, чтобы не погиб
окончательно этот замечательный вид народного творчества.

Ночью Ирма пробралась к Сергею в комнату и сказала, что он всем понравился,
особенно маме,
которая заметила в нем талант и большой интеллект. Они, обнявшись, тихонько
смеялись над ее мамой,
которую Сергей за весь вечер видел раза два и лица не запомнил, и над ее словами
о таланте с
интеллектом. Тогда еще вся эта чопорность и обрядность казалась лишней, смешной
и ненастоящей.
Только почему-то дедушке не поглянулся будущий зять, но его за старостью уже не
принимали
всерьез.
Тогда же, ночью, они договорились съездить в Стремянку, показаться Сергеевой
родне, однако
началась кутерьма с подготовкой к свадьбе, с поиском частной квартиры, поскольку
жить было негде.
Так что Василий Тимофеевич увидел невесту лишь на свадьбе. К тому же Сергей
стеснялся везти Ирму
в деревню, в старую избу с русской печью и полатями, да она и не настаивала.
Эти первые две поездки в Новосибирск запомнились так ярко не только из-за
своей важности -
все-таки решалась судьба! - а больше потому, что дни в профессорском доме были
наполнены тогда
ощущением новизны. Казалось, что он входил в какой-то особый мир, где люди живут
только духовной
жизнью, где все чисто и в помине нет почерневших изб, дымных бань, печальных
слякотных полей и
грязных проселков.
... Он уснул лишь на заре, когда стены в доме Девы забагровели, будто от
далекого пожара.
Засыпая, он глядел на ткацкий стан, еще не разобранный для перевозки на новую
квартиру. Впрочем,
Дева, скорее всего, и не собирался затаскивать его на шестой этаж: навряд ли
найдется столько места в
панельной железобетонной клетке. По крайней мере, основа уже была снята с
нитченок и лежала на
полу серым комом, а чтобы сделать новую, требовался простор.
С кросен свисал кусок узорного полотна, который из серого постепенно
превращался в красный от
лучей невидимого пока восходящего солнца...
16.
Коммуна продержалась в Стремянке дольше всех коммун в области, если не во
всей Сибири.
Кругом уже организовали колхозы и начали строить еще одну новую жизнь, а вятские
переселенцы все
цеплялись за старую, к которой приросли, держали общий стол и посылали Алешку
Забелина
хлопотать за коммуну. Несколько раз в Стремянку приезжали уполномоченные
агитаторы, и тогда
коммунарская столовая гудела, как растревоженный улей. Приезжие объясняли, что
такое колхоз,
рассказывали о преимуществах новой жизни, и мужики будто соглашались, но едва
агитаторы
отъезжали за поскотину, как все переиначивалось.
- По едокам - справедливей! - кричали коммунары. - Когда земля не родит,
надо по едокам
делить! Не хотим колхоза! Не пойдем!
В то время как раз Алешка затеял корчевать тайгу. Мужики, как в столыпинское
время, ходили
чумазые от гари на пожогах, какие-то нервные и лихие. Первый раз Алешка вернулся
из района ни с
чем. Ему дали срок для организации колхоза, вернее, для перевода коммуны в новое
русло, и обещали
спросить строго. Он не успокоился, да и мужики подогрели:
- Езжай в область! Найди правду! Ты ведь когда-то до самого министра
доходил!
Василий Заварзин был тогда еще мальчишкой, но потом очень хорошо помнил то
время.
Стремянковцы простили Алешке даже закрытую церковь: они словно боялись
оторваться от него либо
потерять. Неизвестно кто придет, а этот свой, вятский, хоть тоже не подарок.
Алешка по настоянию
коммунаров отправился в область и оттуда уже не вернулся. В Стремянке с месяц
жили в полном
неведении, даже уполномоченные не приезжали. Судили всяко. Одни говорили, что
Алешка
отправился дальше, в Москву, не найдя правды в области, другие подозревали, что
он попросту сбежал.

А пока коммунарили, жгли и корчевали распроклятущую тайгу.
Ясность внес неожиданно появившийся в Стремянке Егорка Сенников,
единственный оставшийся
из семейства мельника-хуторянина. Было ему тогда лет восемнадцать. После смерти
родителей Егорку
приютили Заварзины, потом, когда образовалась коммуна, он жил при ней и считался
коммунарским
сыном. Однако в двадцать восьмом году Егорка подался в город, на завод, и теперь
вот явился, как
некогда Алешка Забелин, - в кожаной куртке и с наганом на боку. Приехал он
вместе с
оперуполномоченным, который представил его как двадцатипятитысячника,
направленного в
Стремянку для организации колхоза. Коммунары сгребли в кулаки просмоленные на
корчевке бороды:
значит, не добился ничего Алешка, не отстоял коммуну.
- Алешке крышка! - сказал Егорка. - За подрыв колхозного движения он
арестован, и в
ближайшие десять лет вы его не увидите. А мы с вами, дорогие земляки, будем
строить новое,
колхозное общество.
Первый раз за последнее время в коммунарской столовой повисла тишина.
Коммунары
переписались в колхоз и тут же избрали Егорку председателем. Только Алешкин брат
не пожелал
выходить из коммуны, а поскольку она уже закрылась, то он стал жить единоличным
хозяйством.
Остальные стремянковцы жалели Алешку, бабы на собрании всплакнули, а дома уж
поревели всласть.
Больше, конечно, не из-за Алешки - из-за неведомой новой жизни. Однако колхозная
жизнь, как
потом оказалось, мало чем отличалась от коммунарской. Разве что Егорка закрыл
столовую, раздав
чашки-ложки по хозяевам, а в помещении сделал скотный двор. Больно уж подходящее
помещение
было, просторное и длинное. Его разгородили на клетушки и поставили коров. Да
еще почему-то вдруг
угас у стремянских пыл корчевать тайгу, мужики ходили как сонные, запинались о
валежник и больше
дымили самокрутками, словно дыму не хватало на пожогах сырого леса. "Что ни пень
- то
трудодень", - шутили бывшие коммунары, выглядывая, как бы не появился на
корчевке новый
председатель. А земля и при колхозе не стала родить. Но Егорка - то ли в крови у
него была
предприимчивость, доставшаяся по наследству, то ли, хоть и молодой, знал толк в
хозяйстве -
обхитрил ее. Корчевку новых земель прикрыл, добился разрешения сеять чуть ли не
на всей пашне лен
и затеял строительство льнозавода.
- Я вас, вятские лапти, в сапоги обую! - выступал он на собраниях. - Я вам
кино покажу! На
тракторах пахать будете!
И правда, хоть не обул в сапоги - еще перед войной на пыльных дорогах можно
было заметить
клетчатые лапотные следы, - но на какое-то время приподнял - извлек Стремянку из
нужды.
Льнозавод построили, только очёсы из выращенного льна были никудышными, разве
что на мешки
годились да на веревки. Тогда Егорка на зиму стал организовывать артель для
витья веревок. Дело
пошло. Стремянские веревки начали цениться во всем районе, возами возили, в
очереди стояли.
Приезжали заказчики издалека, просили смолевые канаты толщиной в руку, другим
требовался шнур,
бечевка, шпагат, - Егорка только успевал договора заключать. Начиная с осени,
как только подходил
лен, вся Стремянка, включая стариков и ребятишек, пряла где только можно: в
избе, на повети, в
коровнике между дойками, на льнозаводе и даже в церкви. Мужики сначала
посмеивались, занимаясь
бабским делом, однако втянулись, пообвыклись, намозолили себе пальцы и пряли
жильник так, что
трескоток по селу стоял. А хватились смолить канаты - смолы нет. Егорка срочно
задумал свой
смолозавод, а попутно и дегтярню.

В тот веревочный период Стремянка напоминала клубок, эдакую бухту каната,
круто скрученного
и просмоленного, - пахло пенькой и смолой. Вездесущий этот запах на несколько
лет пропитал все -
от рук до детских зыбок. Он был привычен, как хлебный дух, и так же приятен.
Достатка и вольготной
жизни не скрутили себе стремянские колхозники, все же ходили сытыми, при
надежном деле, хотя
земля по-прежнему родила скудно. Такая жизнь, как суровая нить в пальцах умелой
пряхи, могла бы
тянуться бесконечно, оставаясь всегда одинаково прочной, без узлов и задоринок,
но все-таки
посконной или льняной. Егорка приплел к ней смолокурню, подсочку, бондарку, где
работали четверо
мужиков, и совсем уж худородный промысел - заготавливать черенки к вилам и
лопатам, но нить все
равно не стала ни шелковой, ни, тем более, золотой. Мужики, кряхтя от натуги,
карабкались по канату
вверх, к благополучию - по крайней мере, создавалось такое впечатление,
казалось, еще чуть, и
зашелковеет жизнь, - однако канат этот тянулся к земле, и в нее же, бедную,
упирался. И хоть ты
скрутись в самую крепкую веревку, хоть узлом, завяжись, а коль выхолостилась
она, коль не дано ей
рожать - она не родит.
Конец этой жизни пришел скоро. Перед войной где-то в области построили и
запустили канатный
завод, и Стремянка обеднела в один год. Теперь льнозавод лишь трепал лен и
продавал полуфабрикат,
который стоил копейки, и жизнь веревочная показалась слаще, чем та, давняя
хлебная. В это же время,
несмотря на заверения Егорки, в Стремянке появился Алешка Забелин. Пришел он не
только белый от
седины, но еще и грамотный пуще прежнего. Где успел всего набраться? Где всего
наслушался? Он
говорил про фашизм, про то, что на Русь опять надвигается война и впереди
великие испытания и что
сейчас надо не лен сеять, не кострой дышать, а бросить землю и валить лес. Вот
где стремянское
богатство! Вот где золото! Он, Алешка, восемь лет в лесу работал и знает, что
это такое. А если еще
поставить свою пилораму, резать шпалу, и тес - цены не будет этому делу. А
колхоз надо закрывать к
чертовой матери, и Егорку этого гнать поганой метлой, пока он Стремянку с
веревкой на шее не
пустил. Колхозники шикали на него, помня, за что Алешка валил лес, озирались, но
слушали. А
Забелина от этого заносило, как санки враскат.
- Хватит из земли жилы тянуть! - кричал он. - И свои хватит рвать!
Износилась земляматушка,
недолговечная она в Сибири! Егорка ваш на большое дело не годится! Ему
только из вас
веревки вить!
Егорка Сенников обиделся и сообщил куда следует, что Алешка продолжает
разваливать
колхозное движение. Но про него забыли - началась война...
Именно в войну открылся леспромхоз. И когда забрали на фронт последнего
годного по возрасту
и здорового мужика, а в Стремянку на лесосеки пошли женщины из соседних
колхозов, Алешку
Забелина назначили директором. Шаром покати - некого больше: то бестолковый, то
слишком
старый, а то все ничего, но грамотешки не хватает. Егорку же Сенникова в самом
начале войны взяли в
область, на должность, и скоро вернули в район большим начальником. И Алешка
словно помолодел,
словно началась у него еще одна жизнь, ни ему, ни кому другому не ведомая. Сроду
он женщин не
замечал, потому, видно, холостяком проходил, если не считать француженки,
оставшейся в Лотарингии
(в которую мало кто верил). Разговаривать станет, так бабы уже от скуки чуть не
умирали. Вроде и
мужчина видный, и при должности был, когда коммунарили, но при этом будто
холодный. А какую
русскую женщину потянет к эдакому-то? Ради любопытства, и то не надолго... Тут
же у Алешки будто
петушиный гребень вырос. Где бы ни был - в конторе, на улице, на плотбище или
лесосеке, - только
и слышно: бабоньки, милые мои, красавицы писаные! Да я вас всех перецелую,
переобнимаю, только
вы уж не подведите, дайте план! А у самого глаза светятся и седая шевелюра дыбом
стоит. И
женщины-то его словно наконец разглядели. Может, оттого, что глядеть больше не
на кого было?

Стремянка каждую зиму опять начала жить коммуной. Бывшую столовую, где одно
время держали
скот, а в веревочный период вили канаты, очистили от хламья, настроили печей,
нар и заселили
п

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.