Жанр: Драма

Рой

сторінка №25

олько не в прятки, потому что старшенькая
запретила, и никто с
ней не спорил, хотя раньше играть любили. Голящий должен был оставаться один, а
им в это время
хотелось быть всем вместе. Да и страшно было оставаться одному. Поиграв, они
бежали в избу -
глянуть на младшенькую, которая не слезала с бабкиных рук, и потом снова
возвращались на улицу. В
избе было неуютно и больно: бабушка в окружении соседок и подруг без конца выла.
- Ой, сиротинушки мои горемышные! Ой, да на кого вас батюшко с матушкой-то
покинули! Ой,
да что они наде-елали-и...
Младшенькая подтягивала ей и жалобила бабку еще больше. Сбежавшиеся с округи
старушонки
хлюпали носами, морщили и так морщинистые лица и, когда жалость перехлестывала
через край,
причитали все, хором. Дети слышали это и уходили подальше, в конец огорода, где
по залогам рос
прошлогодний паслен, достоявший до весны. Девчонки рвали ягодки, делили их на
всех поровну и ели.
- Баба воет, - говорила Дарьюшка. - Папка плиедет - плотокол составит. Я
маленькая - не
вою, она болсая - воет.
- Папка не приедет, - серьезно говорила старшенькая. - И мамка не приедет.
Их браконьеры
убили.
- А баба сказала, они на небо улетели, - грустно промолвила вторая по счету,
Анечка. -
Потому что они ангелы безгрешные.
- Ангелов не бывает, - сказала старшенькая. - Все это бабушкины сказки. Нам
в школе
говорили.
- Ну тогда они стали крылатые и просто улетели, - нашлась Анечка. - И теперь
их браконьеры
ни за что, ни за что не найдут.
- У меня все сопли текут, текут, - пожаловалась Наташа. - Ессе замуз не
возьмут. Нос
какой-то худылявый.
Если мимо их двора проезжала машина или проходили люди, они, где бы ни
находились, бежали к
воротам, висли на заборе и смотрели сквозь щели. А когда над головой пролетали
птицы или самолеты,
они задирали головенки и тоже смотрели за ними. Дарьюшка каждый раз падала на
попку и махала
ручкой:
- Ой, голова клузитца! Не могу плям...
Заварзин, послушав причитания сватьи, выбрал подходящую минуту, когда дети
были на улице, и
попросил, чтобы она не плакала и упаси бог не называла девчонок сиротками.
Сватья обиделась и даже
заругалась на Василия Тимофеевича, дескать, сам слезинки не прольешь и мне
запрещаешь. Я по зятю
плачу, по доченьке своей, а ты ходишь - дундук дундуком, и будто сына тебе не
жалко, детей -
сирот круглых. Он попытался втолковать сватье, что сейчас слезами горю не
поможешь, что надо
думать, как дальше жить, как детей поднимать. И если все сейчас в рев ударятся,
то кто же за
ребятишками, станет смотреть? Похоже, сватья в тот раз ничего не поняла...
Василий Тимофеевич подогнал к воротам большой грузовик, выпрыгнул из кабины
и сразу попал
в руки девчонкам. Они ухватились за руки, за полы пиджака; старшая повисла на
шее, уцепившись
сзади, а Дарьюшка протянула руки:
- Хоцю на луцки, хоцю на луцки!..
Заварзин поднял ее на руки и услышал в избе сватьины причитания.
- Баба воет, - объяснила Дарьюшка. - Ты усол - она воет...
- Сейчас, - сказал Заварзин. - Поиграйте пока...
Он вошел в избу и, не обращая внимания на соседских старушек, поднес сватье
кулак:
- Видала? Еще раз услышу - не возьму! Одна тут останешься!
Старушки разом умолкли, моргали вытаращенными глазами и дыхнуть боялись.
Сватья тоже
оборвала вой на середине своей причети и замерла с открытым ртом.
- Хватит нервы трепать! - добавил Заварзин. - Все! Пикнешь еще - так тут и
будешь... Чтоб
про сиротство больше не слышал!

- Ой, что ты говоришь-то, Василий? - испугалась сватья. - Одну не оставляй!
Я ведь с ума
сойду, одна-то!
- А ты своим воем и меня, и ребятишек с ума сведешь! - отрезал Василий
Тимофеевич. -
Грузиться надо! Машину пригнал...
- На ночь-то глядя... - начала было сватья, но прикрыла рот.
- Нельзя здесь больше оставаться, - тихо проговорил Заварзин. - Ребятишкам
тяжело; стены
эти...
Он вышел на улицу и сообщил девчонкам, что сейчас они будут грузиться и
поедут. Дети
обрадовались, в печальных глазах мелькнул маленький отблеск восторга. Дарьюшка
запрыгала на
одной ножке.
Заварзин постоял с шофером у калитки, покурил, дожидаясь грузчиков. Пришли
два
уполномоченных с Твердохлебовым и начали выносить вещи на улицу. А вещей-то, по
стремянским
масштабам, и было, всего ничего, кроме детских кроваток, зыбок да ребячьей
одежонки. Был, правда,
сватьин сундук, бог весть чем набитый, изъезженный снегоход "Буран" и машина,
когда-то подаренная
Заварзиным и тоже почему-то неисправная. Василий Тимофеевич покопался в моторе,
но так и не завел
ее. Пришлось брать на буксир. Тем временем мужики сделали сходни и начали
заводить двух коров.
Коровы ревели, упирались, таращились на людей набухшими кровью глазами, и
собравшиеся старушки
тихонько плакали. Годовалого бычка и теленка со свиньей пришлось затаскивать
волоком. Потом из
плах соорудили загородку в кузове и погрузили вещи. Сватья вышла из избы
последней, с
поскребышком и иконой на руках. Присели перед дорогой кто где, и даже слегка
возбужденные
ребятишки притихли. Заварзин все поглядывал на улицу: должен был приехать
Сергей. Не то всех
ребятишек в "Волгу" не усадишь, тесновато будет, а в Тимофееву машину на буксире
сажать опасно...
- Я хоть с соседями-то попрощаюсь? - пугливо спросила сватья.
Заварзин молча взял с ее рук девчушку. Та с любопытством выглядывала из
ватного одеяла и
ворочалась, стараясь высвободить ручку.
- Что ты ее завернула-то эдак? - сердито спросил Заварзин. - Не зима же...
Ну-ко, давай ручки
вытащим! Вот так!
Девочка взмахнула вольной рукой и немедленно засунула свои пальчики в рот
Заварзину.
Старшие девчонки окружили их, наделали из пальцев "коз" И стали "бодать"
последыша. Дарьюшка
прикосолапила к Заварзину и осторожно пропихнула головку под его руку...
Соседи провожали их тихо; сватья прощалась с оглядкой и шептала,
предупреждала своих
подружек, чтобы не плакали.
- Не любит он, уж молчите...
- Ишь, сам хоть бы слезинку уронил и другим не дает, - ворчали старушки. -
Крепкосердый,
должно быть, сват-то у тебя... Ой, достанется тебе, девка.
- Дак теперь жизнь такая у меня, - косясь на Заварзина, шептала сватья, но
из-за глухости -
громко. - Раз горе такое - как скажет. Ведь без него-то как? Эдакая орава...
Сами-то упокоились, а
нас мучиться оставили.
Заварзин не выдержал: похоже, назревал всеобщий рев. Жалость выплескивалась
через край.
- Ну все, хватит! - приказал он. - Садись в машину!
Сватья расцеловалась со старушками и потрусила к "Волге".
В это время подъехал Сергей. Детей рассадили в две легковушки, меньших
обложили подушками,
чтобы не бултыхало на разбитой дороге, но тут заволновалась старшенькая:
- Ой, а рассаду-то, рассаду! Ведь уж взошла хорошо и большая...
- Некуда рассаду, - вздохнул Заварзин. - Да и темно уже...
- Мама посеяла, - тихо сказала старшенькая.
- Пойдем, где она? - Василий Тимофеевич покружился по двору, нашел ящик. -
Раз мама
сеяла - пускай растет.

Они стащили половики с парника, завернули пленку и стали копать рассаду.
Одного ящика не
хватило даже на капусту, а еще двести корней помидоров... Заварзин вернулся во
двор и увидел возле
ворот красный "Москвич". Катя Белошвейка уговаривала Сергея пересадить к ней в
машину двух
детей.
- Нам не тесно, - сказал Заварзин. - Уезжай, Катерина. Я тебя не просил
помогать, уезжай.
Ребятишки таращились на них, и сквозь задние стекла белели их настороженные
лица.
- Дождешься от тебя, - Катерина блеснула глазами. - Ты с ума сошел, Василий.
Ты детей взял,
а за ними уход...
- Все! - отрезал он. - Это мои дети, управлюсь!
Прихватил пару ящиков и направился было в огород, но вернулся, опустил
голову.
- Если можешь, увези рассаду... Валя сеяла, пропадет.
- И за это спасибо, - бросила она и взяла из его рук ящики. - Хоть рассаду
доверил.
Наконец все собрались, расселись по машинам, и Заварзин махнул рукой шоферу
грузовика.
Гомонящие ребятишки разом стихли, кажется, дышать перестали. Только Дарьюшка
закричала:
- Поехали! Поехали! Ула-а!..
Василий Тимофеевич обернулся. Девчонки стояли на заднем сиденье на коленях
и, сомкнувшись
головенками, смотрели сквозь стекло на уплывающий дом...
Чтобы согреться, Иона бегал вокруг мертвяка, часто спотыкаясь о трос, и не
чувствовал боли, пока
не увидел в кровь разбитые пальцы на ногах. Однако согреться так и не смог, хуже
того, обвязывая
порванной рубахой ступни, понял, что не высидеть ему ночи на голом берегу:
стоило лишь на минуту
остановиться, как начинался жгучий озноб и трясучка. Тогда он вспоминал, что
где-то рядом проходит
дорога - гладкая, накатанная полевая дорога вдоль берега, по которой они в былые
времена
ребятишками играли в "поп-гонялу". По ней не то что босиком - боком катись.
Иона кое-как забинтовал раны на ногах, ступил в сторону от мертвяка и тут же
потерял его из
виду. Опустившись на четвереньки, он стал щупать землю руками, боясь пропустить
в темноте колеи, и
скоро впрямь наткнулся на дорогу. Только давно неезженная дорога уже заросла
травой, покрылась
муравьиными кочками и кротовыми ходами, однако все, же просматривалась далеко
вперед. Он
побежал неторопко, трусцой, постепенно разогреваясь и набирая скорость. Он
старался не думать, что
впереди целая ночь такого бега, а под утро станет еще холоднее, поэтому
вспоминал, как играли в
поп-гонялу.
Сейчас Иона трусил по знакомой дороге и чувствовал одышку, хотя пробежал
всего с километр.
Воспоминания привычной ребячьей игры, в которой запросто покорялись и бревна в
запани, и
расстояния, почему-то теперь сбивали дыхание, ослабляли мышцы - видно, слишком
велик был
контраст, и он, сегодняшний, казался себе грузным, неповоротливым, бестолковым.
Над такими в
детстве смеялись, таким было тяжко жить среди мальчишек. А хочешь стать своим,
наравне со всеми
- сгоняй жир, тренируйся, выкладывайся. Пусть даже не выходит на первый раз,
пусть отстал, но беги
до конца, падай полумертвым, и тогда кое-что тебе простится. Такова мудрость и
великий смысл
ребячьей игры...
В какой-то момент Иона заметил, что не глядит под ноги, не выбирает путь, но
и не спотыкается:
ноги начали узнавать дорогу. Он сбежал с пригорка, и низинка показалась
знакомой, однако пока не
врюхался в длинные лывы, не мог узнать ее. Когда из-под ног полетели грязь и
брызги, он вспомнил и,
вспомнив, замедлил шаг.
Это здесь было то самое поле в двадцать гектаров, на котором овес ушел под
снег. Это здесь вся
Стремянка от мала до велика по щиколотку бродила в раскисшей земле и руками
срывала колосья...

Дорога то уводила Иону в поля, то выходила на самый берег, и он незаметно
для себя привык к
бегу, к ночному сумрачному лесу и кустарникам по обе стороны. Он забыл о холоде,
потому что
разогрелся уже до пота, и лишь мокрые, деревянно шуршащие на ходу брюки
напоминали о всем
происшедшем. Наверное, он так бежал бы и еще, пока не кончится дорога, однако в
очередной раз,
когда колеи вплотную приблизились к реке, вдруг увидел на другой стороне огни,
много огней. Это
было так внезапно, что он остановился, теряясь в догадках.
Иона точно знал, что выше по реке километров на двадцать нет ни одной живой
деревни. А тут
светилось целое село - фонари на столбах, какие-то прожекторы и окна. Ожгла
мысль, что он
заблудился и ноги привели черт-те куда. Не мог же он пробежать двадцать
километров.
Дальше он двинулся шагом, разглядывая дорогу и реку. Река в этом месте была
узкая, зажатая с
двух сторон материковыми берегами, и приближающиеся огни, казалось, висят над
самой водой.
Поравнявшись с ними, он попытался рассмотреть дома или хотя бы общий контур
деревни, но яркий
свет слепил и заметны были только отдельные крыши. И крыши эти казались
незнакомыми.
Ниже всех огней, у самой воды, он увидел костер: красноватое пламя маялось
под ночным бризом
и отражалось в реке. "Там же люди! - осенило его. - Раз костер горит..."
- Эй, кто-нибудь! Люди! - крикнул он.
Голос на реке показался громким и звучным. Кто-то ходил у костра - свет его
на миг заслонился.
- Дайте лодку! Перевезите!
- Кто там? - спросил невидимый человек.
- Да я это, я! - обрадовался Иона. - Заблудился!
Он ждал затаив дыхание. На той стороне брякнула цепь и через минуту
заскрипели уключины.
- Навезли вас, бичей, - ворчал человек в лодке. - Нажретесь и дурью маетесь
по ночам...
Хозяева, в бога мать... Как щенят бы вас, камень на шею...
Иона дрожал от радости, как недавно от озноба.
- Это какая деревня? - спросил он. - Как называется?
- Во, - выругался мужик. - Ты откуда такой? С Запани, что ли?
- Я из Стремянки! - закричал Иона, хотя лодка уже была рядом. - Из Стремянки
я!
Расставив руки, он подождал лодку, вцепился в ее нос и неловко полез через
борт.
- Опрокинешь! - прикрикнул мужик. - А чей ты, из Стремянки?
- Заварзин, - сказал Иона. - Василия сын...
- Какой Заварзин? - оживился мужик и перестал грести. Лица его не было
видно, только
светлеющее пятно.
- Иона я, большак.
Брошенные на воде весла тихонько шевелились сами собой, ледку несло вдоль
берега. Мужик
сидел, опустив руки.
- Убили, значит, Тимофея-то? - спросил он наконец. - Вместе с женой,
значит...
- Убили, - ощущая резкий озноб, вымолвил Иона.
- Осиротили детей, сволочи, - мужик достал портсигар, зажег спичку, и при ее
мимолетном
свете Иона увидел лысеющего человека с тяжелым лицом. - Что с ребятишками-то
решили?
- Не знаю, - признался Иона.
Мужик несколько раз глубоко вздохнул, затянулся папиросой, освещая лицо,
однако Иона так и не
узнал его. Лодку развернуло носом к деревне, огни пропали за спиной, и лишь
запечатленные зрением
пятна их стояли в глазах. Мужик резко выплюнул окурок и решительно взялся за
весла.
- А что тебя носит-то здесь? - с прежним недовольством спросил он. - Дома
горе такое...
- Намок я, заблудился, - пробормотал Иона. - Это что за деревня?
- Яранка...
Иона привстал, качнул лодку.
- А огни? Ведь тут и нет никого...

- Погляди теперь, нет! - зло ответил мужик. - Наехали, паразиты...
И замолчал, громко сопя и взбуравливая веслами воду. А Ионе хотелось
говорить, рассказывать,
только он не знал, с чего начать. Лодка ткнулась в берег у самого костра, так
что брызги попали на
угли.
- Ты что же, мокрый насквозь? - вдруг спросил мужик. - Рваный какой-то...
Грейся давай!
Замерз?
Иона прильнул к огню, мгновенно окатившись паром, затем сел на пустой ящик и
вытянул ноги.
Повязки где-то слетели, но ссадины уже не кровоточили.
- Как ты считаешь, бог есть? - спросил Иона.
- Чего? - недобро протянул мужик.
- Бог, говорю, есть?.. Он спас меня сегодня. В запани чуть не утонул...
Теперь вот ты на берегу
очутился.
- Сам себя спас, - буркнул мужик. - Если б по воле божьей, так бы не
изгваздал костюм-то...
Только теперь Иона разглядел, что пиджак и жилет изорваны в клочья, из дыр
на плечах торчал
рыжий ватин. Светились белые колени. Мужик примкнул лодку.
- Чего тебя в запань-то понесло?
- Выпил я... А потом утопиться хотел, - признался Иона. - Ну, не то чтобы
специально...
- Дурак, - прорычал мужик. - Горя отцу мало?! Если свою жизнь не жалеете...
- Говорю же, по бревнам побежал, да и... Лес-то какой пошел? Значит, не
смерть мне...
- Вставай, пошли в избу! - приказал он. - Утопленник... Бегом!
Иона бежал, словно по битому стеклу; болели ноги, спина, жгло исцарапанный
живот. Яранку
было не узнать. При свете фонарей он увидел с десяток брусовых срубов на месте,
где стояли
деревенские избы, выведенное под крышу каменное здание с пустыми проемами окон,
и куда ни глянь
- поддоны с силикатным кирпичом, кучи досок, железобетонных панелей,
бетономешалки и стальные
конструкции.
Мужик подвел его к сгоревшей избе, посредине которой стояла русская печь,
велел обождать, а
сам пошел сквозь крапиву, лопухи и нагромождение обгорелых бревен. Долго рылся
там, шуршал
углем и, вернувшись, бросил к ногам Ионы опорки от старых пимов.
- Обувайся... А то на другой конец топать: стекла, гады, набили - не
ступишь,
Иона надел опорки, однако мужик уходить не спешил.
- Вот моя изба, - сказал он глухо. - Печь вот. На ней я и родился. Мать всех
нас на печи
рожала... Ничего, нич-чего! Заплатят!
И пошел вперед, словно забыв о своем спутнике.
Окна избы старика Ощепкина были закрыты новыми, белеющими в темноте
ставнями. Дед с
бабкой не спали, видно, поджидали кого-то. Ощепкин впустил их во двор, но только
в избе увидел, что
пришли двое, и, увидев, нисколько не удивился, даже не спросил, кто, откуда и
почему такой мокрый и
оборванный. Иона последний раз встречался со стариком лет пять назад, и ему
казалось, что Ощепкин
не узнает его. Старуха, едва глянув на Иону, тут же открыла сундук и достала
белые кальсоны и
длинную белую рубаху, подала:
- Переоденься-ка, сынок, продрог, поди...
Иона переоделся, а Ощепкин набросил ему на плечи тулуп и, посадив за стол,
подал кружку с
горячим сбитнем.
- Ты хоть узнал меня, дед? - хлебая и обжигаясь, спросил Иона.
- Да как же вас не узнаешь? - вздохнул старик. - Если ночью да с шишками
приходит человек,
известно чей... Намедни отец твой такой же явился, нынче сын...
Мужик вышел на улицу, а Иона полез на печь. Возле порога лежала его одежда,
скомканная, как
змеиный выползок.
- Я не дрался, - сказал Иона, укрываясь тулупом. - А это что за мужик?
- Да ваш, вятский... Тоже ходит, мается, места не найдет.
Рубаха пахла свежевыстиранным, высушенным еще зимой на морозе бельем. Иона
пригрелся,
ощущая, как блаженное тепло разливается по телу и притупляет боль, закрыл глаза
и спросил:
- Слушай, дед, а бог есть или нет?

- Я, паря, не знаю, - покряхтел старик. - Тоже сомнение берет: есть - нет?
Сколько уж
смерти прошу - не дает. А кому жить охота - тому смерть посылает... Прости,
господи!
Он не видел, как вернулся с улицы мужик, услышал его голос:
- Ладно, спи... Завтра на мотоцикле отвезу. Что ноги-то бить?
Иона вздрогнул:
- Ты погоди, погоди! Я здесь побуду, полежу немного... Я ведь тоже на печи
родился.
Невидимый старик бродил по избе и тихо, раздумчиво говорил:
- Что народу не хватает? Что эдакая канитель? Строят да жгут, строят да жгут
- не поймешь
нынче...
Дети были накормлены, умыты, уложены в постели, и все, что можно постирать и
вымыть,
постирано и вымыто. Но Катерина сняла с веревки подсохшее белье и взялась
гладить. Заварзин молча
подошел и выключил утюг.
- Хотела, чтоб на завтра меньше... - начала было она и осеклась.
- Поздно уже, - сказал он, хотя на улице было светло и лишь чуть начинал
синеть весенний
вечер.
- Там у меня в машине...
- Я исправил, - сказал Заварзин. - Фары не горели.
Она покивала головой, огляделась, словно припоминая что-то, и пошла к двери.
Заварзин
подождал у окна, когда Катерина сядет в машину, и поднялся наверх. Он хотел
заглянуть к детям в
комнату, но увидел старца, с баульчиком и фонарем в руках, тяжелая доха
прижимала к земле.
- Куда ты, Семеныч? - шепотом спросил Заварзин.
- Пойду я, - сказал Алешка. - У тебя теперь есть за кем ходить, пойду. Я бы,
Василий, с
ребятишками поводился, да силы не те, какой из меня помощник? Пойду. К своим
пойду. Должно
быть, помру скоро, пускай они и хоронят. А то у тебя здесь ребятишки, напугаются
еще...
Заварзин взял из его рук баул, подхватил под руку и повел по лестнице вниз.
- Брательника с кумом во сне видал, звали, - сказал он внизу. - Приходили за
мной. Будто мы
на Пижме-то березовый сок пили, ребятишки еще будто. Они мне березку подсочили,
а сами дальше
пошли. Я пью, а сок-то сладкий-сладкий, да эдак бежит хорошо... Брательник-то с
кумом кричат мне и
эдак рукой машут, подзывают... Пойду. Пойду березового соку попью. Давно не
пивал...
Они вышли на крыльцо, но Алешка вдруг сел на ступеньки, подвернув под себя
полу дохи.
- Ты меня послушаешь, Василий? - спросил он. - Сядь со мной и послушай. Я
вот помирать
собрался, а боюсь. Пока живой-то - не страшно, как-нибудь совладаю с собой. Но
помру когда и -
все. Придут и заберут мою душу... Ты не знаешь ли, Василий, как их провести-то
можно?
- Кого? - спросил Заварзин.
- Да архангелов, - серьезно сказал Алешка. - Когда они по мою душу придут.
Пока жил,
думал, ничего! А собрался помирать, душу жалко... Ведь они с ней что захотят, то
и сделают. В огонь
бросят - ничего, боюсь, мучить станут.
- Ты не думай об этом, - сказал Заварзин. - Жизнь у тебя худая была, какие
там грехи за
тобой?
- Ты же про меня, Василий, ничего не знаешь, - зашептал старец, отыскивая
глазами лицо
Заварзина. - Никто про меня не знает. Я ведь сколько народ-то обманывал. У
министра-то, у
Столыпина, я не был. А каравай-то, который общество дало, по дороге с товарищем
съел. И в
Германии-то я тоже не был... И церковь я зажигал. Грозу подождал, облил купола
керосином и спичку
сунул. В церкви-то ведь твой прадед сгорел, Степан-то... Ты уж меня прости. Кто
мне еще более
простит-то?.. Раньше как бывало: покается человек и снова живет. На том и
держался народ. А я тебе
перед смертью каюсь.

- Я же не поп, грехи-то отпускать, - проговорил Заварзин и привстал: возле
ворот остановилась
машина, во двор вошел Сергей.
- Ты мне Степана только прости, - прошептал Алешка. - Я за него прошу... За
остальное уж
как-нибудь. Я обведу их, архангелов-то, если придут. Я же хитрый. Они мою душу
поищут...
- Я тебе гостя привез, - сказал Сергей и кивнул на калитку. За ним входил
Иван Малышев.
Старец суетливо поднялся, подхватил баульчик с фонарем и застучал ладонью по
ступеням,
отыскивая клюку.
- Где Иона? - спросил Заварзин.
- А вот у гостя спроси, - Сергей подал Алешке палку. - Он тебе много чего
расскажет... Жив
твой большак, жив.
- Здорово были, - пробурчал Малышев и встал у крыльца, широко расставив
ноги. - Я к тебе
пришел, Тимофеич...
- Вы тут разбирайтесь, а я пойду, - Алешка нащупал клюкой дорогу. - Только в
какую
сторону-то - покажите.. Совсем уж темно стало и керосину нет...
- Сережа, проводи Семеныча, - сказал Заварзин. - Только из рук в руки...
Понял?
- Сам... Сам пойду! - старец поднял клюку. - Не найду, думаете? Найду!
Нечего меня по
рукам таскать! Хватит! Сам!
Сергей отобрал у него баул, взял под руку и повел к воротам.
- Тимофеич! Ты наш депутат! Тогда скажи мне, что творится?! - Иван сел на
крыльцо,
выругался.
- Ребятишек разбудишь, тише. - Заварзин прикрыл дверь. - Окна одинарные, в
избе все
слыхать.
Иван глянул на окна дома, понятливо сбавил тон.
- Скажи, какого хрена?.. Ты посмотри, что они делают! Ты в Яранке давно был?
Видал, как они
пашут? Видал?
- Не видел...
- Поехали, я тебе покажу! - опять закричал Иван. - Болото делают! Пятнадцать
гектар в сутки!
По плану!
- Погоди, Иван, - Заварзин опустился рядом. - Куда же я сейчас поеду?
Погоди, не могу.
- Чего годить-то? Ждать, когда они все изнахратят? Нет, я ждать не буду! Я
за тобой пришел.
Идем, мы им устроим! Хозяева, в бога мать...
- Вдвоем-то мы ничего не сделаем, Иван. Посмеются, и все...
- Ну и сиди тогда! - Иван вскочил. - А я пойду, заведу бульдозер и эту
контору к чертовой
матери! Лучше в тюрьму сяду, чем смотреть на такое!
- Завтра у моего поскребышка именины, - сказал Заварзин. - Год исполняется.
Ты приходи...
- Именины? - возмущенно спросил Малышев и отвернулся. - Нашел время гулять.
- Приходи. Я утром пойду гостей звать, а ты так приходи, сам. Именины дело
серьезное. Человек
только год на свете прожил. Целый год!.. Иван, у тебя же гармонь была. Ты же
играл. Приходи с
гармонью, а то моя так и лежит порванная...
Заварзин обнял его за плечи и ощутил, как вздрогнула спина под рукой и
затряслась, сгибаясь и
каменея. Руки и лицо Малышева были измазаны черной землей, грязные потеки ее
засохли на шее, а
косой шрам от виска и до ключицы, побагровев, в сумерках казался свежим,
кровоточащим.
- Не плачь, Иван, - попросил Заварзин. - Увидит кто...
И сам почувствовал, как сдавило горло и невозможно уже дышать, не
всхлипывая. И моргнуть
страшно...
- Мы ведь с тобой такое... - сказал он, - такое пережили... И сейчас
переживем, не плачь.
И заплакал сам.
Темная дырочка уха без ушной раковины на голове Ивана смотрела как пулевая
пробоина.
27.

И эта страшная рана зажила, хоть и ослепила медведя, сделала неспособным
жить в одиночку,
одному добывать пищу.
Теперь можно было полагаться на обостренный слух, на обоняние и еще на
своего поводыря.
Около месяца, пока он, почти обездвиженный, лежал в трущобах на берегу ручья,
собака кормила его
тем, что добывала у людей. Но когда ей не удавалось зарезать даже ягненка, она
приносила пищу с
помоек - плесневелый хлеб, тухлую рыбу и кости. Случалось, что он, как щенок, ел
ее отрыжку...
Потом, когда медведь начал подниматься, они быстро научились охотиться
вдвоем. Дог находил
лосиную матку, которая отстаивалась днем на чистых болотах, приводил его к этому
месту, и медведь
ложился в засаду. Собака заходила с другой стороны и осторожно гнала лосиху с
детенышами на него.
Путать зверей было нельзя: сорвавшись, лесная корова могла резко уйти в сторону.
Поэтому собака не
лаяла, а всякий раз появлялась на глаза лосихе в нужном месте, как бы подправляя
ее движение. Таким
образом и выводила на засаду. Первый раз у них вышла промашка - лосята с маткой
проскочили мимо
зверя совсем рядом. Медведь сделал запоздалый скачок и ударился головой о
сушину. Нужно было
угадать движение лосихи и точно определить расстояние до нее. Во второй раз он
угадал. Неожиданно
появившись перед отступающими зверями, он сшиб лосенка и вслепую бросился за
маткой, чтобы
отпугнуть ее и сбить желание защищаться. Лосиха ушла, уводя за собой последнего
детеныша.
Затем они сделали вместе удачный набег на пасеку. Ночью собака вела его по
гарям в сторону
старых вырубок, где держались сохатые, а он вдруг почувствовал близкий запах
пчел и меда. Оставив
поводыря, он свернул на этот запах и ощупью пошел к леваде. Собака догнала его,
проводила до
прясла и встала в растерянности. Но в этот момент залаял пасечный кобель, и все
обошлось. Собака
махнула через прясло, заставила пса трепетать перед ней, и пока лишенный воли
охранник елозил на
спине перед сильным противником, медведь проник

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.