Жанр: Драма
Рой
...олько не в прятки, потому что старшенькая
запретила, и никто с
ней не спорил, хотя раньше играть любили. Голящий должен был оставаться один, а
им в это время
хотелось быть всем вместе. Да и страшно было оставаться одному. Поиграв, они
бежали в избу -
глянуть на младшенькую, которая не слезала с бабкиных рук, и потом снова
возвращались на улицу. В
избе было неуютно и больно: бабушка в окружении соседок и подруг без конца выла.
- Ой, сиротинушки мои горемышные! Ой, да на кого вас батюшко с матушкой-то
покинули! Ой,
да что они наде-елали-и...
Младшенькая подтягивала ей и жалобила бабку еще больше. Сбежавшиеся с округи
старушонки
хлюпали носами, морщили и так морщинистые лица и, когда жалость перехлестывала
через край,
причитали все, хором. Дети слышали это и уходили подальше, в конец огорода, где
по залогам рос
прошлогодний паслен, достоявший до весны. Девчонки рвали ягодки, делили их на
всех поровну и ели.
- Баба воет, - говорила Дарьюшка. - Папка плиедет - плотокол составит. Я
маленькая - не
вою, она болсая - воет.
- Папка не приедет, - серьезно говорила старшенькая. - И мамка не приедет.
Их браконьеры
убили.
- А баба сказала, они на небо улетели, - грустно промолвила вторая по счету,
Анечка. -
Потому что они ангелы безгрешные.
- Ангелов не бывает, - сказала старшенькая. - Все это бабушкины сказки. Нам
в школе
говорили.
- Ну тогда они стали крылатые и просто улетели, - нашлась Анечка. - И теперь
их браконьеры
ни за что, ни за что не найдут.
- У меня все сопли текут, текут, - пожаловалась Наташа. - Ессе замуз не
возьмут. Нос
какой-то худылявый.
Если мимо их двора проезжала машина или проходили люди, они, где бы ни
находились, бежали к
воротам, висли на заборе и смотрели сквозь щели. А когда над головой пролетали
птицы или самолеты,
они задирали головенки и тоже смотрели за ними. Дарьюшка каждый раз падала на
попку и махала
ручкой:
- Ой, голова клузитца! Не могу плям...
Заварзин, послушав причитания сватьи, выбрал подходящую минуту, когда дети
были на улице, и
попросил, чтобы она не плакала и упаси бог не называла девчонок сиротками.
Сватья обиделась и даже
заругалась на Василия Тимофеевича, дескать, сам слезинки не прольешь и мне
запрещаешь. Я по зятю
плачу, по доченьке своей, а ты ходишь - дундук дундуком, и будто сына тебе не
жалко, детей -
сирот круглых. Он попытался втолковать сватье, что сейчас слезами горю не
поможешь, что надо
думать, как дальше жить, как детей поднимать. И если все сейчас в рев ударятся,
то кто же за
ребятишками, станет смотреть? Похоже, сватья в тот раз ничего не поняла...
Василий Тимофеевич подогнал к воротам большой грузовик, выпрыгнул из кабины
и сразу попал
в руки девчонкам. Они ухватились за руки, за полы пиджака; старшая повисла на
шее, уцепившись
сзади, а Дарьюшка протянула руки:
- Хоцю на луцки, хоцю на луцки!..
Заварзин поднял ее на руки и услышал в избе сватьины причитания.
- Баба воет, - объяснила Дарьюшка. - Ты усол - она воет...
- Сейчас, - сказал Заварзин. - Поиграйте пока...
Он вошел в избу и, не обращая внимания на соседских старушек, поднес сватье
кулак:
- Видала? Еще раз услышу - не возьму! Одна тут останешься!
Старушки разом умолкли, моргали вытаращенными глазами и дыхнуть боялись.
Сватья тоже
оборвала вой на середине своей причети и замерла с открытым ртом.
- Хватит нервы трепать! - добавил Заварзин. - Все! Пикнешь еще - так тут и
будешь... Чтоб
про сиротство больше не слышал!
- Ой, что ты говоришь-то, Василий? - испугалась сватья. - Одну не оставляй!
Я ведь с ума
сойду, одна-то!
- А ты своим воем и меня, и ребятишек с ума сведешь! - отрезал Василий
Тимофеевич. -
Грузиться надо! Машину пригнал...
- На ночь-то глядя... - начала было сватья, но прикрыла рот.
- Нельзя здесь больше оставаться, - тихо проговорил Заварзин. - Ребятишкам
тяжело; стены
эти...
Он вышел на улицу и сообщил девчонкам, что сейчас они будут грузиться и
поедут. Дети
обрадовались, в печальных глазах мелькнул маленький отблеск восторга. Дарьюшка
запрыгала на
одной ножке.
Заварзин постоял с шофером у калитки, покурил, дожидаясь грузчиков. Пришли
два
уполномоченных с Твердохлебовым и начали выносить вещи на улицу. А вещей-то, по
стремянским
масштабам, и было, всего ничего, кроме детских кроваток, зыбок да ребячьей
одежонки. Был, правда,
сватьин сундук, бог весть чем набитый, изъезженный снегоход "Буран" и машина,
когда-то подаренная
Заварзиным и тоже почему-то неисправная. Василий Тимофеевич покопался в моторе,
но так и не завел
ее. Пришлось брать на буксир. Тем временем мужики сделали сходни и начали
заводить двух коров.
Коровы ревели, упирались, таращились на людей набухшими кровью глазами, и
собравшиеся старушки
тихонько плакали. Годовалого бычка и теленка со свиньей пришлось затаскивать
волоком. Потом из
плах соорудили загородку в кузове и погрузили вещи. Сватья вышла из избы
последней, с
поскребышком и иконой на руках. Присели перед дорогой кто где, и даже слегка
возбужденные
ребятишки притихли. Заварзин все поглядывал на улицу: должен был приехать
Сергей. Не то всех
ребятишек в "Волгу" не усадишь, тесновато будет, а в Тимофееву машину на буксире
сажать опасно...
- Я хоть с соседями-то попрощаюсь? - пугливо спросила сватья.
Заварзин молча взял с ее рук девчушку. Та с любопытством выглядывала из
ватного одеяла и
ворочалась, стараясь высвободить ручку.
- Что ты ее завернула-то эдак? - сердито спросил Заварзин. - Не зима же...
Ну-ко, давай ручки
вытащим! Вот так!
Девочка взмахнула вольной рукой и немедленно засунула свои пальчики в рот
Заварзину.
Старшие девчонки окружили их, наделали из пальцев "коз" И стали "бодать"
последыша. Дарьюшка
прикосолапила к Заварзину и осторожно пропихнула головку под его руку...
Соседи провожали их тихо; сватья прощалась с оглядкой и шептала,
предупреждала своих
подружек, чтобы не плакали.
- Не любит он, уж молчите...
- Ишь, сам хоть бы слезинку уронил и другим не дает, - ворчали старушки. -
Крепкосердый,
должно быть, сват-то у тебя... Ой, достанется тебе, девка.
- Дак теперь жизнь такая у меня, - косясь на Заварзина, шептала сватья, но
из-за глухости -
громко. - Раз горе такое - как скажет. Ведь без него-то как? Эдакая орава...
Сами-то упокоились, а
нас мучиться оставили.
Заварзин не выдержал: похоже, назревал всеобщий рев. Жалость выплескивалась
через край.
- Ну все, хватит! - приказал он. - Садись в машину!
Сватья расцеловалась со старушками и потрусила к "Волге".
В это время подъехал Сергей. Детей рассадили в две легковушки, меньших
обложили подушками,
чтобы не бултыхало на разбитой дороге, но тут заволновалась старшенькая:
- Ой, а рассаду-то, рассаду! Ведь уж взошла хорошо и большая...
- Некуда рассаду, - вздохнул Заварзин. - Да и темно уже...
- Мама посеяла, - тихо сказала старшенькая.
- Пойдем, где она? - Василий Тимофеевич покружился по двору, нашел ящик. -
Раз мама
сеяла - пускай растет.
Они стащили половики с парника, завернули пленку и стали копать рассаду.
Одного ящика не
хватило даже на капусту, а еще двести корней помидоров... Заварзин вернулся во
двор и увидел возле
ворот красный "Москвич". Катя Белошвейка уговаривала Сергея пересадить к ней в
машину двух
детей.
- Нам не тесно, - сказал Заварзин. - Уезжай, Катерина. Я тебя не просил
помогать, уезжай.
Ребятишки таращились на них, и сквозь задние стекла белели их настороженные
лица.
- Дождешься от тебя, - Катерина блеснула глазами. - Ты с ума сошел, Василий.
Ты детей взял,
а за ними уход...
- Все! - отрезал он. - Это мои дети, управлюсь!
Прихватил пару ящиков и направился было в огород, но вернулся, опустил
голову.
- Если можешь, увези рассаду... Валя сеяла, пропадет.
- И за это спасибо, - бросила она и взяла из его рук ящики. - Хоть рассаду
доверил.
Наконец все собрались, расселись по машинам, и Заварзин махнул рукой шоферу
грузовика.
Гомонящие ребятишки разом стихли, кажется, дышать перестали. Только Дарьюшка
закричала:
- Поехали! Поехали! Ула-а!..
Василий Тимофеевич обернулся. Девчонки стояли на заднем сиденье на коленях
и, сомкнувшись
головенками, смотрели сквозь стекло на уплывающий дом...
Чтобы согреться, Иона бегал вокруг мертвяка, часто спотыкаясь о трос, и не
чувствовал боли, пока
не увидел в кровь разбитые пальцы на ногах. Однако согреться так и не смог, хуже
того, обвязывая
порванной рубахой ступни, понял, что не высидеть ему ночи на голом берегу:
стоило лишь на минуту
остановиться, как начинался жгучий озноб и трясучка. Тогда он вспоминал, что
где-то рядом проходит
дорога - гладкая, накатанная полевая дорога вдоль берега, по которой они в былые
времена
ребятишками играли в "поп-гонялу". По ней не то что босиком - боком катись.
Иона кое-как забинтовал раны на ногах, ступил в сторону от мертвяка и тут же
потерял его из
виду. Опустившись на четвереньки, он стал щупать землю руками, боясь пропустить
в темноте колеи, и
скоро впрямь наткнулся на дорогу. Только давно неезженная дорога уже заросла
травой, покрылась
муравьиными кочками и кротовыми ходами, однако все, же просматривалась далеко
вперед. Он
побежал неторопко, трусцой, постепенно разогреваясь и набирая скорость. Он
старался не думать, что
впереди целая ночь такого бега, а под утро станет еще холоднее, поэтому
вспоминал, как играли в
поп-гонялу.
Сейчас Иона трусил по знакомой дороге и чувствовал одышку, хотя пробежал
всего с километр.
Воспоминания привычной ребячьей игры, в которой запросто покорялись и бревна в
запани, и
расстояния, почему-то теперь сбивали дыхание, ослабляли мышцы - видно, слишком
велик был
контраст, и он, сегодняшний, казался себе грузным, неповоротливым, бестолковым.
Над такими в
детстве смеялись, таким было тяжко жить среди мальчишек. А хочешь стать своим,
наравне со всеми
- сгоняй жир, тренируйся, выкладывайся. Пусть даже не выходит на первый раз,
пусть отстал, но беги
до конца, падай полумертвым, и тогда кое-что тебе простится. Такова мудрость и
великий смысл
ребячьей игры...
В какой-то момент Иона заметил, что не глядит под ноги, не выбирает путь, но
и не спотыкается:
ноги начали узнавать дорогу. Он сбежал с пригорка, и низинка показалась
знакомой, однако пока не
врюхался в длинные лывы, не мог узнать ее. Когда из-под ног полетели грязь и
брызги, он вспомнил и,
вспомнив, замедлил шаг.
Это здесь было то самое поле в двадцать гектаров, на котором овес ушел под
снег. Это здесь вся
Стремянка от мала до велика по щиколотку бродила в раскисшей земле и руками
срывала колосья...
Дорога то уводила Иону в поля, то выходила на самый берег, и он незаметно
для себя привык к
бегу, к ночному сумрачному лесу и кустарникам по обе стороны. Он забыл о холоде,
потому что
разогрелся уже до пота, и лишь мокрые, деревянно шуршащие на ходу брюки
напоминали о всем
происшедшем. Наверное, он так бежал бы и еще, пока не кончится дорога, однако в
очередной раз,
когда колеи вплотную приблизились к реке, вдруг увидел на другой стороне огни,
много огней. Это
было так внезапно, что он остановился, теряясь в догадках.
Иона точно знал, что выше по реке километров на двадцать нет ни одной живой
деревни. А тут
светилось целое село - фонари на столбах, какие-то прожекторы и окна. Ожгла
мысль, что он
заблудился и ноги привели черт-те куда. Не мог же он пробежать двадцать
километров.
Дальше он двинулся шагом, разглядывая дорогу и реку. Река в этом месте была
узкая, зажатая с
двух сторон материковыми берегами, и приближающиеся огни, казалось, висят над
самой водой.
Поравнявшись с ними, он попытался рассмотреть дома или хотя бы общий контур
деревни, но яркий
свет слепил и заметны были только отдельные крыши. И крыши эти казались
незнакомыми.
Ниже всех огней, у самой воды, он увидел костер: красноватое пламя маялось
под ночным бризом
и отражалось в реке. "Там же люди! - осенило его. - Раз костер горит..."
- Эй, кто-нибудь! Люди! - крикнул он.
Голос на реке показался громким и звучным. Кто-то ходил у костра - свет его
на миг заслонился.
- Дайте лодку! Перевезите!
- Кто там? - спросил невидимый человек.
- Да я это, я! - обрадовался Иона. - Заблудился!
Он ждал затаив дыхание. На той стороне брякнула цепь и через минуту
заскрипели уключины.
- Навезли вас, бичей, - ворчал человек в лодке. - Нажретесь и дурью маетесь
по ночам...
Хозяева, в бога мать... Как щенят бы вас, камень на шею...
Иона дрожал от радости, как недавно от озноба.
- Это какая деревня? - спросил он. - Как называется?
- Во, - выругался мужик. - Ты откуда такой? С Запани, что ли?
- Я из Стремянки! - закричал Иона, хотя лодка уже была рядом. - Из Стремянки
я!
Расставив руки, он подождал лодку, вцепился в ее нос и неловко полез через
борт.
- Опрокинешь! - прикрикнул мужик. - А чей ты, из Стремянки?
- Заварзин, - сказал Иона. - Василия сын...
- Какой Заварзин? - оживился мужик и перестал грести. Лица его не было
видно, только
светлеющее пятно.
- Иона я, большак.
Брошенные на воде весла тихонько шевелились сами собой, ледку несло вдоль
берега. Мужик
сидел, опустив руки.
- Убили, значит, Тимофея-то? - спросил он наконец. - Вместе с женой,
значит...
- Убили, - ощущая резкий озноб, вымолвил Иона.
- Осиротили детей, сволочи, - мужик достал портсигар, зажег спичку, и при ее
мимолетном
свете Иона увидел лысеющего человека с тяжелым лицом. - Что с ребятишками-то
решили?
- Не знаю, - признался Иона.
Мужик несколько раз глубоко вздохнул, затянулся папиросой, освещая лицо,
однако Иона так и не
узнал его. Лодку развернуло носом к деревне, огни пропали за спиной, и лишь
запечатленные зрением
пятна их стояли в глазах. Мужик резко выплюнул окурок и решительно взялся за
весла.
- А что тебя носит-то здесь? - с прежним недовольством спросил он. - Дома
горе такое...
- Намок я, заблудился, - пробормотал Иона. - Это что за деревня?
- Яранка...
Иона привстал, качнул лодку.
- А огни? Ведь тут и нет никого...
- Погляди теперь, нет! - зло ответил мужик. - Наехали, паразиты...
И замолчал, громко сопя и взбуравливая веслами воду. А Ионе хотелось
говорить, рассказывать,
только он не знал, с чего начать. Лодка ткнулась в берег у самого костра, так
что брызги попали на
угли.
- Ты что же, мокрый насквозь? - вдруг спросил мужик. - Рваный какой-то...
Грейся давай!
Замерз?
Иона прильнул к огню, мгновенно окатившись паром, затем сел на пустой ящик и
вытянул ноги.
Повязки где-то слетели, но ссадины уже не кровоточили.
- Как ты считаешь, бог есть? - спросил Иона.
- Чего? - недобро протянул мужик.
- Бог, говорю, есть?.. Он спас меня сегодня. В запани чуть не утонул...
Теперь вот ты на берегу
очутился.
- Сам себя спас, - буркнул мужик. - Если б по воле божьей, так бы не
изгваздал костюм-то...
Только теперь Иона разглядел, что пиджак и жилет изорваны в клочья, из дыр
на плечах торчал
рыжий ватин. Светились белые колени. Мужик примкнул лодку.
- Чего тебя в запань-то понесло?
- Выпил я... А потом утопиться хотел, - признался Иона. - Ну, не то чтобы
специально...
- Дурак, - прорычал мужик. - Горя отцу мало?! Если свою жизнь не жалеете...
- Говорю же, по бревнам побежал, да и... Лес-то какой пошел? Значит, не
смерть мне...
- Вставай, пошли в избу! - приказал он. - Утопленник... Бегом!
Иона бежал, словно по битому стеклу; болели ноги, спина, жгло исцарапанный
живот. Яранку
было не узнать. При свете фонарей он увидел с десяток брусовых срубов на месте,
где стояли
деревенские избы, выведенное под крышу каменное здание с пустыми проемами окон,
и куда ни глянь
- поддоны с силикатным кирпичом, кучи досок, железобетонных панелей,
бетономешалки и стальные
конструкции.
Мужик подвел его к сгоревшей избе, посредине которой стояла русская печь,
велел обождать, а
сам пошел сквозь крапиву, лопухи и нагромождение обгорелых бревен. Долго рылся
там, шуршал
углем и, вернувшись, бросил к ногам Ионы опорки от старых пимов.
- Обувайся... А то на другой конец топать: стекла, гады, набили - не
ступишь,
Иона надел опорки, однако мужик уходить не спешил.
- Вот моя изба, - сказал он глухо. - Печь вот. На ней я и родился. Мать всех
нас на печи
рожала... Ничего, нич-чего! Заплатят!
И пошел вперед, словно забыв о своем спутнике.
Окна избы старика Ощепкина были закрыты новыми, белеющими в темноте
ставнями. Дед с
бабкой не спали, видно, поджидали кого-то. Ощепкин впустил их во двор, но только
в избе увидел, что
пришли двое, и, увидев, нисколько не удивился, даже не спросил, кто, откуда и
почему такой мокрый и
оборванный. Иона последний раз встречался со стариком лет пять назад, и ему
казалось, что Ощепкин
не узнает его. Старуха, едва глянув на Иону, тут же открыла сундук и достала
белые кальсоны и
длинную белую рубаху, подала:
- Переоденься-ка, сынок, продрог, поди...
Иона переоделся, а Ощепкин набросил ему на плечи тулуп и, посадив за стол,
подал кружку с
горячим сбитнем.
- Ты хоть узнал меня, дед? - хлебая и обжигаясь, спросил Иона.
- Да как же вас не узнаешь? - вздохнул старик. - Если ночью да с шишками
приходит человек,
известно чей... Намедни отец твой такой же явился, нынче сын...
Мужик вышел на улицу, а Иона полез на печь. Возле порога лежала его одежда,
скомканная, как
змеиный выползок.
- Я не дрался, - сказал Иона, укрываясь тулупом. - А это что за мужик?
- Да ваш, вятский... Тоже ходит, мается, места не найдет.
Рубаха пахла свежевыстиранным, высушенным еще зимой на морозе бельем. Иона
пригрелся,
ощущая, как блаженное тепло разливается по телу и притупляет боль, закрыл глаза
и спросил:
- Слушай, дед, а бог есть или нет?
- Я, паря, не знаю, - покряхтел старик. - Тоже сомнение берет: есть - нет?
Сколько уж
смерти прошу - не дает. А кому жить охота - тому смерть посылает... Прости,
господи!
Он не видел, как вернулся с улицы мужик, услышал его голос:
- Ладно, спи... Завтра на мотоцикле отвезу. Что ноги-то бить?
Иона вздрогнул:
- Ты погоди, погоди! Я здесь побуду, полежу немного... Я ведь тоже на печи
родился.
Невидимый старик бродил по избе и тихо, раздумчиво говорил:
- Что народу не хватает? Что эдакая канитель? Строят да жгут, строят да жгут
- не поймешь
нынче...
Дети были накормлены, умыты, уложены в постели, и все, что можно постирать и
вымыть,
постирано и вымыто. Но Катерина сняла с веревки подсохшее белье и взялась
гладить. Заварзин молча
подошел и выключил утюг.
- Хотела, чтоб на завтра меньше... - начала было она и осеклась.
- Поздно уже, - сказал он, хотя на улице было светло и лишь чуть начинал
синеть весенний
вечер.
- Там у меня в машине...
- Я исправил, - сказал Заварзин. - Фары не горели.
Она покивала головой, огляделась, словно припоминая что-то, и пошла к двери.
Заварзин
подождал у окна, когда Катерина сядет в машину, и поднялся наверх. Он хотел
заглянуть к детям в
комнату, но увидел старца, с баульчиком и фонарем в руках, тяжелая доха
прижимала к земле.
- Куда ты, Семеныч? - шепотом спросил Заварзин.
- Пойду я, - сказал Алешка. - У тебя теперь есть за кем ходить, пойду. Я бы,
Василий, с
ребятишками поводился, да силы не те, какой из меня помощник? Пойду. К своим
пойду. Должно
быть, помру скоро, пускай они и хоронят. А то у тебя здесь ребятишки, напугаются
еще...
Заварзин взял из его рук баул, подхватил под руку и повел по лестнице вниз.
- Брательника с кумом во сне видал, звали, - сказал он внизу. - Приходили за
мной. Будто мы
на Пижме-то березовый сок пили, ребятишки еще будто. Они мне березку подсочили,
а сами дальше
пошли. Я пью, а сок-то сладкий-сладкий, да эдак бежит хорошо... Брательник-то с
кумом кричат мне и
эдак рукой машут, подзывают... Пойду. Пойду березового соку попью. Давно не
пивал...
Они вышли на крыльцо, но Алешка вдруг сел на ступеньки, подвернув под себя
полу дохи.
- Ты меня послушаешь, Василий? - спросил он. - Сядь со мной и послушай. Я
вот помирать
собрался, а боюсь. Пока живой-то - не страшно, как-нибудь совладаю с собой. Но
помру когда и -
все. Придут и заберут мою душу... Ты не знаешь ли, Василий, как их провести-то
можно?
- Кого? - спросил Заварзин.
- Да архангелов, - серьезно сказал Алешка. - Когда они по мою душу придут.
Пока жил,
думал, ничего! А собрался помирать, душу жалко... Ведь они с ней что захотят, то
и сделают. В огонь
бросят - ничего, боюсь, мучить станут.
- Ты не думай об этом, - сказал Заварзин. - Жизнь у тебя худая была, какие
там грехи за
тобой?
- Ты же про меня, Василий, ничего не знаешь, - зашептал старец, отыскивая
глазами лицо
Заварзина. - Никто про меня не знает. Я ведь сколько народ-то обманывал. У
министра-то, у
Столыпина, я не был. А каравай-то, который общество дало, по дороге с товарищем
съел. И в
Германии-то я тоже не был... И церковь я зажигал. Грозу подождал, облил купола
керосином и спичку
сунул. В церкви-то ведь твой прадед сгорел, Степан-то... Ты уж меня прости. Кто
мне еще более
простит-то?.. Раньше как бывало: покается человек и снова живет. На том и
держался народ. А я тебе
перед смертью каюсь.
- Я же не поп, грехи-то отпускать, - проговорил Заварзин и привстал: возле
ворот остановилась
машина, во двор вошел Сергей.
- Ты мне Степана только прости, - прошептал Алешка. - Я за него прошу... За
остальное уж
как-нибудь. Я обведу их, архангелов-то, если придут. Я же хитрый. Они мою душу
поищут...
- Я тебе гостя привез, - сказал Сергей и кивнул на калитку. За ним входил
Иван Малышев.
Старец суетливо поднялся, подхватил баульчик с фонарем и застучал ладонью по
ступеням,
отыскивая клюку.
- Где Иона? - спросил Заварзин.
- А вот у гостя спроси, - Сергей подал Алешке палку. - Он тебе много чего
расскажет... Жив
твой большак, жив.
- Здорово были, - пробурчал Малышев и встал у крыльца, широко расставив
ноги. - Я к тебе
пришел, Тимофеич...
- Вы тут разбирайтесь, а я пойду, - Алешка нащупал клюкой дорогу. - Только в
какую
сторону-то - покажите.. Совсем уж темно стало и керосину нет...
- Сережа, проводи Семеныча, - сказал Заварзин. - Только из рук в руки...
Понял?
- Сам... Сам пойду! - старец поднял клюку. - Не найду, думаете? Найду!
Нечего меня по
рукам таскать! Хватит! Сам!
Сергей отобрал у него баул, взял под руку и повел к воротам.
- Тимофеич! Ты наш депутат! Тогда скажи мне, что творится?! - Иван сел на
крыльцо,
выругался.
- Ребятишек разбудишь, тише. - Заварзин прикрыл дверь. - Окна одинарные, в
избе все
слыхать.
Иван глянул на окна дома, понятливо сбавил тон.
- Скажи, какого хрена?.. Ты посмотри, что они делают! Ты в Яранке давно был?
Видал, как они
пашут? Видал?
- Не видел...
- Поехали, я тебе покажу! - опять закричал Иван. - Болото делают! Пятнадцать
гектар в сутки!
По плану!
- Погоди, Иван, - Заварзин опустился рядом. - Куда же я сейчас поеду?
Погоди, не могу.
- Чего годить-то? Ждать, когда они все изнахратят? Нет, я ждать не буду! Я
за тобой пришел.
Идем, мы им устроим! Хозяева, в бога мать...
- Вдвоем-то мы ничего не сделаем, Иван. Посмеются, и все...
- Ну и сиди тогда! - Иван вскочил. - А я пойду, заведу бульдозер и эту
контору к чертовой
матери! Лучше в тюрьму сяду, чем смотреть на такое!
- Завтра у моего поскребышка именины, - сказал Заварзин. - Год исполняется.
Ты приходи...
- Именины? - возмущенно спросил Малышев и отвернулся. - Нашел время гулять.
- Приходи. Я утром пойду гостей звать, а ты так приходи, сам. Именины дело
серьезное. Человек
только год на свете прожил. Целый год!.. Иван, у тебя же гармонь была. Ты же
играл. Приходи с
гармонью, а то моя так и лежит порванная...
Заварзин обнял его за плечи и ощутил, как вздрогнула спина под рукой и
затряслась, сгибаясь и
каменея. Руки и лицо Малышева были измазаны черной землей, грязные потеки ее
засохли на шее, а
косой шрам от виска и до ключицы, побагровев, в сумерках казался свежим,
кровоточащим.
- Не плачь, Иван, - попросил Заварзин. - Увидит кто...
И сам почувствовал, как сдавило горло и невозможно уже дышать, не
всхлипывая. И моргнуть
страшно...
- Мы ведь с тобой такое... - сказал он, - такое пережили... И сейчас
переживем, не плачь.
И заплакал сам.
Темная дырочка уха без ушной раковины на голове Ивана смотрела как пулевая
пробоина.
27.
И эта страшная рана зажила, хоть и ослепила медведя, сделала неспособным
жить в одиночку,
одному добывать пищу.
Теперь можно было полагаться на обостренный слух, на обоняние и еще на
своего поводыря.
Около месяца, пока он, почти обездвиженный, лежал в трущобах на берегу ручья,
собака кормила его
тем, что добывала у людей. Но когда ей не удавалось зарезать даже ягненка, она
приносила пищу с
помоек - плесневелый хлеб, тухлую рыбу и кости. Случалось, что он, как щенок, ел
ее отрыжку...
Потом, когда медведь начал подниматься, они быстро научились охотиться
вдвоем. Дог находил
лосиную матку, которая отстаивалась днем на чистых болотах, приводил его к этому
месту, и медведь
ложился в засаду. Собака заходила с другой стороны и осторожно гнала лосиху с
детенышами на него.
Путать зверей было нельзя: сорвавшись, лесная корова могла резко уйти в сторону.
Поэтому собака не
лаяла, а всякий раз появлялась на глаза лосихе в нужном месте, как бы подправляя
ее движение. Таким
образом и выводила на засаду. Первый раз у них вышла промашка - лосята с маткой
проскочили мимо
зверя совсем рядом. Медведь сделал запоздалый скачок и ударился головой о
сушину. Нужно было
угадать движение лосихи и точно определить расстояние до нее. Во второй раз он
угадал. Неожиданно
появившись перед отступающими зверями, он сшиб лосенка и вслепую бросился за
маткой, чтобы
отпугнуть ее и сбить желание защищаться. Лосиха ушла, уводя за собой последнего
детеныша.
Затем они сделали вместе удачный набег на пасеку. Ночью собака вела его по
гарям в сторону
старых вырубок, где держались сохатые, а он вдруг почувствовал близкий запах
пчел и меда. Оставив
поводыря, он свернул на этот запах и ощупью пошел к леваде. Собака догнала его,
проводила до
прясла и встала в растерянности. Но в этот момент залаял пасечный кобель, и все
обошлось. Собака
махнула через прясло, заставила пса трепетать перед ней, и пока лишенный воли
охранник елозил на
спине перед сильным противником, медведь проник
...Поділитися у соцмережах