Жанр: Драма
Рой
..., худородной
земле. Вон сколько народу сорвалось по округе! Стоит выйти на тракт - едут кудато
люди. На
машинах, на тракторных санях, на телегах с коровами в поводу. Будто идет одна
огромная лесопосадка,
где прореживают не лес, а деревни, выдергивая слабые и больные. По законам
природы - понятно,
по-человечески жалко и даже страшно...
Всяко думалось Вежину, пока сажал он деревья. И тут же, на лесопосадках,
нашлось спасительное
занятие для села - пчеловодство. Дело в том, что гари на следующий же год после
пожара сплошь
зарастали кипреем. С июня и по август колыхалось розовое море цветов-медоносов.
Сначала с ним
боролись, поскольку кипрей заглушал саженцы, не пропуская света. Борозды с
посадками заставляли
обкашивать, хотя это было неразумно и неестественно. Природа ничего не делала
зря, травы пестовали
молодые деревца, прикрывая их летом от зноя, а зимой от стужи, но человек попрежнему
считал, что
он облагораживает природу, а лесхоз в частности - рукотворный лес. Окультуренные
посадки
выгорали на солнце, и тогда их дергали и снова засаживали. Напрасный труд был
хорош только одним
- заставлял думать. Однажды, махая косой, Вежин увидел пчел на кипрее. Пасек
тогда еще не
держали, а значит, это были одичавшие пчелы - чей-то рой, поселившийся в
шелкопрядниках. Он
бросил косу и стал следить за ними. Искать долго не пришлось: борть оказалась
тут же, в обгоревшем
кедре. Дома Вежин соорудил роевню, взял с собой сыновей и принес с гарей первую
свою пчелиную
семью вместе с двумя ведрами меда в дотах. Потом он ходил по Стремянке и угощал
всех медом.
Агитировать не было нужды, мед говорил сам за себя...
И с той еще поры Заварзин отнесся к этому делу недоверчиво. Правда, он
вместе со всеми съездил
в соседнюю область, купил там десять колодок, отдав за них нетель, начал сам
мастерить ульи, увлекся,
скоро обучился всем премудростям, но отмахивался:
- Мед он что... Его же к чаю только, да медовушку поставить.
- Мед, Тимофеич, это первородный продукт на земле, - доказывал ему Вежин. -
Это продукт
дикой природы. Изначальный ее плод. Сначала бывает цветок с нектаром, и лишь
потом плод.,
Понимаешь? Хлебопашества еще не существовало, а мед уже был!.. Сейчас у нас тут
природа в
первобытном состоянии. Мы будто всю историю заново переживаем! Мед почему и
сладкий, что это
самый первый продукт с земли!
- А потом что? - тускло спрашивал.. Заварзин. - Сладкого поешь, только
аппетит собьешь.
Брюхо-то пустое... Да и после сладкого на горькое-то не особенно тянет.
Ненадежное это дело,
временное.
- Нам бы хоть временно! - горячился Вежин. - На ноги встать, ребятишек
выучить. Мои оба в
институте!
- Выучить, это хорошо... Но ведь и время когда-нибудь кончится, ребятишки
выучатся. А от
сладкого отвыкать, сам знаешь. После леспромхоза-то как было?.. Навряд ли
отвыкнешь. Мед, он,
говорят, только к заднице льнет. Больно уж легкий, легко достается.
В ту пору, когда Стремянка на глазах уже в который раз начала оживать,
Заварзин много говорил
и спорил с Вежиным. И Вежин соглашался с ним: конечно, мед - продукт легкий,
дармовой, как
непаханый и несеяный лес. Да, человек становится нахлебником у природы, когда
только берет у нее
дармовое, малым трудом. Это верно, что хлебопашество - самый честный труд,
который не
развращает человека, а привязывает его к земле и органически соединяет с самой
природой. Но ведь
Стремянка - эти вятские переселенцы - так уже настрадалась от земли, так
намытарилась на ней, что
ложка меда никак не сможет испортить бочки дегтя. Люди заслужили лучшей доли! В
конце концов,
устали жить далекими целями. И человеку нужна маленькая сегодняшняя радость.
Человек не может
ждать триста лет, когда вырастет лес. Только ворон, питаясь падалью, смог бы
прожить столько, но
ворон не сажает лесов. Он просто жрет падаль.
Все эти споры и размышления неожиданно оторвали Вежина от привычных дум.
Родила земля -
кормились хлебом, был лес - жили за счет него, а теперь появился мед, значит,
медом будем сыты?
Неужели невозможно вырваться из этого круга? Неужели до скончанья веков человек
так и
останется полностью зависимым от случая, как сейчас зависим от погоды, от земли
и даже от какой-то
ночной бабочки, способной опустошить жизненное пространство человека, разорить
его обжитое
место? Невероятно! А если спасение человека в техническом развитии?! Но ведь и в
нем человечество
остается зависимым, поскольку черпает все у природы. К тому же развитие техники
избрало почему-то
порочный путь, ибо любое открытие и изобретение прежде всего рассматривается как
возможное
оружие. Нельзя ли сделать из этого дубину и как можно проще и дешевле убить себе
подобного? Во все времена даже самому кровожадному из людей было противно
разбивать черепа, от
неестественности этого труда вздрагивала даже душа убийцы. Но теперь, при
нынешней-то технике, и
не нужно смотреть в глаза жертве и видеть кровь. Нажал кнопку и одним махом
заживо сжег миллион
себе подобных! И вроде спокойно черной душе врага человечества, потому что
убивал-то не руками -
технократическим разумом, воплощенным в металле!
Не вдумываясь в это, можно спокойно жить и сажать лес.
Единожды увидев, как древнейшее существо - пчела ползает по цветку, Вежин
уже не мог не
думать о ней. Стоило только представить ее независимой, не принадлежащей
человеку, созданной
природой совсем для другой цели, а в пчелиной семье увидеть самостоятельный и
совершенный
организм, стоило лишь однажды понять это, как у жизни появился совсем иной
смысл. Пчелу не
хотелось называть насекомым, ибо это унижало ее положение в природе,
приравнивало к
кровососущим паразитам и к тем ночным бабочкам сибирского шелкопряда. Наверное,
человек давно
увидел ее выдающуюся роль в природе и вроде бы приручил, сделал из нее раба. Но
и сам того не
заметил, как стал впитывать ее опыт. Видимо, человек потому и стал человеком,
что начал учиться
у природы. Уподобясь пчеле, стал собирать "нектар" - самую сладость познания.
Ведь это уже историей доказано, что человек возле пчел становится спокойнее.
Вежин объяснял
это тем, что их размеренный ритм жизни передается окружающему, как радиоволны;
поэтому жизнь на
пасеке не терпит суеты. А добро и мудрость? А долгожительство? Человек, ощутив,
какую угрозу его
существованию несет развитие холодного разума, сам того не подозревая, потянулся
к своему
первородству. Современное увлечение литературой о природе и животных, вспышка
всеобщей любви к
ним, иногда неестественная, когда собаку любят больше, чем ближнего своего? Все
это говорило о
неутоленной потребности. А если существует потребность, нужно искать форму ее
воплощения.
Человеку, оторвавшемуся от природы, в один прекрасный момент станет необходимо
проверить свою
логику, сличить свои нравственные нормы с эталоном. От всевозможных моралей, от
множества
наставлений, как надо жить, человечество потянется к первоисточникам - к своей
историй и природе.
Не зря пробудился интерес к народной медицине, к древним ремеслам и даже к
языческим религиям
Востока. Пока еще человек блуждает, мечется в поисках эталона. Но есть уже
первые ласточки этого
поиска. Захваченный своими выводами, Вежин искал подтверждения в литературе и
нашел: в США
есть "Рочестерская гильдия", где живут и работают мастера народного искусства.
Правда, пример был
не совсем удачный, "гильдия", построенная по учению Гурджиева, преследовала цели
только
внутреннего равновесия. Но все равно эти люди ушли в природу, как когда-то
уходили в монастырь.
Теперь для Вежина было мало организовать совхозное пчеловодчество на
стремянских гарях и тем
самым, построить наконец надежную жизнь. Он думал создать пчеловодческую
республику, где будет
царство пчел и царство естества, запрещающее машины, химикаты и все
искусственное. Сама
судьба этого края подсказывала сделать здесь заповедную зону, где бы экономика и
природа
находились в равновесии. Почему бы не попробовать, если ученые уже соглашаются,
что надо искать
новые пути познания самого себя и природы? И вместе с развитием пчеловодства
попытаться
возродить и развить здесь когда-то утерянное единство человека и природы. Пчела
бы послужила
этаким соединяющим звеном: она бы указала направление, где собирать нектар
познания. В этом
заповеднике люди бы перестали болеть, жили бы долго, поскольку вели естественный
образ жизни.
Причем это были бы не просто пасечники, какой-нибудь колхоз из бывших лесорубов.
Сюда следовало
поселять биологов, медиков, а главное, людей, склонных к творчеству и
гуманитарным наукам, ибо
художник и мыслитель не должны отрываться от природы, как оторвались от нее
"технари". Жители
республики, обретя полную гармонию с природой, ощущали бы себя ее частью, обрели
бы растерянные
за тысячелетие качества и совершенно иначе увидели мир. Они бы занимались наукой
и искусством,
совмещая их с физическим трудом по уходу за пчелами, и это бы дало некий ключ к
знанию. И любой
человек, закончивший гуманитарный вуз, мог бы пройти здесь своеобразную
практику, оказавшись в
тишине и одиночестве. Здесь бы улегся в его голове хаос поспешно усвоенных
теоретических знаний;
он бы мог спокойно, в течение нескольких лет помыслить, поработать руками и
набраться мудрости от
постоянных жителей республики.
22.
Весть о том, что заварзинская пасека заражена губительным для пчел
варроатозом - эдаким
мелконьким, как чешуйки малька, клещом-паразитом, - мгновенно облетела все
стремянские пасеки.
Его сроду не видели, но слыхали, как в некоторых местах он начисто выкосил
многие пасеки, а
оставшиеся, уже зараженные, добили сами пчеловоды, когда начали травить клеща
щавелевой
кислотой и выжаривать его в камерах. Травили по принципу: чем больше яду - тем
лучше. И,
наверное, потому сложилось у пасечников такое мнение, что варроатоз неизлечим.
Дескать,
ветеринары и зоослужба только за нос водят, рекомендуя всякие средства. А на
самом деле наилучшее
средство - огонь. Иначе клещ с зараженной пасеки может стремительно
распространиться на все
остальные, перенесенные ветром, людьми, тем же медведем и самими пчелами - через
цветы.
Стремянские пчеловоды бросились к своим ульям, ловили пчел, рассматривали в
лупы, искали
клеща на дне колодок, куда обычно он осыпался с насекомых, но ничего не
находили. Вежин лично
проверил соседние с Заварзиным пасеки и варроатоза не обнаружил. Первый испуг
прошел. Однако
пасечники собрались на стихийный сход, вызвали из района ветеринара, пригласили
бывшего в
Стремянке Мутовкина и стали решать, что делать с пасекой Заварзина. Решение уже
имели и держали
его на устах - сжечь пчел Заварзина вместе с ульями, рамками, омшаником, а избу
и леваду, где
стояли колодки, засыпать хлорной известью. Для этой цели тут же организовали
бригаду из
добровольцев и проинструктировали по правилам санитарной гигиены. Все было
готово, лишь куда-то
исчез сам хозяин пасеки - Заварзин, хотя его пригласили на сход. Вежин пошел к
нему домой.
- Василий Тимофеич, твою пасеку решено сжечь, - заявил он. - Иначе заразятся
другие
пасеки.
- Жгите ее к чертовой матери! - отрубил Заварзин. - А мне некогда! Там
большак мой, Иона.
Вот пусть он и палит ее.
- Ты должен поехать с нами, - настаивал Вежин. - Дело серьезное, чтобы потом
разговоров не
было. Иона пасеке не хозяин. А мы тебе пасеку вернем. Если клещ не
распространится, каждый
пчеловод дает тебе по улью. Вот расписки.
Заварзин плюнул, наказал Сергею смотреть за старцем Алешкой, который все
порывался уйти, и
поехал на пасеку.
Иона, ничего не подозревая, сгребал мусор в леваде. Работал медленно, так
как болела
прокушенная догом рука. Он слышал, как подъехал грузовик с расшатанными бортами,
но навстречу
не вышел - надоело уже: что ни час, то гости, и все какие-то ненормальные. А
бригада добровольцев
человек в пятнадцать откинула борта кузова и стала сгружать мешки с хлоркой и
бочку с бензином.
Чуть позже приехал Василий Тимофеевич и сел в стороне, мрачно наблюдая за
мужиками. Наконец
Иона заметил странные действия мужиков и подошел узнать, в чем дело.
- Таскай ульи в омшаник, - сказал ему Заварзин. - И пошевеливайся! Как
сожжете - домой
иди. Нечего тут...
- Сожжете? - не понял большак. - Ты что, батя? Рехнулся?
Между тем мужики вошли в леваду и начали стаскивать ульи вместе с крышками,
бросая их в
зимовнике прямо на пол.
- Вы что делаете?! - закричал Иона и заметил возле грузовика Мутовкина. -
Мутовкин! Это
что за произвол?
- А ничего! - отрезал Мутовкин. - Развели заразу на пасеке, так отвечайте.
Дело
государственное. Племенной совхоз им строить... Клеща разводить, что ли?
- Ты что, Мутовкин? - Иона сжал кулаки. - Да я тебя...
- Садись в машину, домой поедем! - прикрикнул Заварзин. - Тимка-то не
вернулся до сих пор.
Надо ехать искать.
Однако Иона бросился в леваду, к мужикам. Заварзин-отец махнул рукой и
умчался в Стремянку.
А сын бегал от одного мужика к другому, просил, требовал, грозился, но его
словно не замечали.
Братья Забелины и вовсе чуть с кулаками на него не набросились, вытолкнули из
левады и пригрозили
"навешать", если будет дергаться. Иона сначала рот раскрыл от такой наглости, но
потом схватил
грабли и огрел одного из братьев по спине. На Иону навалилось сразу несколько
мужиков, схватили за
руки, свели со двора и усадили на бревна. Подвыпивший Барма достал бутылку
водки, раскупорил и
протянул:
- Ну-ка, ну-ка, Вань, тяпни! Помогает! От горя помогает! Один врач мне
говорил..
Иона отпихнул его руку и обмяк.
- Да брось ты, брось! - попытался успокоить Барма. - У меня вон трактор
отобрали, а я гуляю!
А чего не гулять?.. Вань-Вань, поехали с тобой в Японию? Слышь, там девки
красивые! По телевизору
видал! Во девки!.. А хошь, я хебе пчел дам? Хошь, прямо сейчас полсотни колодок?
Мне что, жалко?
Возьми! Возьми!
Иона сидел, опустив руки между колен, и ничего не слышал. Добровольцы,
разрезав мешки с
хлоркой, начали посыпать двор и леваду. Работали быстро, поторапливали друг
друга, словно пришли
сюда воровать или грабить. На сходе аж кипели от возмущения, тут же пыл чуть
прошел: хоть и
решили, и надо, но жаль своими руками губить добро.
Скоро двор побелел, а мужики стали швырять хлорку на крышу, под крыльцо,
трусили на стены,
подоконники и даже в печь. Все по тому же принципу: чем больше, тем лучше. У
кого-то от пыли и
вони начался сильнейший насморк, кому-то ело глаза, вызывало кашель и чих, но
никто не жаловался.
Артюша увидел белый двор, засмеялся:
- Мужики, вы что? Зиму делаете?
- Зиму, зиму! - серьезно отмахивались те. - Видишь, ульи в омшаник носят?
Лучше бы
помогал!
Артюша стал помогать. Он вместе с мужиками окапывал омшаник противопожарной
полосой,
собирал крышки с колодок и относил их в склад. А когда добровольцы понесли фляги
с бензином к
зимовнику и стали наливать его в ведра, он сначала тоже бросился на помощь, но,
увидев, как мужики
обливают ульи, закричал:
- Вы что делаете, мать вашу?! Это же бензин! Я вам запрещаю!
- Да уймите вы его! - заметил разогретый работой один из братьев Забелиных.
- Будто нам
приятно...
Артюша накинулся на мужика с флягой, сшиб его с ног, окатив бензином, затем
схватил пустое
ведро и замахнулся на другого. Но его схватили, потащили к Ионе на бревна,
уговаривая по дороге не
буянить. Тем временем мужики взяли лопаты и рассредоточились вокруг омшаника, а
один из них,
соорудив факел, метнул его в распахнутую дверь.
Пламя вырвалось наружу, дохнуло так, что вспыхнул мусор, собранный Ионой, а
крыша
зимовника, показалось, аж подпрыгнула, выпустив клуб огня. Потом внутри омшаника
загудело,
застонало, как в трубе ветреной погодой. Мужики бегали вокруг огня, гасили сухую
траву, забрасывали
землей отлетевшие горящие угли. В Стремянке за историю ее пожаров каждый был
профессиональным
пожарным и с огнем обходиться умел. Иона, какой-то тихий и сломленный, забрался
в кузов грузовика
и оттуда печально смотрел на пламя. Рядом был Вежин, старый товарищ Мутовкин;
они что-то
говорили ему, хлопали по плечам, но он как будто ничего не слышал и не
чувствовал.
Когда огонь несколько утих - выгорел бензин и пылали только ульи и воск -
мужики тоже
поутихли. Исчезла нервозная расторопность, и навалилось тяжелое, тихое
беспокойство. Они стояли,
опершись на лопаты, мрачно смотрели в огонь, и, пожалуй, каждый из них переживал
то же самое, что
должен был переживать сейчас хозяин пасеки. В этот момент откуда-то выбежал
Артюша с ружьем в
руках. Он кричал, широко разинув рот, словно шел в атаку:
- Р-р-разойдись!! Постреляю!
Мужики на миг остолбенели, затем, натыкаясь друг на друга, бросились прочь.
Ведь убьет и
отвечать не будет! Что взять с дурака?.. Артюша, в одиночку расправившись с
бригадой, поднял
брошенную кем-то лопату и начал метать землю в горящий омшаник. Он тушил
самозабвенно, азартно,
что-то пришептывал, приговаривал, и блики пламени сверкали в его расширенных
светлых глазах. Все
это происходило на виду у притихших за пряслом мужиков, и они, вдруг онемев,
завороженно
смотрели на метавшегося у огня Артюшу.
- А ведь потушит! - крикнул Вежин. - Уберите его оттуда!
Братья Забелины подкрались сзади и попытались отобрать лопату, но Артюша
вывернулся и
схватил ружье, которое все время лежало на земле, под рукой. Близнецов как
ветром сдуло. Артюша
бросил еще несколько лопат земли и вдруг остановился. Он оглядел замерших у
прясла мужиков,
поднял свою одностволку и, нацелив в их сторону, попятился к столярке.
- Оборотни, - шептал он. - Оборотни...
Он толкнул задом дверь, скрылся за ней, потом резко захлопнул и припер
толстой чуркой, на
которой Заварзин тесал заготовки для ульев. Отдышавшись, залез под верстак и
стал просеивать
руками мусор. На улице уже синело от сумерек, и в столярке становилось
темновато. Артюша перерыл
все стружки, перетряс опилки и наконец отыскал еще одну пуговицу, которая попала
сюда в то время,
когда он готовился к встрече с медведем. Артюша зажал ее в тиски, обточил
рашпилем и загнал в
ствол, затем, переломив ружье, достал из кармана патрон и попытался вставить его
в патронник.
Патрон не входил даже наполовину, во что-то упирался. Тогда он вытряхнул
пуговицу и глянул в ствол
на свет. Патронник оказался намертво забит стальным шестигранным прутком...
23.
По дороге в Киров он открыл для себя странную зависимость вещей в мире и
теперь грустно
посмеивался над своим открытием. Получалось так, что все важные поступки, все
замечательные
решения приходилось вершить как бы за свой счет.
Чтобы наконец стать независимым от отца и расширить эту злополучную
квартиру, нынешним
летом ему пришлось вступить в бригаду шабашников, которая ежегодно собиралась в
университете и
под видом стройотряда ездила на заработки. Вначале натерпелся всякого дома. Ирма
о шабашке и
слышать не хотела, не понимала, считая это за глупость и какое-то ребячество.
Зачем все это нужно,
когда денег можно взять или, на худой конец, занять у отца: и он даст, поскольку
все понимает и
деньги есть. Не для роскоши - от нужды! Сергей в ответ, как всегда, говорил жене
что-то
невразумительное и потом долго слушал упреки: что в нем засел и сидит комплекс,
от которого давно
бы надо избавиться, что у него, современного человека, мозги, как у замшелого
кержака (и чему же
тогда он может научить студентов?), что жизнь надо воспринимать такой, какая она
есть, ибо какой ей
быть, диктует время, и что он, Сергей, играет роль эдакого ученого -
бессребреника, несчастного
рядового кандидата при блестящей перспективе. А он слушал и с мужицким
упрямством думал о
своем. Думал, что в тридцать-то три года уже нехорошо сидеть на отцовской шее,
уже стыдно. Ведь не
убогий же - руки-ноги есть - и не блаженный, чтобы родители до смерти кормили. В
деревне если и
не засмеяли бы, то уж никак бы не считали за серьезного мужика. Так себе, пришей
кобыле хвост.
И, увлеченный этими думами, он выложил их Ирме; ее же словно ошпарило.
- Ах, что обо мне подумают!.. Ты пойми, в деревне сейчас остались одни
кретины. Идет
естественный отбор, все мыслящие люди тянутся в культурные центры. Город выпил
интеллект из
деревни, высосал, как вампир. А тебе важно, что подумают эти бескровные
существа?
- И ты всегда так думала? - спросил Сергей.
- При чем здесь я? Сейчас все так думают и все это понимают. Только вслух не
говорят... Ты
посмотри на свою эту Стремянку. Сколько там нормальных? Они даже не умеют
распорядиться своими
деньгами, что всегда умел крестьянин. Это национальное бедствие, когда люди не
знают, как
управиться с материальными ценностями, не говоря уж о культурных.
Сергей взорвался и, как всегда в таких случаях, понес не то, что думал,
говорил не то, что хотел:
мелочи какие-то, пустяки.
- А мне бардак этот надоел! Да, надоел! - закричал он, пиная брошенные на
полу вещи. - Как
ни придешь - грязюка! Бедлам какой-то!.. В Стремянке хоть живут чисто, в избу
зайдешь -
посмотреть любо-дорого. А у нас? Другой раз и человека-то пригласить стыдно! Ко
мне студенты
приходят, понимаешь ты - нет? Стыдно!
- Ну вот, - отмахнулась Ирма. - Все свалил на быт. Я тебе про Фому, ты про
Ерему...
Вместо того чтобы поехать к отцу, Сергей отправился на шабашку, зарабатывать
себе на
независимость.
Ехать в российскую Стремянку Сергей решил еще в августе, когда ездил в
чермет разыскивать
Иону. Сначала это пришло как долг перед отцом - надо же когда-то возвращать
долги? - но однажды
неожиданно подумал, вернее, попытался ответить на свой вопрос: почему отца тянет
туда? Почему
всегда тянуло мать, которая тоже собиралась съездить и не успела - умерла. Они
ведь и родились-то в
Сибири, вятской Стремянки в глаза не видывали, казалось, и связь всякая утеряна.
Родня повымирала, а
что осталось - так, седьмая вода на киселе, даже писем не писали. Почему тянуло
многих из Сибири?
Помнится, в детстве только и слышно было - эх, поехать бы в Россию, в Вятку.
Хорошо-то как там,
господи! И речка Пижма там светлая, и на полянах ромашки растут, а в ельниках -
кукушкины
слезки... В детском сознании от всех этих разговоров возникал образ России,
похожий на сказочную
страну, какую-то землю обетованную. Казалось, приедешь туда, и исчезнет
реальность, и жизнь
начнется совершенно другая, светлая, как речка с цветочным названием. Но со
временем образ этот
растворился, даже забылся на долгое время. И вот возник, приковал внимание
настолько, что детством
повеяло, сказкой.
Но почему же его-то, Сергея, не тянет туда? Если память о своей прародине, о
земле, где
схоронены предки, передается в генах, и тоска по ней передается, и жажда
возвращения (откуда же
иначе бы взялась отцова тяга?), то почему же ему-то не передалась? Сергей
прислушивался к себе,
представлял речку Пижму и ничего не ощущал. Где уж там думать о российской
Стремянке, когда в
сибирскую не тянет, туда, где родился, где пуп резали. А ведь случалось,
тосковал по родным местам,
особенно в студенчестве. Но как-то незаметно прошло время, и перестало тянуть.
Хуже того, после
отцовских писем и просьб заглянуть в гости возникало подспудное ощущение
неприятной обязанности,
Такое, как в детстве, когда рано утром будили на покос, и каким бы ни был
сладким сон, все равно
приходилось вставать. Но можно и помедлить минуту-другую, и он медлил...
В сентябре, пока Сергей был в колхозе, Ирма должна была вернуться, но не
вернулась из
Новосибирска. Написала короткое письмо с просьбой, чтобы он подал документы на
размен квартиры.
Вначале он решил, что Ирма ошиблась, написав "размен" вместо "обмена", однако
вдумался в текст и
понял, что написано тут не о квартире - о всех их отношениях. Просто так уж
устроено, что квартира
разменивается в самую последнюю очередь, когда менять больше нечего.
"Неужто ничего не осталось? - думал он, прислушиваясь к себе и осматривая
стены. - Нет!
Осталось! Вика. Вика, доченька моя..."
Не умывшись, не сняв пропотевшей на колхозных токах одежды, он пошел в
гараж, посадил
Джима в машину и вырулил на улицу. Проезжая мимо своего дома, увидел свет в окне
- забыл
выключить, но останавливаться уже не хотел...
В этот, последний приезд в профессорский дом он лишь вечером, как-то
случайно обратил
внимание на обстановку - все те же полотна на стенах, бронза, старинная мебель,
- и то увидел ее
словно краем глаза, мимоходом. Вещи промелькнули, будто смутное воспоминание,
будто лицо
старого знакомого в толпе: ага, вы еще живы... А сама атмосфера в доме вновь
чем-то напомнила
смотрины. Опять было много народа, какие-то разговоры, беседы - о чем угодно,
только не о том, что
наверняка всех беспокоило. Здесь знали об их разрыве, похоже, много говорили об
этом, пока не было
Сергея, и вынесли решение, которое он получил в письме. Видно, поэтому и не
замечали зятя,
поскольку на "смотринах" он еще не был таковым, а сейчас уже не был. Вика целый
день не слезала
с рук, шептала на ухо стишки, рассказывала, как они с мамой катались на лодке,
ходили в зоопарк,
смеялась весело, но черные ее глазки оставались настороженными и даже
печальными.
- Давай уедем к дедушке в деревню, - заговорщицки шептал Сергей. - Поселимся
там в своих
комнатах и будем жить. А летом поедем на пасеку.
Эта мысль у него появилась еще по дороге в Новосибирск. За дорогу много
приходило шальных
мыслей. Взять Вику, будто бы для того, чтобы погулять на улице, посадить в
машину и увезти. И пусть
Ирма потом побегает. Или напиться и разогнать всех в доме. Если не разогнать, то
спросить наконец,
кто есть кто в этом обществе и с какой стати, какое имеет право решать их
судьбу. Потом все это
показалось глупостью, кроме одного - увезти Вику. Но Вика не соглашалась ехать
вдвоем, просила
взять маму с собой, дедушку с бабушкой, какую-то тетю Ларису и дядю Диму. И он
бы уговорил,
потому что Вика постепенно сокращала компанию до одной мамы, однако им мешали. В
зале, где они
сидели и шептались, словно предчувствуя заговор, время от времени кто-нибудь
появлялся. Чаще всего
совсем немощный уже дед в безрукавке, который вынимал из шкафа сапожную лапу,
смотрел на нее
слезящимися глазами, прятал на
...Поділитися у соцмережах